Starring (В главных ролях)

Генеральный идёт по коридору к своему кабинету и видит, что возле двери в приёмную, опершись локтём о косяк, стоит один из министерских чиновников, странным немигающим взглядом разглядывая что-то за дверью. «Сука, да что ж за день сегодня! Мало других проблем, ещё этого долбаного Платонова черти принесли, — зло думает Виктор, которому этот наглый чинуша всегда был неприятен. — Что он там высматривает? Где Света? Или он на Свету пялится? Похоже да, смотрит как удав, того и гляди слюни закапают. У него что, в министерстве бляди закончились?» Виктору категорически не хочется встречаться с Платоновым в коридоре, поэтому он не проходит через приёмную, а заходит в свой кабинет через отдельную дверь, злорадно отмечая, что мерзкий бабник залип настолько, что даже не заметил движения у соседнего входа. Генеральный пересекает кабинет, подходя к открытой двери в приёмную. Отнюдь не миниатюрный Виктор чувствует себя невидимкой. В приёмной три человека, если считать чиновника, но все настолько заняты своими делами, что его появление никому не мешает. На торце Светиного стола лицом ко входной двери сидит Антон и увлечённо играет во что-то на телефоне. Его пальцы летают по экрану, а лицо, как всегда, живёт своей жизнью — он то победно прищуривается, то хмурит брови, приоткрывает рот, высовывает от усердия язык. Света стоит рядом, положив ладони и подбородок ему на плечо, чтобы видеть телефон, и вдохновенно за него болеет. Правда, она смотрит на Антона чаще и дольше, чем на экран. Стоящий в дверях Платонов продолжает пялиться, вот только генеральный с удивлением понимает, что он пожирает глазами не Свету, которая скрыта от него спиной Шастуна, а как раз-таки… самого Антона?! «Да ёб же твою мать!» — от души матерится про себя Виктор и умышленно громко кашляет. Свету сдувает с удобного плеча, она торопливо одёргивает юбку и поспешно падает в кресло, Платонов в дверях вздрагивает и отмирает, а Антон, почти не отрываясь от телефона, улыбается генеральному, говорит «Здрасьте» и возвращается к сражению. Виктор протягивает руку посетителю: — Здравствуй, Виталий. Света, человек в дверях ждёт. Антон, у меня не игровая комната. — Проходите, Виталий Георгиевич, присаживайтесь, — очень своевременно приглашает Света. — Чай, кофе? — Кофе, чёрный, два сахара. — И я кофе хочу, Свет, — отзывается со стола Антон. — Антон! — рявкает генеральный. — Тут не игровая и не кофейня. — Так я вас жду, вызывали же, — напоминает Антон, блокируя телефон, и упирается руками в стол, выгибаясь, откидывая голову, с наслаждением растягивая напряженные после игры спину и шею. Виктор мысленно чертыхается, действительно, сам вызвал, ещё утром, но забыл в суматохе дня. — Я занят сейчас, иди работай. — У меня закончились съёмки уже, я подожду, — Антон легко спрыгивает со стола, хватает из вазочки конфету и засовывает её в рот, машинально облизывая палец, потом виновато морщит нос и смущённо улыбается генеральному и сидящему на диване Платонову. — Я тоже подожду, если ты занят, Витя. Мы кофе пока попьём, — как-то слишком замедленно говорит чиновник, протягивает Антону руку и представляется. — Виталий. — Антон, — Шастун уже почти вкладывает свою ладонь в его, потом вспоминает про облизанный палец и неловко застывает, прикусывая от растерянности губу и слегка краснея. Платонов хрипло смеётся и уверенно сжимает худую ладошку. — Очень приятно. «Хуй тебе, Виталик, а не приятно», — рычит про себя генеральный, а вслух преувеличенно мило произносит: — Ну что ты, я не буду заставлять важного гостя ждать. Пойдём, Света принесёт нам кофе туда. Антон, поезжай домой, завтра поговорим. — Завтра меня не будет. Мне не трудно подождать, — беспечно говорит Шаст и падает на диван рядом с чиновником, который совсем не спешит проходить в кабинет. — Антон, поезжай домой, — повторяет Виктор таким металлическим голосом, что Шастун понимает — спорить больше не стоит. Но и покорно уходить после получаса бесполезного ожидания он не собирается, как бы не так. Он прихватывает из вазочки ещё горсть конфет, с улыбкой предлагает одну из них Платонову. Потом протягивает конфету и генеральному, но тот смотрит совершенно убийственным взглядом. Антон упрямо ухмыляется, наклоняется над Светиным столом, упираясь в него локтями, оказываясь лицом к лицу с девушкой, демонстративно откусывает половину отвергнутой конфеты, а вторую половину отправляет в рот секретарши, смотрящей на него с немым обожанием. Платонов с таким же обожанием смотрит на Антона с противоположного ракурса, и Виктор понимает, что сейчас его приёмную точно зальют слюнями. Как ни парадоксально, они с чиновником сейчас хотят одного и того же, хоть и в совершенно разных смыслах — надрать этому малолетнему нахалу его оттопыренную в наклоне задницу, обтянутую тонкими летними брюками. — Антон! — явственно звучит последнее предупреждение. — Светик, мне здесь не рады, — театрально вздыхает Шастун, небрежным жестом отправляет фантик в корзину и не спеша идёт к двери. Антону кажется, что за его спиной