Starring (В главных ролях)

Арсений просыпается от телефонного звонка. Рыжая головка доверчиво лежит на его плече. Арс смотрит на неё, на телефон, безжалостно сообщающий, что звонит Антон, и понимает, что хочет умереть. — Да. — Арс, привет! Всё в порядке? Я заходил, но ты не дома. — Да, я… засиделся вчера у друзей и остался ночевать. — Всё хорошо у тебя? — Да. — Ты странный какой-то. — Сонный. — Прости, что разбудил. Я хотел сказать, что они уезжают завтра. Арс, они все наконец уезжают завтра. Я приду вечером, хорошо? Будешь дома? Я уже не могу без тебя. Мне казалось, это не закончится никогда. — Мне тоже, — выдавливает из себя Арсений, просто чтобы остановить поток его признаний, потому что ещё слово и он заорёт, завоет, разорвёт сам себя в клочья. — Тебе неудобно говорить, наверное? Там люди, да? — Ага. — Я понял. Тогда до завтра? Люблю тебя. Не отвечай. — До завтра. Алиса поднимает на Арсения заспанные глаза: — Что случилось? На тебе лица нет. Неужели жена звонила? — Нет. Шаст. На студии проблемы. — Всё будет хорошо. Доброе утро, — девушка тянется к нему с поцелуем. — Нет, не доброе, — Арсений мягко отстраняет её и садится на кровати. Он хотел бы встать, быть как можно дальше от этого горячего тела и огненных волос, но одежда была сброшена где-то очень далеко и задолго до спальни, а сейчас утро, и объяснение в таком виде будет выглядеть крайне странно. А объясниться нужно прямо сейчас. — Алиса, то, что случилось между нами вчера… Это такая банальная ситуация, и, конечно, они оба уже знают, что он скажет дальше — что всё было ошибкой, что она чудо, и он не смог устоять, и дело не в ней, но он женат, и ему это важно, и он честно предупреждал. Арсений видит, как с первого же слова изменяется её лицо, как отливает от щёк кровь, гаснут глаза, вопросительно и жалобно поднимаются брови, как непроизвольно сжимаются плечи, как будто тело готовится к удару. Арсений думает, что он должен ей хотя бы это — смягчить удар, не искалечить её самооценку, сделать больно себе, но не так больно ей. — …было прекрасно. Ты прекрасна. Но я не хочу тебя больше обманывать. Я — гей. Алисино лицо отражает сразу все стадии принятия неизбежного, кроме смирения. — Арсений, ты врёшь! Ты же… мы же… у нас же всё получилось и… и не раз! Так не бывает! — Бывает — с очень красивыми женщинами. Лисик, это просто физиология, ничего больше, пойми. Ты же не хочешь так? И я не хочу так, ты заслуживаешь гораздо лучшего. — И ты говоришь мне это только сейчас? Сейчас, Арсений?! — Прости, конечно, я должен был сказать раньше. — Я ненавижу тебя!!! — Правильно. Я тоже себя ненавижу. — Ты же женат? — Жена мне совсем не нужна, ты сама сказала. Она в Питере, я здесь. — Так это всё правда? Ты и Антон? — Антон?! — удивляется Арсений. Сейчас бы ему поверил даже Станиславский. — Да он повёрнут на своей Ире. Антон и Ира… Когда Алиса вспоминает эту идеальную пару, это живое олицетворение своей вымечтанной истории с Арсом, все их романтичные фотографии из соцсетей, к ней наконец приходят слёзы, горячие, бурные, отчаянные. Арсений читает ход её мыслей как открытую книгу. — Я ненавижу тебя, Арсений!!! Ненавижу… Пусть лучше ненавидит, чем любит. И пусть ненавидит его, а не себя. Арс вытирает её покрасневшие щёки, покорно подставляет плечи и грудь под почти неощутимые удары маленьких кулачков, гладит огненную головку и дрожащую голую спину, кутает в одеяло, уговаривает, баюкает, успокаивает, шепчет, что она самая лучшая, самая красивая, и он был бы только с ней. Если бы мог. Арсений выходит из спальни, понимая, что даже не помнит, во что был одет вчера. Он ищет одежду, то и дело застывая на месте, потому что