Starring (В главных ролях)

— Антон, ты помнишь, что завтра эфир? — звонок Шеминова вырывает Антона из уже привычного мучительного полусна. — Что? Какой эфир? Карантин закончился? — Антон, проснись! — прикрикивает Шеминов. — Онлайн программа, созвон по веб-камерам, я писал вам в общий чат. — Не читаю я эти чаты. — Господи, чем ты тогда вообще на карантине занимаешься, без чатов? — Ничем, — огрызается Антон. — Во сколько завтра, что надо делать? — Умыться и сесть перед веб-камерой в пять часов вечера. — О чём будут спрашивать? Кто там будет? — Да зайди ты в чат, блин, Антон! Вы вчетвером будете, и ведущая, естественно. О жизни будут спрашивать, о том, как проходит карантин. — Офигенно проходит. — Ну вот и расскажешь завтра. Не забудь! Антон рад тому, что, наконец, можно заняться хоть чем-то. И тому, что можно хоть как-то насолить Арсу. Он решает любой ценой не показывать своих эмоций в эфире и старательно приводит себя в «карантинно-небрежный», но очень привлекательный вид. Пусть не думает, сволочь, что я тут без него вешаюсь. В эфире Антон очарователен. Он говорит не много, к Арсению не обращается вообще, но он так сладко улыбается, что Арсений смотрит только на него. Что-то не похож ты, Шаст, на умирающего. Арсению и радостно, и обидно, что не похож. Шастун невзначай упоминает «одну свою знакомую» и Арсения подкидывает в кресле. Но он не остаётся в долгу и, осторожно подведя ведущую к нужной теме, сообщает, что недавно сделал новую татуировку. Теперь подкидывает уже Антона, и он в первый раз за эфир обращается к Арсению напрямую: — Покажи. — Не могу. Она под одеждой. Только для близких людей. «Вот сучка! Врёшь, ничего ты не сделал», — с этой мыслью Антон упорно выдерживает милую улыбку до конца съёмки. Но, едва отключившись от конференц-звонка эфира, тут же стартует видео-звонок с Димой. — Поз, привет! — Давно не виделись. — Скажи свою дурацкую идею. — Которую? У меня их много. — Ту, которая была про помириться с Арсом. — Ты был так спокоен в звонке, что даже я поверил. Профессионал, — одобрительно кивает Дима. — Ладно. Я не хотел, чтобы ты в это ввязывался. Это не лучшая идея, но другой у меня нет. — Давай! — Договорись с Ирой о фиктивных отношениях. Она так любит всю эту звёздную тусовку, что, возможно, захочет в ней остаться и без тебя. Или другую девушку для этого найди. — Объясни, Поз. — Пусть будет твоим прикрытием. Для прессы, соцсетей, мероприятий, коллег и семьи. За деньги, естественно. Ну и расскажи об этом Арсению, что всё остальное кроме него теперь просто договор. — Поз, спасибо тебе! Ты даже не представляешь, какое спасибо. — Шаст, не обольщайся, это не решение проблемы навечно. Но хоть на какое-то время. — Как у тебя получается быть таким умным, Димка? Антон улыбается, и Дима улыбается, глядя на него. Шаст так чертовски хорош с этой сияющей улыбкой, что Арсения, пожалуй, можно понять. Ему есть за что сражаться. Договориться с Ирой оказалось на удивление легко. Антона даже задело, что настолько легко. Такая любовь была. Совсем немного слёз, совсем немного возражений. Он готовился к разговору несколько дней, перебирал слова, аргументы, прокручивал в голове возможные диалоги, не спал от волнения. Зря. Похоже, Поз, как всегда, был прав — Ире гораздо важнее остаться в тусовке, считаться девушкой самого известного молодого актёра в стране, продолжать постить фотки с ним из крутых заведений и с закрытых ивентов, упиваясь завистью подруг. А ещё и получать за это деньги — предел мечтаний. Она даже не поинтересовалась толком, зачем такая сложная схема, расплывчатой фразы о новых отношениях было достаточно. Фрагмент разговора, где они договариваются об оплате, условиях и полной секретности, Антон записывает на диктофон. От Иры он едет прямо в аэропорт. Карантинные меры наконец-то смягчили.