слышен скрежет зубов генерального, и он с трудом сдерживает смех. Но ему не кажется. Генеральный выдёргивает своего гостя из прострации: — Проходи, Виталий. — Угу, угу. Хорошенький мальчик, — бархатным голосом говорит Платонов, усаживаясь в кресло. — Да, хороший, толковый, — бросает Виктор в ответ. — Я не сказал хороший, я сказал — хорошенький. — У меня всё в порядке со слухом, но я ещё раз сделаю вид, что не расслышал, — отрезает генеральный. — Ревнуешь, Тарасов? — Наоборот, не ценитель мужской красоты, в отличие от тебя, видимо. Не могу оценить, насколько хорошенький. — В жизни ещё лучше, чем на экране, — грязно ухмыляется чиновник. — Отдай мне, раз не ценитель. — Это не книга и не картина, Платонов. Света тихо стучит в дверь, мужчины замолкают, пока она подаёт кофе. Слабая надежда Виктора на то, что этот ужасный разговор окончен, рушится, как только девушка покидает кабинет. — Ты в этом бизнесе очень много лет, Витя. Ты прекрасно знаешь, как отдать не книгу и не картину. Например, просто не делать контрпредложений. — Ты курируешь моих конкурентов, у меня на него завязана куча проектов, с какого перепугу я буду тебе его отдавать? — Я тебя не обижу. Если только в этом дело. — Дело всегда в одном — в деньгах. Он стоит больше, чем ты можешь мне предложить. Пойди подрочи и успокойся. Могу тебе даже журнальчик дать с его рекламой. — Ох, Витя, ничего ты не боишься, — плохо скрывая ярость, говорит Платонов. — Я в этом бизнесе очень много лет, Виталик, — парирует Виктор. — Ты по какому вопросу пришёл? — Предложить кое-что хотел, но уже передумал. — Отлично, спасибо за визит. Платонов со стуком ставит чашку с недопитым кофе на стол и идёт к двери. Вдруг он останавливается и, развернувшись к генеральному, спрашивает: — А где твой мальчик будет завтра? Не на нашей ли министерской торжественной церемонии? — Виктор молчит, и Платонов злорадно резюмирует. — Конечно, там. А потом мы все поедем на афтепати. Как здорово, что мы с ним уже знакомы, правда, Витя? Он довольно достаёт из кармана полученную от Антона конфету, медленно разворачивает, кладёт в рот, проводит пальцем по нижней губе в детском дразнящем жесте и с ухмылкой выходит из кабинета. Генеральный в бешенстве. Он злится на Антона, который так не вовремя оказался в приёмной. Который всегда выглядит так, что не поймёшь, то ли он только что жёстко потрахался, то ли сбежал с последнего урока курить за гаражи. Которого вечно все хотят, а Виктору потом расхлёбывать. Который не может вести себя нормально, точнее, его нормальное поведение всегда слишком вызывающее. Сколько можно быть ребёнком, всем улыбаться, высовывать свой блядский язык, потягиваться, наклоняться, корчить чёртовы гримаски? Вот и пусть теперь разбирается завтра сам со своим горячим поклонником, заодно хоть немного повзрослеет! Он злится на самого себя. Какого хрена нужно было грубить пусть и не самому могущественному, но всё-таки достаточно влиятельному Платонову? Виктор действительно много лет в этом бизнесе и всегда умел обходить острые углы элегантно и дипломатично. В адекватном состоянии он сказал бы чиновнику, что подумает, потянул бы время под предлогом поиска замены, потом заломил бы слишком большую цену. А Платонов тем временем и правда подрочил бы и успокоился, или нашёл бы себе другую игрушку. Почему же сегодня Виктор вдруг вышел из себя и спровоцировал откровенную ссору? Что за вожжа ему под хвост попала? Когда генеральный не хочет слишком углубляться в рефлексию, ему нужно срочно найти и назначить виноватого, водится за ним такой грех. Антон не виноват, пришёл потому, что вызывали. Виктор точно не виноват, хоть и сам его вызвал. Шеминов. Конечно, Шеминов. Заварил всю эту кашу с Арсением, сам решить ничего не может, из-за этого Виктор теперь должен возиться с безалаберным мальчишкой, постоянно с ним общаться, держать руку на пульсе, чтобы Антон не взбрыкнул и не свалил к конкурентам. Как будто у него своих проблем мало! Почему он должен лично за всем следить, в конце концов? Он что, нянька? Всё проклятый Шеминов. — Света! Кто там есть сейчас из Закулисья толковый, вызови ко мне! Нет, не Шеминова! Из его креативной группы кого-то. Быстрее! Генеральный слушает сценариста, который нехотя рассказывает, что они уже давно работают самостоятельно, не получая от Шеминова ни заданий, ни контроля, ни идей, и понимает, что виновный найден. Виктору становится легче, его злость фокусируется на Стасе. Он думает, что надо бы как-то предупредить Антона, но это же совершенно не телефонный разговор. Что ему сказать? Что нельзя брать конфеты у незнакомых дядечек? Точнее, блядь, предлагать конфеты незнакомым дядечкам? Есть при них конфеты? Генеральный чувствует, что начинает закипать опять, поэтому просто пишет Антону короткое сообщение, потом ещё одно и решает забыть об этом всём как минимум до утра. В конце концов, Антон и сам прекрасно умеет за себя постоять. И, если подумать, он ведь тоже далеко не невинный ангел. С какого дива Виктор сегодня так сильно за него распереживался? Стареет, что ли?