забывает, что взял в руки пять секунд назад. Он в полной прострации. «Что я наделал? Зачем? Что и кому я хотел доказать? За что я хотел ему отомстить? За Иру? За секретность? За последние месяцы? За все годы, что я его люблю? За первые два? Что мне делать теперь? Как мне завтра смотреть ему в глаза? Признаться? Сбежать в Питер? Признаться и сбежать в Питер? О господи…» Арсений всё-таки сбегает в Питер, пользуясь тем, что сегодня мама Антона ещё в Москве. Сбегает малодушно, трусливо, прикрываясь мнимой болезнью ребёнка — и перед Шастом, и на съёмках. Он понимает, что если увидит Антона завтра — признается, без вариантов. Слишком больно. Слишком хочется переложить хоть часть своей боли на кого-то. — Шаст, Мирон заболел, я поеду к нему, вернусь через неделю. — Что с ним? Серьёзное что-то? Не корона? — Я не знаю пока. Мне надо поехать и разобраться на месте. — Поехать с тобой, Арс? — Нет! — орёт Арсений и понимает, как это глупо. — Прости, я на нервах. Нет, Антон, спасибо, не надо. Мне будет так только тяжелее, разрываться между вами. — Да, я понимаю, конечно. Просто не знаю, как ещё помочь. — Всё в порядке. Я помчался, созвонимся. — Поцелуй Мирона за меня, ладно? Пусть поправляется скорее. Я буду очень ждать тебя, Арс. Арсений вешает трубку, не отвечая, и до крови прикусывает кулак. Питер немного помогает, Питер лечит раны, успокаивает, баюкает. А ещё в Питере есть Сергей. — Серый, только не спрашивай ничего, хорошо? Можешь приехать? В любой вечер, когда будет время. И ничего не спрашивать, когда приедешь, тоже. — Ты пугаешь меня, Арсений. Приеду. Сегодня постараюсь. Они пытаются говорить о работе, об отложенных из-за болезни Антона съёмках, о погоде, о надоевшем карантине, о том, куда летал в длинные новогодние каникулы Матвиенко, но Арсений настолько очевидно через силу поддерживает разговор, что Сергей не выдерживает. — Ну хватит, Арс! Хватит делать вид, что всё в порядке! Что опять у вас случилось? — Ничего. Просто грустно. Депресняк какой-то. — Мы продолжаем играть, да? — Я просил тебя ни о чём не спрашивать. Просто поддержать. — Хорошо. Рассказывай тогда. — Не могу. Если бы я мог рассказать, Серый… — И рассказать не можешь? Что с тобой делать, Арс? Ну иди, садись на свой подоконник, я посижу рядом, буду подливать тебе вино и просто молоть языком. Так нормально тебе будет? — Так будет отлично. Спасибо, Серёж. Матвиенко просто говорит в пространство, рассказывает всякие истории из своей жизни, но его истории постепенно сводятся к теме измен. Арсений понимает, что у Сергея уже есть своя теория насчёт того, что случилось. И это, скорее всего, самый очевидный вариант — Антон переспал с Ирой. Но Арсению почему-то кажется, что так лучше. Не так унизительно для Шаста. Пусть лучше Серый думает, что Антон изменил Арсению, чем наоборот. Даже с совершенно обратными вводными данными, успокаивающее бормотание друга работает как надо. Он иносказательно говорит о том, что иногда измены случаются и в очень счастливых парах. По глупому стечению обстоятельств, по пьяни, на эмоциях, или, как ни парадоксально, даже от того, что ты слишком нуждаешься в человеке и злишься на то, что он не может быть рядом. И что иногда это правда ничего не значит, и изменивший раскаянием накажет сам себя больше, чем кто-либо другой мог бы его наказать. Арсений думает, что Сергей гораздо мудрее, чем пытается казаться. Что он бы простил Антона, если бы тот переспал с Ирой. Наверное. Что когда-то прощал. Что тогда всё было иначе, и у них была договорённость, пусть жестокая и дурацкая, но была, то есть Антон его не обманывал. Что он тоже не хотел обманывать, просто морально вымотался до предела