***

Мерзкий звук домофона не утихает две минуты, а потом отбой. Никого нет дома. Антон вздыхает и садится на лавочку. Знакомая машина заезжает во двор через два долгих часа, через семь горьких сигарет. Арсений паркуется недалеко от подъезда, не спеша закрывает двери, попутно что-то пишет в телефоне и идёт к дому, продолжая смотреть в экран. Он до жути красивый и элегантный, но за эти блядские голые щиколотки и дырявые колени в питерскую промозглую весну Антон когда-то его убьёт. — Арс! — Неожиданно. Что ты тут делаешь? — Впустишь? — Нет, Шаст. — Ладно. Я привёз тебе подарки, — Антон достаёт две коробки в одинаковой упаковке, только разного размера. — Антон, я тебе уже говорил, что я не семнадцатилетняя истеричка. Я не дам тебе за подарки, ты же понимаешь? — За этот — точно не дашь, но я всё равно хочу его подарить, — Шастун протягивает Арсению маленькую коробку. — А за этот может и дашь когда-нибудь, не знаю, — отдаёт он коробку побольше. — Это не лучшая идея, но другой у меня нет. Послушаешь дома. Пока. Он разворачивается и уходит из двора. Арс падает на лавочку и судорожно срывает упаковки с подарков. Его деланое равнодушие испаряется. Он так невыносимо скучал, и ещё сильнее после того, как увидел Антона в эфире. В маленькой коробке — кольцо. Совершенно особое, оно им так понравилось и они искали такое второе в свой сумасшедший медовый гастрольный месяц, но не нашли. Первое у Шаста, а это, новое, блестящее, явно сделано на заказ. Арсений тронут и сразу надевает кольцо на палец. В коробке побольше — диктофон. Что это, зачем? Тут Арсений вспоминает: «Это не лучшая идея, но другой у меня нет. Послушаешь дома». Нет, он послушает прямо здесь. Голос Иры, что за бред? Но он слушает, слушает дальше, переслушивает ещё раз и вдруг понимает. Он хватает телефон, первая строчка избранного не изменилась, но абонент недоступен. — Чёрт! Набирает ещё раз, всё равно недоступен. — Какого дьявола, Антон! — Арсений бежит к машине, швыряет коробки на сиденье, отчаянно жмёт кнопку старта и трогается с места так, что на асфальте остаются чёрные полосы. В какую сторону он ушёл? Как давно это было? Минут десять? Я всё равно тебя найду, чудовище! Это мой город, он не будет тебя от меня прятать, не надейся! И Питер не подводит Арсения, на узком тротуаре без деревьев двухметровый Шастун виден среди прохожих очень хорошо. Попов паркуется с таким визгом, что проходящие мимо женщины отскакивают от обочины. Он вылетает из машины, даже не глядя, едет ли кто-то по соседней полосе, хватает Антона за рукав и шипит: — Быстро в машину! — Дашь мне? За подарки? — глаза Антона сверкают лукавыми искрами. — Это же ты не хочешь палиться, да? Если ты сейчас же не сядешь в машину, я дам тебе прямо на этой улице, и имел я всех в виду! — Тихо, тихо, это же я сумасшедший в нашей паре, ты забыл? Идём. И кольцо уже надел! — счастливо хохочет Шастун. Едва захлопнув дверь машины, он спрашивает. — Арс, а ты правда набил татушку? — Не поверил? Ты ради этого вопроса и примчался, признайся. Проверить лично. — Нет-нет, — вдруг пугается Антон, — я мчался к тебе не за сексом, поверь.