***

— Генеральный сошёл с ума, Арс, — хохочет Антон, вытягиваясь на диване. — Ммм? — вопросительно мычит Арсений, отрываясь от подаренной утром книжки. — Так что он хотел сегодня? — Не знаю, мы не поговорили, к нему пришёл какой-то мужик начальственного вида. Сообщения прислал только что, первое как раз чтоб сильно не общался завтра с этим мужиком, потому что он работает с нашими конкурентами. А второе ржачное, — Антон опять заливается смехом, — чтобы я завтра много не пил, вёл себя прилично и не облизывал пальцы. — Что?! — не верит своим ушам Арсений. — Паааальцы, — уже стонет от хохота Антон, — так и написал, вот, смотри. — Ну хоть кто-то ещё кроме меня пытается привить тебе хорошие манеры, — посмеивается Арсений, подходя к дивану. У Арсения начинает формироваться мысль, что странные сообщения больше похожи на предупреждение, но тут же улетучивается, потому что Антон подносит палец ко рту, мягко обхватывает его губами и очень медленно облизывает, хитро глядя на Арсения снизу вверх. В его глазах полыхают зелёные огни. — Ааа, так тебе не нравится, Арс? Совсем не нравится? — Не очень, — кокетничает Арсений, хотя ему безумно нравится. И то, что он видит, и в целом привычка Шаста тянуть в рот что ни попадя. — А как будет очень? — Сейчас покажу. — Угу, — мурчит Антон, уже расстёгивая его ремень, — давай, проведи мне урок хороших манер.

***

— Пойдём прогуляемся, Антон, — женщина не спрашивает, не ждёт ответа и не оборачивается. Она и так уверена — Шастун за ней пойдёт. У неё такая должность и такое влияние, что вопросительные интонации давным-давно исчезли из её речи, она просто привыкла, что её все слушают и слушаются. — Красиво здесь. Озеро, лес. — Очень красиво, — соглашается Антон, хотя это снова был не вопрос. — Расскажи, какие у тебя сейчас проекты. Чиновница внимательно слушает его рассказ. Самой себе она задаёт много вопросов. Он взорвался как бомбочка, заполнив собой эфиры и афиши. Кто же он, золотой мальчик Тарасова? Что он, кроме милого личика? Очередная пустышка? Новая звёздочка? — Развлекательные шоу, молодёжка твоя — это хорошо, Антон. Сейчас. Но это не навсегда, ты же понимаешь. Лет до сорока максимум. — Ольга Ивановна, мне всего двадцать пять. Ольга оборачивается, смотрит на него со вздохом умиления: — Двадцать пять, боже мой… Ты специально назвал меня по имени-отчеству, чтобы я лучше почувствовала разницу? — Антон смущается, а женщина смеётся. Даже краснеть не разучился ещё. Или играет? — Можно без отчества. Она берёт Антона под руку и продолжает идти в сторону леса. — В штатах и европах люди планируют карьеру на десятки лет вперёд, Антон. С молодости закладывают правильный фундамент. Подумай над этим. — Я делаю всё, что могу. Но как раз из-за этого у меня часто такой график, что я, если честно, не успеваю думать на десятки лет вперёд. Ольга удивлена, хотя умело это скрывает. Вот так просто? Не пытаясь выяснить, что она имела в виду? Не пытаясь воспользоваться этой прогулкой, как сотни до него? Глупый? Честный? Она хочет проверить его ещё раз и ещё раз смутить, посмотреть, как розовеет нежное лицо. Они всё ещё идут под руку. Свободной рукой женщина поднимает его ладонь, поглаживая пальцем изящную кисть, наблюдая за его реакцией. — Вам нравятся мои кольца, Ольга Ивановна? — Антон мягко выделяет отчество, свой вежливый отказ сокращать дистанцию, и деликатно убирает её руку со своей, делая вид, что неправильно истолковал её интерес и что хочет поближе показать ей украшения. О нет, не глупый. — Да, красивые. Я тоже колечки люблю, видишь, все пальцы унизаны. Подари мне одно из своих колец. Антон устал удивляться и смущаться, да и жадным он не был никогда. — Выбирайте, любое, кроме этого одного. Это подарок, не могу передарить. — От кого-то важного? — лукаво спрашивает женщина. — Да, очень, — Шаст рефлекторно прикрывает пальцами второй руки их с Арсением кольцо от любопытных, насмешливых глаз. — Вот это хочу, — женщина проводит своим пальцем по одной из его фаланг. — Снимайте, — протягивает руку Антон. — Нельзя, плохая примета. Сам сними и дай мне, — она берёт кольцо и тут же надевает, освобождая для него место на одном из пальцев. — А если кто-то поймёт, что это моё кольцо? — всё-таки