от их странной жизни. Он так устал. Он так любит своего воздушного мальчика. Пусть Антон никогда не прочтёт Бодлера и не усвоит хороших манер. Это совершенно неважно. Потому что за жалкие пять минут с ним в проклятом коридоре Арсений готов пожертвовать всем — Бодлером, Питером, Алисой, самим собой. Матвиенко слышит ровное дыхание, вздыхает и покрепче укрывает Арсения пледом. Очень жаль, что Арсений всегда сбегает страдать в Питер. Из-за этого и Сергей всегда не в Москве в те моменты, когда ему хочется убить придурка Шастуна. Через пять дней Арсений возвращается в Москву — на съёмки, но не к Антону. Он арендует квартиру недалеко от киностудии и не говорит Шасту, что вернулся. Да и Антон стал звонить реже, наверное, устал слышать раздражённые ответы в трубке. Уже несколько недель он просто пишет дежурные приветы в Телеграм по утрам и вечерам. Арсений этому рад по двум причинам — он всё ещё не знает, как смотреть Антону в глаза, и абсолютно не уверен, хуже или лучше Антону без него. *** — Подвезти тебя? — Арсений вздрагивает и выныривает из невесёлых мыслей, в которые он полностью погрузился по дороге от студии до квартиры. Перед ним стоит Антон, крутя в руке ключ от машины. — Привет. — Шаст, я… — опускает глаза Арсений. — Поехали уже домой. Они молча едут через все московские пробки. Антон машинально включает музыку, но понятно, что ни один из них её не слышит. Так же машинально он кусает губу и спохватывается только от солёного привкуса крови на языке. Арсений старается не думать вообще ни о чём, он только надеется, что Антон заговорит первым, и ему станет хоть немного понятнее, что происходит. Но Антон молчит. Так же молча они заходят в квартиру, снимают верхнюю одежду, проходят в комнату. — Виски? Вино? Вопрос Антона звучит так неожиданно в этой тишине, и так чересчур буднично, что Арсений морщится, как от удара: — А больше ты ни о чём не хочешь меня спросить? — Нет, больше ни о чём. Виски? Вино? — Виски. — Ужинал? — Нет. — Сейчас закажу что-то. Тут ничего нет. — Может быть, потому что тут никто не живёт? А мы просто стоим и делаем вид, что мы дома и всё в порядке? — срывается Арсений и наконец-то смотрит Антону в глаза. И в первый раз по-настоящему видит его лицо с прошлого года — не по видео во время болезни, не на бегу в коридоре, и не отводя взгляд, как весь последний час. У Арсения обрывается всё внутри. — Шаст, что с тобой? — Ничего. Просто не делаю вид, что всё в порядке. — Прости. Нелепо было сбегать. Я должен сказать тебе… — Я знаю, Арс. Ты устал. Можешь ничего не объяснять, я понимаю. Я тоже устал. — Да. Но я должен… — Ты бросаешь меня? — Я? Нет. — Тогда не надо ничего объяснять. Садись. Давай выпьем уже чего-то. Они снова замолкают, пока Антон достаёт бутылку, а Арсений стаканы, пока пьют первые глотки, сидя на диване, но это молчание уже не гнетущее, скорее задумчивое. На этот раз Арсений нарушает тишину первым. — Шаст, и всё-таки… У тебя всё в порядке? — Я ужасно выгляжу? — Ты прекрасен, но ты… — Арс колеблется, вскидывает руку, но останавливается, и вместо пальцев проводит взглядом по его щекам, губам, подбородку, — ты прозрачный, тонкий, не знаю, как сказать. Как корочка льда — тронешь, и рассыплется. — Только ты это видишь, Арс. Ты один. Остальным плевать. Хорошо, что ты опять дома. Арсения скребут проклятые кошки раскаяния. Он очень хочет во всём признаться, но как он может переложить часть своей боли на эту тонкую корочку льда? Господи, что же с ним такое? — Иди сюда, Тош. Иди ко мне. Антон лёг на бок, положив голову ему на колени. Когда Антон не смотрит на него, Арсению легче преодолеть стыд и свой странный ступор, и, немного