***

У них второй медовый месяц. Антон теперь благодарен карантину, из-за которого отменились все рабочие планы — он может на целых две недели остаться в Питере. Арсений всё равно чем-то занят — учит роль, репетирует с коллегами по Зуму, и теперь уже Антону приходится ждать его, но ему хорошо. Он понимает, что никогда и нигде в жизни ему не было так спокойно. Он лежит на Арсовом подоконнике для вдохновения, пытается читать его заумные книги, и некоторые ему даже нравятся. Читает старые стихи Арсения, и опять удивляется, опять не верит, что человек, написавший такие красивые, хоть и не всегда понятные, строки, мог полюбить его, читавшего последний стих в десятом классе. — Арс, напиши новый стих, для меня. — Для тебя или про тебя? — А в чём разница? — Про тебя уже есть, и не один, — смущённо отвечает Арсений. — Но они для меня. — Прочти, пожалуйста. — Нет! — Арсений отшатывается. Это всё равно, что вывернуть кожу наизнанку. — Ну Арс… Мне никто никогда не писал стихов. Я даже не представляю, как это. Прочти. Хоть один, прошу. Арсений думает, что всё равно Шаст давно уже у него под кожей. Чёрт, да он просто живёт там без всякой арендной платы. И Арс читает, краснея, уткнув в пол глаза, забыв про свой обычный артистизм. А о любви что ни час, то стих, Кто вдохновенно, а кто слащаво, Могут другие писать о других, Бывших ли, нынешних — но своих. А я о тебе — не имею права. А мне о тебе — немые куплеты Себе самому по ночам читать. И мантры — греховно, нельзя, запретно. А мне тебя — под гриф «Секретно», Под пароли, которые не взломать. А мне о тебе — только кнопкой Del Стирая написанное без возврата, Чтоб кто-то случайный не подсмотрел. За шаг налево — костёр, расстрел. Мы с тобой — персоны non grata. А мне о тебе — только сердца стук, Как азбука Морзе — тире и точки. Мой слог — аритмия и трепет рук. Мой стих — незаконнорождённый. Вслух Мне о тебе — ни единой строчки. Антон застывает, задыхается от пронзительной грусти и боли этих строк. Этот стих, в отличие от многих других, ему полностью понятен. Он поднимает ладонями лицо Арсения, заглядывает ему в глаза. — Арс, я люблю тебя. Мы вместе. Пожалуйста, не пиши больше таких грустных стихов обо мне. — Не понравился? — Ты шутишь? Я не слышал ничего красивее. — Ты ничего не понимаешь в поэзии, — нежно смеётся Арсений. — Я тебя люблю. — Я знаю, я только не знал насколько. Но я услышал только что. Шастун долго гуляет по Питеру, один, начиная понимать, почему Арс не хочет уезжать в Москву. Застёгивая до подбородка огромную, ещё совсем зимнюю куртку, натягивая капюшон этой куртки поверх капюшона толстовки, проклиная сырость и ветер, южный мальчик всё равно влюбляется в северный город. А потом он гуляет с Арсением и слушает, совершенно по-детски раскрыв рот и глаза, его романтичные рассказы о мостах, улицах, дворцах. И каждый день заново, ещё и ещё раз, южный мальчик влюбляется в северного мужчину. Арсений показывает Антону Питер для туристов, приехавших впервые — осыпавшуюся, съеденную временем роскошь старинных парадных, тихие закоулки старых дворов, скользкие скаты ржавых крыш, с которых открывается нереальный вид. Их прячут вечерние сумерки, им подыгрывает карантинная весна, разогнавшая и назойливых туристов, и жителей города. Стаскивая друг с друга маски, они целуются в пустых парадных и глухих подворотнях, как два подростка — и даже рассудительному Арсению не приходит в голову, что это глупо и небезопасно. А потом он показывает Антону свой Питер, не экскурсионный, не официальный, деликатно называя это эстетикой окраин, предоставляя Шасту самому подобрать ёмкий нецензурный синоним. Антону эти непарадные поездки по ебеням нравятся даже больше — он словно заглядывает в детство и юность Арсения, узнаёт его через его город. Антону нравится просто ехать с ним рядом в машине, куда угодно, и уже гораздо более модная BMW Арса безотказно глотает километры питерских дорог. Только с Арсением Антон чувствует себя так комфортно не за рулём, не зная ни маршрута, ни пункта назначения, забывая про время, про скорость, про правила и ограничения. Через несколько дней Антон всё-таки просит: — Арс, пустишь меня за руль сегодня? — Без проблем. Соскучился по машинке? Куда поедем? — На Невский. — Мы были там. — Ещё раз съездим. — Что ты задумал? — изучающе прищуривается Арсений. — Ты помнишь, что я не люблю сюрпризы? — Я уже говорил тебе, что ты зануда, Арс? — Сто тысяч раз. — Правда? — невинно округляет глаза Антон. — А я думал, что забыл сказать. Поехали. — Глаза завязывать не будешь? — Не буду. Маску только наденешь. Арсений обречённо вздыхает.