смущается Антон. — Ну и пусть. Смотрел «Служебный роман» или ты слишком молодой для таких старых фильмов? — Вас давно пора скомпрометировать? — Точно, — улыбается Ольга и снова идёт вперёд. Нет, совсем не глупый. — Знаешь, Антон, Тарасов — далеко не предел твоих возможностей. — Мне нравится работать с Виктором Сергеевичем. — А спать с ним нравится? Антон резко останавливается, его бросает в жар, вот теперь он действительно краснеет, густо, стремительно, до корней волос и до воротника рубашки. Женщина останавливается тоже, с интересом смотрит на него. Не стыд, а гнев. И нет, не играет. Но голос холоден и спокоен: — Спасибо за прогулку, — он разворачивается и идёт обратно. — Стой. Я тебя не отпускала. — Так отпустите, — поворачивается к ней Антон. Глаза сверкают миллионом злых молний. — Потому что опускать я всё равно не позволю. Ни себя, ни Виктора Сергеевича. Даже вам. Ольга не задавала вопрос, но ответ ей понравился. Гордый. Смелый. И ещё красивее, когда сердится. Она уже знает — он не врёт, врут нелепые сплетни. Если бы он спал с Тарасовым, не упустил бы возможности пококетничать и с ней. — Правда не спите. Ну и дурак. Не ты, Виктор, — смеётся она и ласково говорит, — это была неудачная шутка, не злись. Я слишком стара и цинична, и видела слишком много разных людей. Но я рада ошибиться. Женщина протягивает ладонь в примирительном жесте. Злые молнии в глазах Антона медленно гаснут, он пожимает протянутую руку и несмело улыбается. Прелестный мальчик. Слишком, слишком прелестный мальчик. — Кому-то важному повезло с тобой, Антон. Я тоже хочу подарить тебе кольцо. — Что вы? Я не возьму. Я от души подарил, мне не нужно обмена. — А мне нужно. Ты же не хочешь меня обидеть, — и это опять не вопрос. Она снимает элегантную печатку со своей руки и вкладывает в его ладонь. — Бери. Можешь не надевать. Спрячь пока в карман, если сильно стесняешься, уж наши-то министерские сороки точно знают все мои кольца наизусть. «Какой наивный котёночек, это же чудо прямо. Какой милый зеленоглазый котёночек. Но с зубками. Тарасов в самом деле продвигает его за талант, ничего не требуя взамен? Единственный нормальный человек в этой клоаке? Или телевидение по сравнению с министерством — просто монастырь?» Когда эта выматывающая прогулка наконец-то закончена, Антон уходит в туалет, моет руки, долго плещет водой во всё ещё слегка горящее лицо. Вдруг он ощущает за спиной то ли движение, то ли взгляд, разворачивается и оказывается прижат к умывальнику вчерашним посетителем генерального. Теперь Антон уже знает, что это один из важных министерских чиновников, прямой подчинённый Ольги. Платонов понимает, что разговор должен был бы состояться не так, но он настолько накрутил себя со вчерашнего дня, что не может остановиться. Виталий думал об Антоне всю ночь. Он абсолютно уверен, что Тарасов трахает свою звёздочку, как бы ни прикидывался целомудренным. Во-первых, слухи об этом давно ходят по министерству. Во-вторых, Платонов вчера видел их своими глазами. Антон ведёт себя с Тарасовым как избалованный ребёнок — или избалованный любовник, а Тарасов ведёт себя как идиот, защищая его, чего за ним никогда раньше не наблюдалось. А в-третьих — как вообще можно его, такого, не трахать? Виталий наблюдал за Антоном весь день. Ему двадцать пять, но выглядит на семнадцать. Такой обманчиво-невинный, такой изящный, такой непосредственный. Нет уж, он чересчур хорош для Тарасова. Состоятельный чиновник давно насытился и даже пресытился всем, что могла предложить ему московская индустрия не самых праведных развлечений, и вдруг этот мальчишка просто сбил его с ног своей сексуальностью. Такое забытое ощущение — зажав его в углу, Платонов моментально чувствует, что не ошибся вчера, что с этим зеленоглазым дьяволёнком не нужно будет никаких изысков и извращений, никаких дополнительных стимуляторов — он сам стимулятор, афродизиак, наркотик. Две мощные загорелые руки упираются в столешницу по обе стороны от Антона, не давая ему уйти. Первый порыв — уебать этого нахального козла — приходится подавить, Антон понимает все возможные последствия этого удара для своей карьеры. Он не знает, что делать, если нельзя драться. Слишком много событий на сегодня, он устал. Антон