помедлив, он всё-таки начинает нежно перебирать слегка отросшие волосы, гладить шею, торчащую ключицу, острое плечо. Даже тёплая одежда не скрывает его хрупкости, и Арсу опять кажется, что если он сдавит это плечо чуть сильнее, то под модной толстовкой останутся одни обломки. Арсению безумно хочется его поцеловать, убедиться, что под коркой льда ещё есть тепло. Но он не решается, только просит: — Расскажи мне. — Что? — Всё. — Я устал, Арс. — Ты слишком много работаешь. Остановись. — Нет, не то. Я не от работы устал, не от графиков и нагрузок. Я устал играть двадцать четыре на семь. Смотрел пилот Зазеркалья, который я тебе присылал? — Смотрел. Ты — лучший ведущий. Правда. Ты по-настоящему талантлив. — Какой я там, Арс? Опиши. — Не знаю… Вспышка. Разряд. Шаровая молния. Зажигаешь всех вокруг. — А какой я здесь? Как ты сказал — корочка льда? Но кому я нужен такой? Им нужна шаровая молния. Всем им. Мы снимаем этот новый проект с залом — они орут, визжат от восторга до того, как я успеваю сказать хоть слово… Им вообще не важно, что я скажу! Я могу матом их укрыть, а они будут визжать и признаваться в любви. Я их кукла, красивенькая весёленькая кукла. Они и трогают меня как игрушку, Арс. Гости, фанаты. Как будто я не живой! Антон не преувеличивает. О съёмках Зазеркалья на студии слагают легенды и ходит столько разговоров, что они дошли даже до давным-давно не появлявшегося там Арсения. Запись зрителей на съёмки закрывается за секунды. Десять секунд, двенадцать секунд — те, кто собирает статистику с сайта, где принимаются заявки, говорят, что такого не было никогда. И того, что происходит в зале, не было тоже. Этот зал не нужно разогревать перед моторами, как делается обычно — как только на площадку выходит Антон, зал моментально достигает температуры плавления, кипения, взрыва. — И не только зрителям, Арс. Всем насрать, что со мной, лишь бы я улыбался! Всем нужна кукла. И правильный сценарий. Виктору, Артуру, даже Диме. Знаешь, и даже маме. Её счастью не было предела, когда во время болезни она решила, что мы с Ирой съехались. Всё, как она мечтала. А что со мной творится, о чём я мечтал — кому какое дело? Я настоящий никому не нужен. — Мне ты нужен настоящий. Любой, — тихо говорит Арсений, вглядываясь в его профиль. — Только… я не смогу так жить вечно. — Это я уже понял, Арс. — Я долго молчал лишь потому, что думал, хоть тебя такая жизнь устраивает. Но если это больно нам обоим, почему мы не можем хотя бы подумать над другими вариантами? — Я думал. Проблема же прежде всего в публичности, которая требует этой проклятой незапятнанной репутации. Так вот, на телевидении много другой работы, совсем не такой публичной, и не менее прибыльной. Где ты сам себе хозяин. — Например? — Например, продюсер. Их вообще никто не знает вне телевизионной тусовки. Даже генерального не особо знают, не говоря уже об остальных. Знаешь, когда я приехал в Москву, я думал, что слава и деньги дают свободу. Смешная ошибка, да? Нет, против денег я по-прежнему ничего не имею, но известность… Её я больше не хочу. Не хочу всю жизнь быть куклой под прицелом камер. — Хочу быть владычицей морскою? — ухмыляется Арсений. — Так ты уже метишь в кресло Виктора? — О нет, он нужен мне в своём кресле, иначе кто мне поможет? До сих пор не понимаю, почему он так неравнодушен ко мне. Я ничего для этого не делаю, просто соответствую его ожиданиям. У Арсения своё мнение по поводу Виктора и его помощи, но он не хочет сейчас обсуждать генерального. — Шаст, у тебя прекрасный план по захвату мира. Ну или отдельно взятого телеканала. Одна беда — это план на десятилетия. А мы живём сегодня, сейчас! И ты несчастен