***

— Художественный, Тош, серьёзно? Кинотеатры закрыты, карантин. — Вот и славно, что закрыты. — Шаст… — Арс, я найду тебе маску с кляпом, клянусь! Просто иди за мной. Кинотеатр очевидно закрыт давно и надолго — гулкий, еле освещённый холл, пустая лестница, уснувшие автоматы без попкорна и холодильники без напитков. Но для них открываются двери — и кинотеатра, и небольшого зала, где они, конечно же, одни. — Я уже могу говорить, или ты будешь опять грозить мне кляпом? — спрашивает Арсений, снимая маску. — Можешь. — Ты пугаешь меня, Шаст, это слишком романтично. — Себя я тоже пугаю, — смущённо улыбается Антон. — Не слишком банально, Арс? — Все лучшие вещи в мире — банальны. Именно потому, что они — лучшие. — Правда? — Правда, — смеясь, сжимает его руку Арсений, быстро обводя зал глазами в поисках камер. — Поцелуи в подворотнях банальны, парные кольца банальны, даже питерская весна отвратительно банальна — но без них мир был бы намного хуже. — Ты всегда умеешь найти правильные слова. — А ещё я правда растроган, Тош. Что мы будем смотреть? — Что-то из списка твоих любимых фильмов, который я случайно нашёл в твоем ноуте. Я не разбираюсь в вашем мутном артхаусе. — И ты будешь смотреть со мной мутный артхаус? — саркастично спрашивает Арсений. — Не-а. Я буду смотреть на тебя. И поить тебя шампанским. — Ну тогда и я не посмотрю, похоже. — О нет, Арс, никакого секса, и не мечтай. Тут камеры. — И ты не заплатил, чтобы их выключили? — Нет. Задумка в том, чтоб ты понял, что я хочу с тобой не только трахаться. Арсений успевает подумать, что это самое неуклюжее и самое красивое признание в любви, которое он слышал в своей жизни, и в зале гаснет свет. Через полчаса и полбутылки шампанского, Арсений придвигается к уху Антона: — Шаст, камеры правда работают? Антон хихикает: — Арс, ну ты же умный. Кто будет в них смотреть, если тут один человек, который нас впустил и включил проектор? — Ах ты… Тош… — Арс, нет. А как же романтика? — Секс под артхаус в пустом кинотеатре — это очень романтично. — Потерпи, пожалуйста, у меня есть идея получше. Ты не пожалеешь, обещаю. И убери руку с моего члена. Антон привозит слегка пьяного и до предела заведённого Арсения домой, понимая, что он сам тоже пьян, хотя не выпил ни капли. — Что это, Шаст? Мир перевернулся? Ты вдруг стал романтиком, а я пьяный и лапаю тебя в кино и в машине? — руки Арсения скользят по бёдрам Антона, поднимаются выше, расстёгивая пуговицы рубашки. — Говори скорее свою идею получше. — Ты движешься в правильном направлении. Раздевай, — Антон прикусывает губу, он прекрасно знает, как это сносит Арсу голову. Арсений дышит, как после бега, на виске пульсирует вена. Он гладит губы, которые податливо открываются навстречу его пальцу и с долгим выдохом срывает с Антона одежду. — У тебя последний шанс рассказать мне свою идею, Шаст. Я больше не могу терпеть. Это правда. Вот теперь пора. Антон опрокидывает Арса на кровать и серьёзно говорит, глядя ему в глаза: — Помнишь, ты рассказывал мне про сон? Самый первый сон со мной? Он же так и не сбылся? — Мы лежим в одной кровати, как это не сбылся? — Не до конца. Ты говорил, что целовал мою спину, плечи, затылок? Значит… Арсений сначала не понимает, потом не верит, потом говорит не своим, хриплым голосом: — Ты не должен. — Я не должен — я хочу. Я не хрустальная ваза, Арс, хватит меня беречь. — Ты… ты уверен? — Уверен. Исполни свой сон. Хочу быть весь твой, на сто процентов, — отвечает Антон и понимает, что его голос тоже срывается — не от желания, а от любви. — Антош… Любимый мой, мечта моя, сон мой…