присаживается на столешницу, чтобы оказаться хоть немного дальше, отодвинуться от холёного лица, самоуверенных жёстких глаз, от запаха дорогой туалетной воды и алкоголя, от седеющей волосатой груди в вырезе слишком низко расстёгнутой рубашки. Мужчина завороженно следит за каплями воды, сползающими по мокрой чёлке, по лицу и шее Шастуна, которые тот так и не успел вытереть. Между этих рук, под этим взглядом Антон чувствует себя голым и абсолютно беззащитным. «Давай же, Шаст, соберись, ты что-то придумаешь. Только соберись». Антон упрямо вскидывает подбородок, ухмыляется одним уголком рта, прищуривает глаза. Такой вызывающий, он ещё сексуальнее. Чиновник тяжело сглатывает. — Антон… — Да? — Я большой поклонник вашего таланта. — Спасибо. — Вы знаете, что министерство курирует много важных проектов? И нам очень нужны такие талантливые люди. А для вас это был бы новый виток карьеры. Подумаете о моём предложении? — загорелый палец недвусмысленно снимает каплю воды с нежных губ. Антона передёргивает, он понимает, что сейчас всё-таки уебёт мудака, и не будет ни новых, ни старых витков карьеры, ну и похер. Но чужая рука быстро вернулась на место, и Антон не может даже пошевелиться в ненавистных тисках, он уже почти лежит, упираясь локтями в столешницу, чтобы дистанция была максимальной. Придётся сделать вид, что на всё согласен, лишь бы встать, лишь бы руки наконец были свободны, лишь бы размазать этого слишком заботливого доброжелателя по стенке. «Что ж вы все так заботитесь о моей карьере сегодня?! Притон, блядь, какой-то, а не министерство!» Тут Антон совершенно некстати вспоминает бородатый анекдот про прачечную и министерство культуры. Тупая шутка внезапно оказывается настолько в тему, что Шаст ничего не может с собой поделать, не может удержаться, его стресс и усталость вдруг выплёскиваются в совершенно неконтролируемом, громком, истерическом смехе. Он запрокидывает голову, выгибается от хохота, из глаз брызжут слёзы. Оторопевший чиновник убирает руки и отступает на несколько шагов, настороженно глядя на него. Отсмеявшись, Антон спрыгивает со столешницы. Вот теперь он собрался. Настолько, что не может отказать себе в удовольствии разыграть небольшой спектакль. Антон хочет отомстить за своё ощущение беспомощности, он хочет в свою стихию, туда, где не ему, а он диктует эмоции и чувства. В театр — даже если одного актёра и одного зрителя. Пусть этот пидорас (и это не ориентация, а стиль мышления) усвоит, что власть — не только в министерских портфелях и высоких креслах. — Я уже подумал. Преображение происходит мгновенно. Антон был привлекателен во время официальной части мероприятия, в строгом костюме и галстуке, немного притихший от количества важных персон вокруг. Он был очарователен на афтепати, в потёртых джинсах, с закатанными рукавами рубашки, весёлый, раскованный, общительный. Он был так мил с огромными испуганными глазами и надутыми губками, внезапно зажатый в угол, так дерзко-хорош потом с ухмылкой и прищуром, с дразнящим смехом. Но вот теперь он по-настоящему красив — без компромиссов, без оговорок, без эпитетов. Он — идол, шедевр, произведение искусства, только живое, желанное, манящее, которым хочется не любоваться, а обладать. Вокруг него, кажется, вибрирует горячий воздух. Мужчина напротив превращается в камень, забывает моргать, глотать и даже дышать, прикованный взглядом к Сцилле и Харибде серо-зелёных глаз, к бермудскому треугольнику соблазнительного рта. Антон берётся руками за воротник своей рубашки, плавно ведёт пальцами вниз, отрывая влажную ткань от тела, по которому ещё ползут редкие капли воды. Пальцы упираются в первую застёгнутую пуговицу в районе груди, задерживаются на ней, кажется, вот-вот расстегнут, но нет. Руки медленно скользят ниже, натягивая рубашку, тончайший белый хлопок послушно обрисовывает тёмные точки сосков, мышцы груди, плоский живот. Предплечья ложатся на стройные бёдра, чуть отталкивая их назад, большие пальцы ныряют за пояс низко сидящих джинсов, оттягивают его ниже, ещё ниже, а остальные пальцы мягко разглаживают грубую синюю ткань. Мерцают кольца, браслеты сползают по запястьям вниз, как в замедленной съёмке. Большие пальцы опускаются, прячутся всё глубже, всё