сейчас! Может, хватит соответствовать всем ожиданиям? — Нет, пока не хватит. — Никаких каминг-аутов, как обычно? — Конечно. — И никаких других вариантов, да? Но почему? — Потому что я боюсь других вариантов! Потому что я трус, да, скажи мне это в лицо! — Антон вырывается из его рук, садится, и Арсений видит, что по его щекам бегут солёные капли. — Потому что я не могу порвать с семьёй, похерить карьеру, начать всё с нуля! Не соответствовать блядским ожиданиям! Не могу! Можешь меня презирать за это! Или сбежать навсегда! Арсений обнимает сжавшиеся плечи, преодолевая сопротивление, поворачивает его к себе: — Не могу я сбежать, как видишь. А презирать тебя тем более не могу. Мне ты нужен любым, помнишь? Иди сюда. Арсений осторожно укладывает Шаста к себе на грудь, прижимает, гладит, чувствуя, как под его рукой наконец-то хоть немного расслабляется напряжённое тело. — Расскажи мне что-то, Арс. Арсений не уточняет эту тихую просьбу, и, подумав секунду, так же тихо читает: — Переживи всех. Переживи вновь, словно они — снег, пляшущий снег снов. Переживи миг. И переживи век. Переживи крик. Переживи смех. Переживи стих. Переживи всех. Они забывают про недопитые стаканы, про незаказанный ужин и долго лежат так. Антон молчит и слушает, как бьётся сердце Арса под его виском. А Арсений думает, как вышло так, что этот странный мальчик заменил ему в жизни всё и всех. Его нежная любовь. Его страстный любовник. Его лучший друг. Его самый талантливый коллега. Его непослушный ребёнок. Проклятое видение и сладкий сон. Небесная кара и божественный дар. Кровавая стигмата и лёгкий след от любимого кольца. Волшебный, сумасшедший, невозможный, бесконечно разный, коварный скорпион, трогательный котёнок, шаровая молния с ледяной корочкой. Арсений просыпается от того, что рука совершенно онемела и понимает, что они так и заснули в гостиной, одетые, свернувшиеся на небольшом диване. Антон спит, впервые за многие дни не потревоженный ни одним будильником. Ему давно пора вставать, но Арсу так жалко его будить, вырывать из этого редкого покоя, опять отдавать его этой кровожадной телевизионной машине, этой студии, которую он сделал своей добровольной тюрьмой. Арсений осторожно меняет положение несчастной руки, которую Шаст совсем отлежал ему за ночь, и лохматая голова сползает с его плеча, откидываясь назад. Даже во сне его лицо такое измученное… И даже во сне он куда-то бежит — подрагивают веки, чуть заметно шевелятся губы, на долю секунды прочерчивает переносицу лёгкая складка. В какой момент всё надломилось? В какой момент каждая из ступеней карьерной лестницы стала уводить его всё дальше от Арсения? В какой момент стало очевидно, что ни на одной из этих ступеней он не остановится — да что там, даже не присядет отдохнуть? Тогда, когда он стал самым узнаваемым лицом среди нового поколения ведущих? Тогда, когда его гонорары перевалили за все разумные цифры? Тогда, когда Виктор сделал на него ставку и начал охранять его, как коршун своего птенца, щедро перебивая предложения от других каналов? Арс единственный, кто знает, кому Шаст со смехом рассказывал, что Виктор переживает зря, и он никогда бы не принял этих предложений, но генеральному знать об этом не обязательно, пусть переживает, дописывая нолики к контрактам. Арс единственный, кто знает, что генеральный ревниво оберегает Антона не только от конкурентов, но и от Шеминова, от Арсения, и даже от… самого Антона. Арс единственный, кто понимает, что дело уже давно не в деньгах, не в прибылях одного и не в гонорарах другого — как бы этим двоим ни хотелось считать иначе. Просто деньги — единственная единица измерения, понятная им