***

За эти две недели Арс чувствует, что пропал окончательно. Сергей с Димой считают, что он укротил Антона, продавил свои условия. Пусть считают, им ни к чему знать, что это лишь малая часть правды. Что откровенная влюблённость Антона — его самое страшное оружие, которым он с лёгкостью приручает самого Арсения. Их друзьям, предпочитающим делать вид, что сексуальной жизни Антона с Арсением не существует в принципе, дёргающимся при виде каждого засоса и укуса, как будто это клеймо Флёр-де-лис, один вопрос всё же не давал покоя с самого первого дня — кто кого? Осторожно, иносказательно, где-то в середине душевных бесед на совсем другие темы, они пытались найти ответ — каждый у своего друга. Это было предсказуемо и понятно — Дима и Сергей пытались хоть немного вписать шокирующую их правду в привычную для себя парадигму отношений. Это было неизбежно, к этому были готовы оба, и ответ всегда был одинаков — Антон смеялся, Арсений презрительно фыркал. И честно добавляли: «Какая разница?» — и видели, что им не верят. Пусть не верят, им ни к чему знать, что пресловутые роли на самом деле не имеют никакого значения — и никакой связи с подчинением или властью. Пусть никто не знает, как Арсений очарован, окован, порабощён этой новой ипостасью Антона, его восхитительной покорностью, тем, как он плавится в объятиях Арса и как счастливо, непривычно тихо, смеётся после, лёжа на его плече. Когда загораются и прячутся за густыми ресницами порочные зелёные огни, когда безотказное тело бесстыдно выгибается ему навстречу, когда ненасытные губы и руки послушно скользят вниз, повинуясь каждому его жесту — Арсений совершенно не понимает, кто кому подчиняется в этой сладкой игре. Да и не хочет разбираться. Какая разница? Он захлёбывается от страсти, воплощает один свой сон за другим, стирает границы между фантазией и реальностью, подстрекаемый, поощряемый влюблёнными серо-зелёными глазами. Конечно, Антон не хрустальная ваза, какой, к чёрту, холодный хрусталь, если он такой упоительно-горячий, соблазнительно-влажный, умопомрачительно-шёлковый снаружи и внутри? Он — волшебная лампа, моментально вспыхивающая от прикосновений сверхъестественным огнём, дрожащая, стонущая в руках Арсения, исполняющая любое желание. А когда утихает страсть, Арсения захлёстывает уже привычная и каждый раз новая нежность, и доверчиво свернувшийся рядом Антон снова кажется ему бесконечно хрупким, хрустальным, фарфоровым, и он деликатно пробегает пальцами по выпирающим косточкам рёбер и мальчишеским острым лопаткам, бережно перебирает чётки позвонков, гладит ямочки на пояснице, осторожно трогает губами и языком ещё чувствительные, свежие следы на белой коже, их тайные метки, которые так нравятся им обоим. Арс баюкает его, а сам не хочет спать, не хочет терять ни минуты рядом с этим новым, непривычным, таким не-московским Антоном, с его альтер эго, которого никогда не видел и не знает никто, кроме Арсения.

***

Две недели — так мало, так безумно мало. — Ты самолётом или поездом? — спрашивает Попов. — Я отвезу тебя завтра. — Поездом. Я не хочу уезжать. — А я не хочу тебя отпускать. Оставайся. — Меня съест генеральный, не могу. Надо навёрстывать перерыв. И ещё какой-то проект он даёт мне, надо включаться. Поехали со мной? — И я не могу, Шаст. У нас тоже уплотнились все графики из-за этой задержки. Даже выходных не будет, похоже. Не грусти, до съёмок сезона всего месяц. — Всего? Для меня это не всего! — хмурится Антон. — Ты же не ждал меня два года, как я тебя. Пришёл, схватил в охапку и трахнул, как только был готов, — то ли шутя, то ли серьёзно говорит Арсений. — А я тебя привык ждать. — Прости за всё то, что было в начале. Серьёзно, прости, Арс. Я ведь никогда не набрался смелости извиниться. — Да я шучу, чего ты, Шаст? Это совершенно неважно уже. — Конечно. Я тебя люблю. — Я тоже. Месяц пройдёт быстро, не грусти. — Нет, я не буду ждать месяц, я прилечу к тебе раньше. — Ты говорил, поездки будут бросаться в глаза, — скептически напоминает Арсений. — Будут, — соглашается Антон. — Поэтому я буду опять уговаривать тебя остаться в Москве, как только ты туда приедешь, готовься. — Посмотрим. Только я сам сниму квартиру в Москве, хорошо? Чтобы без сюрпризов на этот раз. — Ладно, зануда. Только поближе ко мне, да?