сильнее прижимаются к телу. Грациозные руки не спеша скользят по поясу от центра в стороны, к карманам. Мужчина напротив чувствует, что задыхается, что не дышал целую вечность. За эту вечность он успел мысленно трахнуть Шастуна десяток раз, хотя тот не сделал ничего, не изменил выражения лица, не обнажил ни одного нового сантиметра кожи, просто поправил рубашку. Но КАК, как он её поправил… Огонь, пожар, пиздец. Как же он тогда раздевается? Как он тогда делает всё остальное, господи? Грудь чиновника тяжело поднимается, а вернувшееся дыхание так горячо, что сразу пересыхает рот. Он жадно облизывает губы. Он дрожит. Правая рука Антона отпускает неприлично низкий пояс, погружается в карман, пальцы ищут какой-то предмет. Мужчина напряжённо ждёт, снова боясь дышать, боясь спугнуть свою вожделенную удачу. Вдруг наваждение исчезает. Спектакль окончен. Вместо столичного идола в вычурной уборной стоит провинциальный хулиган в потёртых джинсах и мокрой рубашке. Он нагло смотрит чиновнику в глаза и хлёстко говорит: — Вам лучше теперь переживать о своей карьере, а не о моей. Антон не спеша достаёт из-за пояса вторую руку, а из кармана — кольцо и демонстративно надевает его на свободный палец. Министерская сорока узнаёт кольцо сразу, Ольга не ошиблась. Нет, даже не так — она точно знала, что не ошибётся, когда вложила ему в ладонь этот непрошеный подарок, этот защитный оберег. Она видела слишком много разных людей. Загорелое лицо бледнеет. «Вот сука старая, а ведь он же в сыновья ей годится, если не во внуки. Всё-таки не Тарасов. Сука… Если она узнает. Не дай бог она узнает…» Теперь уже Антон наступает на чиновника, заставляя того вжаться в стену. Приблизив к нему лицо, Шаст медовым голосом шепчет: — Это будет наш маленький секрет, правда? Всё, что здесь произошло. Если ты не дашь мне повода передумать, конечно. И если больше никогда — понял? — никогда ко мне не притронешься, — он медленно слизывает последнюю каплю воды, скатившуюся на губы со всё ещё мокрой чёлки, невинно улыбается и выходит из туалета.

***

Шеминова вызывает генеральный. — Сядь, Стас, есть непростой разговор, — говорит он, откладывая стопку бумаг. — Пугаешь, Витя. — Говорю как есть. Стас, я увольняю тебя с должности креативного продюсера Закулисья. Это невозможно. Это удар под дых. Стас хватает воздух ртом и не может ответить. Он всё ещё надеется, что это ошибка или идиотская шутка, но генеральный продолжает: — Я видел прошлый сезон, он хорош, но единственную стоящую новинку, как мне сказали, принёс не ты, и не твои креативщики, а Арсений. Арсений в строю только благодаря Антону, а ты не мог с этим разобраться, пока он в свои руки дело не взял. За состоянием Антона слежу лично я, тебе всё равно. Весь материал прошлого сезона отсматривали и монтировали без тебя. К новому сезону наработок нет вообще. Где в этой схеме ты, Стас? — Но… но это моё шоу! Я его придумал! — Да, спасибо тебе за это. Но я у тебя его купил пять лет назад, ты что, не помнишь контракты? — Но… — Шеминов задыхается. — Стас, это тяжело, я понимаю, но прости, бизнес есть бизнес. Мне нужны трудолюбие и идеи. Других вариантов на канале тоже для тебя не вижу, не обессудь. Гастролей из-за карантина нет, так что там ведущий не нужен. А в телике роль ведущего тебе не предлагаю, не твоё это. — Прости, я пойду, Витя. Я завтра подпишу бумаги, хорошо? — Хорошо. Надеюсь, излишне напоминать, что информация о личной жизни актёров входит в пакет подписки о неразглашении? Ну и вообще, что руки у меня длинные. — Конечно, не волнуйся. — Я абсолютно не волнуюсь, Стас, — насмешливо говорит Виктор и возвращается к своим бумагам. Шеминов выбегает из кабинета, чтобы не заорать и не разбить генеральному башку. Его мир кончился. Всё, что он делал пять лет, у него забрали. Он запирается в своём кабинете и до утра методично опустошает бутылки со стеклянных полок стенного шкафа. Но к утру он становится даже слегка рад — вот теперь у него развязаны руки. Пошёл ты к чёрту, Витя, со своим предупреждением о неразглашении. О нет, я не буду сливать информацию жёлтой прессе. Но ты, сука, останешься без актёров, я тебе гарантирую. Я вам всем отомщу, и тебе, и этому твоему любимчику Шасту. И прежде всего — Шасту.