обоим, их универсальная мера успеха, уважения и… любви. Деньги как поощрение, деньги как извинение, деньги как признание. Деньги, передачи, которые приносят деньги, и то, что за эти деньги можно купить. А ещё под маской взаимовыгодных отношений так удобно прятать странную правду, даже от самих себя. Одни всю жизнь ищут отца, а другие — сына. Не только Антон и Виктор. Арсений вглядывается в по-прежнему сводящее с ума, ни капли не забытое за время разлуки, но такое печальное лицо. К которому он всё ещё не может прикоснуться, будто больше не имеет на это права. Арс легко тормошит худое плечо. — Шаст, просыпайся! Когда тебе в студию? Антон щурится, трёт глаза рукой, пытается вытянуть затёкшие ноги. — Мы проспали? — Нет ещё, начало девятого. — Жалко. Давай проспим? — Мне сегодня нечего просыпать, сегодня моих сцен нет, я выходной. — Я тоже хочу выходной. Мы даже не побыли вместе толком. — В смысле, не переспали? — Мы даже не поцеловались, — вдруг как-то совсем не сонно и слишком серьёзно отвечает Шастун. — И даже не улыбнулись друг другу ни разу. Ты будил меня, как чужого, Арс. Как коллегу. За плечо. Арсений молчит. Антон приподнимается, чтобы лучше видеть его лицо. — Вернись, пожалуйста. — Куда? — не понимает Арсений. — Сюда. Ко мне. По-настоящему вернись. — Я здесь. — Но не смотришь на меня и не трогаешь всё равно. Ясно. Ладно. Арс, это же я скорпион, это я должен сам себя кусать, не ты. Я знаю, почему ты сбежал. И знаю, что сам тебя спровоцировал. Хватит уже казниться. Пойдём кофе пить. Арсений не может пошевелиться, хотя его разрывает миллион вопросов. Теперь он весь чувствует себя так же, как его онемевшая рука. Вот после таких откровений было бы уместнее спросить про виски. Или вино. Наконец, вопросы подкидывают его с дивана и толкают на кухню, где Антон спокойно доливает воду в кофемашину. — Что ты знаешь? И откуда, Антон? — Я писал Мирону и понял, что он не болеет. — Куда писал? — недоумевает Арсений. — Арс, мы общаемся с ним в Инсте постоянно после нашего знакомства в Питере. — О господи… Я не знал. Почему ты вечно со всеми общаешься? — Само так выходит, не знаю, — задумчиво говорит Антон, нажимая на кнопку с двумя нарисованными чашками. — Потом я звонил Сергею, и он орал на меня так, что я понял — ты в ужасном состоянии. Ну и примерно понял причину из его обвинений. — Ох и Серый… Находка для шпиона. И ты не сказал ему, что ты ни при чём? — Нет, зачем? Какая разница? Я только хотел узнать у него, остался ты в Питере или вернулся в Москву. Но он сам проболтался, что ты уже в Москве, пока орал. — И дальше что, Шерлок Холмс? — Дальше я написал Алисе. Это был мой единственный вариант. Кофе, молоко, горячее, аккуратно. Смешай сам. Арсений теряется от будничности этого разговора. Алиса. Значит, он знает всё. Почему он так спокоен? Почему не плеснёт это горячее молоко Арсению в лицо? — Ты знал, что мы с ней общаемся? — Конечно, давно. Ты очень плохой конспиратор, Арс. И телефон в той книжке я тоже давно нашёл, не мог поверить, что я настолько ошибся. Но книжку ты увёз в Питер, а переписать телефон сразу я не сообразил, не думал, что понадобится когда-нибудь. — И как ты тогда ей написал, без телефона? — В Инсте. Она же наша поклонница… ммм… была, — ехидничает Антон. — Логично было предположить, что она на меня подписана. — Грёбаный Инстаграм. Ты пролистал все миллионы своих подписчиков, что ли? — Не самое частое имя. Алис было штук двести всего. А ярко-рыжих — всего две. — Что она тебе ответила? — Что ты — мудак, — веско выделяет последнее слово Антон. — Серьёзно? — Почти. «Антон, если твой дружок решил подослать тебя, чтобы узнать, всё ли со мной в порядке — или если он взломал твой аккаунт, потому что его я заблокировала — передай ему, что со мной всё прекрасно, что пьяный секс на одну ночь не повод убиваться, и что я больше никогда в жизни не хочу ничего о нём слышать». И что не так уж он и божественно трахается, как себе возомнил. — Последнее ты сейчас добавил от себя. — Конечно. Арсению очевидно, что Антон пытается разрядить атмосферу шуткой, и ему становится немного легче. — Почему ты простил меня? Ты же не… — Арсений неловко запинается. — Я же не. Это не обмен. Я не спал с Ирой. — Почему тогда, Шаст? — Я не знаю, Арсений. Ты когда-то прощал мне больше. Почему? — Потому что иначе невыносимо, — Арсений встаёт и вытаскивает его из кресла. Он наконец-то может посмотреть Антону в глаза. — Прости меня. — Поцелуешь уже меня когда-нибудь? — не когда-нибудь, а прямо сейчас, и ещё, ещё, за все проклятые недели дурацкого бегства и за все пустые недели перед ним. Арсений обхватывает ладонями лицо Шаста, гладит и целует одновременно, жадно, отталкивая ртом свои же пальцы. Губы, щёки, глаза, нос, скулы, шею, подбородок, уголки рта, и опять губы. — Ну хоть поцелую, раз трахаюсь я не очень, — не убирая рук, поглаживая всё нежнее, медленнее, возвращает шпильку Арсений, к которому резко вернулось чувство юмора. И все остальные чувства. — Может, я просто забыл как? Напомнишь? — Антон крепко прижимает его бёдра к своим, и обоим понятно — не забыл. Но напомню. — Опоздаешь. — Опоздаю. В душ? Вдвоём. — Вдвоём — куда угодно. — Я сейчас умру от голода, — стонет Антон спустя полчаса, рыская по полкам в поисках хоть какой-нибудь еды. — Поешь по дороге. — Не поеду никуда. Давай закажем что-то. — Правда? Останешься? — недоверчиво ухмыляется Арсений. Шаст, прогуливающий работу? Это из параллельной реальности. — Останусь! — беспечно говорит Антон. — Не на весь день, но останусь. До трёх у нас там всякие подготовки, начитки, Дима меня прикроет. Ты хотел так легко от меня отделаться, Арс? Одним душем? Антон берёт телефон, чтобы заказать доставку еды и написать Диме, но телефон мягко вибрирует в руках, входящий вызов, незнакомый номер. — Кому не спится? Точно от голода умру. Арс, закажешь? — Арсений утвердительно кивает. — Слушаю. — Антон, доброе утро. Меня зовут Альбина Фомина, я кастинг-директор… — деловой женский голос в трубке называет кинокомпанию, о которой знает даже далёкий от мира кинопроизводства Антон. Его брови удивлённо поднимаются. — Вам удобно разговаривать? — Смотря по какому вопросу, — Антон вообще не понимает, что может быть нужно от него киношникам. Вряд ли эти монстры индустрии снимают рекламу. — Давайте я очень коротко скажу и перезвоню в удобное время. Я хочу пригласить вас в наш новый проект на одну из главных ролей, художественный фильм, полный метр, очень хороший бюджет. — Я… Альбина, я думаю, это какая-то ошибка. Я же не… — Антон запинается, бросив быстрый взгляд на Арсения, радуясь, что он сидит довольно далеко и сосредоточен на выборе еды. — В общем, нет. Это не мой профиль. — Пока не ваш. Не отказывайтесь сразу. Приезжайте к нам на пробы. Хотя сразу скажу, с нашей стороны это будет чистая формальность, но если вы сомневаетесь… — конечно, это формальность, Антон прекрасно понимает, что им не нужны его пробы. Как он играет, они знают и так. И что миллионы его фанатов сделают кассу фильму, как бы он ни играл, они знают тоже. — Давайте пришлю вам сизл-рил и синопсис? — Я даже не знаю, что такое этот… сизл? Вот настолько я от этого далёк. А кроме того, я и так слишком занят. — Это мы знаем тоже, и готовы подстраиваться под ваш график. — Нет-нет, меня это всё равно не интересует, спасибо. Всего доброго. — Могу