***

Арсений с Антоном сидят на диване с попкорном, вполглаза глядя какую-то тупую комедию. — Это подарочная неделя, Тош. Мне давно пора в Питер, а ты меня не пускаешь. — Ты ещё с весны должен был мне две недели, хитрюга. А это всего одна! — Должен?! Ах ты… подожди, кто-то пишет. Шеминов зовёт завтра в бар. — Я не пойду, — презрительно кривится Антон. — Тебя никто и не приглашает, — шутливо качает головой Арсений. — Тебя только? Что ему надо? — Антон вскидывается, придвигаясь к Арсению, заглядывая ему в глаза. — Не ходи, тебе и так скоро уезжать, побудь со мной! — Да ладно тебе, Шаст. Я знаю, что ты его не любишь, правда, не знаю за что. Но мне он вроде как друг, он когда-то меня много выслушивал и поддерживал, я ж не могу его просто послать. Говорит, что важный разговор. Антон волнуется ещё больше, хватает Арсения за руку: — Блядь, когда Шеминов говорит, что важный разговор, добра не жди. Не ходи к нему, прошу, Арс! Пожалуйста, я так хочу. Арсений смотрит в его жалобные глаза, целует и, улыбаясь, говорит: — О нет, дорогой, я больше на это не ведусь. Я очень ненадолго, буквально на час-два, обещаю. Антон и сам не понимает, что происходит, почему он так по-бабски реагирует на обычные посиделки со знакомым в баре. Ему противно от самого себя, но к глазам уже подступают злые слёзы. Он отворачивается от телевизора, ложится на бок, поджав колени, утыкается головой в диванную подушку и натягивает плед до самых глаз. Как стыдно-то. Арсений наклоняется над ним. — Ой, Антош, ну что ты? Это из-за Шеминова такая реакция? — Нет, Арс, просто спать хочу. Голова болит. — Голова болит? — тормошит его Арсений, залезает руками под плед, под футболку Шаста, ласкает и щекочет одновременно. — Мы докатились до классических отмазок от секса? — Не дождёшься, — высовывается из-под пледа Антон. Слёзы моментально отступают, он отшвыривает пакет с остатками попкорна в угол и набрасывается на Арсения. Арса сводят с ума, опьяняют контрасты Шаста, его разгон от нуля до ста за пять секунд. Свернувшийся под пледом худой котёночек превращается в сильного молодого тигра с голодным прищуром. Он оглушает Арсения своим жадным ртом, обвивает своим гибким горячим телом, раздирает в клочья мешающую одежду, кусает, терзает и рвёт свою добровольную и абсолютно счастливую жертву.

***

Арсений заходит в бар с улыбкой — это их с Шастом любимое место. Он даже не думал, что Шеминов тоже сюда ходит. Это заведение знают немногие. Тут безумно дорого, но именно поэтому относительно безлюдно и очень уютно. Жаль, что сегодня у него совсем другой спутник. Арсений помнит, что обещал вернуться не поздно, поэтому мягко прерывает вежливое вступление на общие темы. — Стас, прости, но я очень ненадолго сегодня, поэтому если у нас есть важный разговор, кроме погоды, не затягивай. — Есть, Арс, даже два. Один обо мне, второй о тебе. — Ого, серьёзная повестка, — хмыкает Арсений. — С кого начнём? — С меня. Я ухожу из Закулисья. Тебе первому хотел сказать. Арсений изумлён: — Как? Стас, ты шутишь? — Нет, Арс, я серьёзно. Я понял, что устал. С момента идеи я занимаюсь этим шоу больше пяти лет. У вас у каждого есть ещё какие-то проекты, у тебя кино твоё, у других разные каналы-передачи, бизнес. А я занимаюсь только вами. И я вас, конечно, очень люблю, но я выгорел. Мне хочется попробовать себя в чём-то ещё. Я сегодня подписал все бумаги. У вас будет новый креативный продюсер. — Это очень плохая новость, Стас, — искренне говорит Арсений. — Ты — сердце Закулисья, без тебя оно не будет прежним. — Спасибо, Арсений, я тронут, это крайне важные для меня слова, — грустно улыбается Стас. — Ты всегда лучше всех ко мне относился, а я всегда выделял тебя, именно поэтому ты первым узнаёшь о моём уходе. И именно поэтому у меня есть ещё один разговор — о тебе. — Ты хочешь переманить меня в свой новый проект, хитрец? — смеётся Арсений. — У меня его пока нет, но когда будет, обязательно! Нет, Арс, разговор совсем не такой приятный, увы. — Добра не жди? — Что, прости? — удивляется Стас. — Это Шаст вчера сказал мне, что когда у Шеминова важный разговор, добра не жди. Сам того не зная, Арсений играет Стасу на руку. — Шаст сказал, ну конечно. Небось очень не хотел, чтобы ты со мной встречался? — Да, это правда, — кивает Арсений. — Что вы с ним так не поделили? — Об этом и есть мой разговор. Антон, конечно, уже знает новость о моём уходе из других источников, он же у нас лучший друг генерального теперь. И знает, ЧТО я могу тебе рассказать. Вот и не хотел отпускать тебя. Поэтому он и не любит меня — я слишком много о нём знаю. Но я не могу промолчать. Я теперь не связан контрактом, и больше не могу допустить, чтобы тебя так обманывали. Арсений медленно отодвигает от себя бокал и рефлекторно подаётся назад, выпрямляясь в кресле, как будто готовясь к удару. — Какой обман, Шеминов? О чём ты? — Антон. Твои отношения с Антоном. Это всё обман. Это просто гениальный план генерального, ну а может их совместный, уж не знаю, чтобы удержать тебя на проекте, — Шеминов изображает сочувственное лицо. — Никакой любви, только бизнес. Шаст продался Виктору с потрохами. Арсений молчит. Слишком серьёзное и голословное обвинение. Но Шеминов подготовился. — Помнишь, ты собирался уходить в первый раз? Я узнал от нашего общего психолога, врать не стану. Я подозревал, что ты не в порядке, спросил у него, он не стал скрывать. Я сказал генеральному, конечно, сразу же, что мы должны будем искать замену. И причину сказал. Тут случается эта презентация ваша и внезапная симпатия Антона к тебе. И тут же ему дают свою передачу. Молодому мальчику без особых заслуг. Арсений не шевелится. Он хочет найти какую-то несостыковку, но пока не находит. Он вспоминает, что в их первых разговорах об отношениях Антон как будто исходил из твёрдой уверенности, что Арсений его хочет и только ждёт взаимности, хотя ведь сам Арсений никогда ему об этом не говорил. Значит, сказал кто-то другой. Вспоминает странную похвалу генерального после презентации. Всё это проносится в голове, а Шеминов продолжает: — Что там на даче произошло, сам не знаю. Чего они хотели этим добиться? Но прямо перед этим Шасту дали ещё один проект и кучу самых лучших реклам. Наверное, генеральный настаивал, что нужно форсировать события. Наверное. И Антон решил сделать это с помощью наркотического допинга. Ведь на кону стояли контракты. Господи, думает Арсений, как же надо любить деньги? Кем вообще нужно быть для такого? Он не может вдохнуть, в глазах темнота, в ушах вата. Сквозь эту вату продолжает бубнить Шеминов: — Виктор предлагал мне много денег, чтобы как-то решить проблему. Действительно много, Арсений, это нереальная для меня сумма, но я отказался, естественно. Похоже, отказался только я. В последний раз, когда ты сказал мне об уходе, я снова рассказал генеральному, обязан был рассказать, ты же понимаешь. А Антон через сколько дней после этого пришёл к тебе с признаниями? И недели не прошло же. Два дня, думает Арсений. Всего два дня. Не бывает таких совпадений. Нереальная сумма. А потом они расставались, и вот ещё плюс одна программа, а Шаст в Питере с подарками. Этого, похоже, Шеминов даже не знает. Арсений собирает последние силы и все свои актёрские таланты, поднимает глаза на Шеминова: — У тебя всё, Стас? — Ну да, а что ещё? — Спасибо, что беспокоишься, но это всё я знаю и без тебя, я тоже умею считать дни и передачи. Шеминов поражён: — Почему тогда ты с ним, Арс? — Что по-твоему выгоднее, Стас, — с кривой ухмылкой отвечает Арсений, — драть платных шлюх или бесплатную шлюху, которую студия предоставила тебе в качестве бонусов за работу? Тем более, если эта шлюха такая хорошенькая. — Да вы друг друга стоите, ребята… — лепечет Шеминов. — О да, мы два сапога пара! Пойду я, Стас, мне правда пора. Давай оплачу счёт. Арсений никогда не знал, что боль бывает такая. Ему тридцать пять лет, он пережил кучу самых разных отношений, не самый счастливый брак и тяжёлый развод, и долгие одинокие годы после него. Но такой боли не было никогда, ни разу. Даже похожего ничего не было. Кажется, что Шеминов вкрутил ему между рёбер ржавый штопор, который продолжает и продолжает вращаться. От боли и унижения его тошнит. Арс заходит в какую-то подворотню и его долго рвёт горьким алкоголем, желчью, и, судя по ощущениям, своими собственными внутренностями. Всем, кроме грёбаного штопора. Он вытирает рот ладонью. Слава богу, паспорт с ним, телефон с ним. Больше ничего не нужно. Он немедленно летит домой, прочь из этого блядского города, которым правят только деньги, нажива, карьера любой ценой. Ценой чести, ценой жизни другого человека. Быстрее убраться из ненавистной Москвы. Арсений выключает телефон. Он выкинул бы его совсем, но телефон может понадобиться, чтобы купить билеты. Выкинет завтра. Завтра он выкинет всё, к чему прикасался Антон. Если бы мог, он содрал бы с себя кожу, и выкинул её тоже.