перезвонить вам через несколько дней, Антон? Может быть, вы передумаете? — Нет, абсолютно точно нет. Хорошего дня, Альбина. Всё ещё смущённый этой неожиданной беседой, Антон звонит Диме, вместо того, чтобы отправить сообщение. Он хочет как-то отвлечь внимание от предыдущего разговора, но как только он нажимает отбой, Арсений спрашивает: — Почему абсолютно точно нет? — О чём ты, Арс? — Почему ты отказал Альбине? — Да я вообще не знаю, кто она. Это ошибка какая-то. Что ты заказал? Когда привезут? — Скоро. Сизл-рил — это как трейлер, только сделанный до продакшена. И я знаю только одну Альбину, которая могла с тобой о нём говорить. Фомина? — Может быть, я не помню. Мне это не интересно. Вообще, мне сейчас кроме еды ничего не интересно. Еды и тебя, — Антон садится рядом с Арсением, прижимаясь к его боку, надеясь на ещё один старый как мир способ отвлечения. — Шаст, если бы Альбина увидела, как неубедительно ты врёшь, она бы забрала своё предложение обратно, — улыбается Арсений. — Ну серьёзно, расскажи, интересно. — Да нечего рассказывать, Арс, она не сказала никаких деталей, и я ничего у неё не спрашивал. — Вот это и странно, что не спрашивал. Это из-за меня? — Нет! Причём здесь это? — нервничает Антон. Дёрнул же его чёрт повторить за женщиной это дурацкое киношное слово! — Я ведь только вчера тебе говорил, что не хочу больше публичности и известности, даже той, что есть, не хочу! Что устал распинаться на камеру, что устал играть! Лучшее, что можно сделать в такой ситуации — согласиться на главную роль в полнометражном фильме? Антон зажмуривается, роняя голову на грудь, осознавая свой прокол. Арсений ласково обнимает его за плечо. — Сумасшедший. Перезвони ей. Когда тебе звонит лично Фомина — глупо упускать такую возможность. Многие полжизни отдали бы за её звонок. — Мне. Это. Не. Интересно. У меня есть свой план, и кино в него никак не входит. — То есть ты не шутил вчера по поводу плана? Продюсирование и всё такое? Я думал, это экспромт. — Или другими словами, что я придумываю на ходу, лишь бы тебя успокоить? Говори как есть, не надо твоих этих изящных… как ты там это называешь? — Изящный эвфемизм, — смеётся Арсений. — Да, если честно, я был уверен, что ты говоришь не серьёзно. — То есть, если ещё проще, ты мне не веришь, Арс. Не веришь, что я хотел бы как-то изменить нашу ситуацию. — Верю. Курьер приехал. — Еда!!! — радостно орёт Антон, моментально забывая и про всех на свете Фоминых с их предложениями, и про вопрос доверия. *** Генеральный заглядывает в аппаратную, обводит взглядом всех присутствующих и жестом вызывает Диму в коридор. Он очень зол. — Где он? Позов понимает, что из всех людей, местонахождение которых он может знать, генерального волнует только один. — У врача, надо провериться после короны, а на выходных врач не принимает, да и выходных у него… — Антон посчитал эту ложь убедительной? Ты же сам врач, Дима. Какая корона? Которая почти два месяца назад прошла? — Мы работаем, ничего не простаивает… — Дима! — Я не знаю, где он, Виктор Сергеевич, — в отчаянии говорит Позов. — Знаешь. И я знаю. Пора это заканчивать. Ты же хороший друг, Дима? — Наверное. — Ты мне поможешь. Дима вспоминает трясущегося Арса, накрывающего праздничный стол, и Антона, абсолютно стеклянного, кажется, звенящего от напряжения в последние месяцы — так очевидно несчастного, хотя он думает, что никто не видит. Конечно, давно пора это заканчивать. Только что с ними будет? — Я не буду им вредить. — Дима, нет никаких ИХ. У них разные интересы. Тебе придётся сделать выбор, кому ты не хочешь навредить. — Мой выбор давно понятен. — Вот и всё. Ты мне поможешь. Иди, работай, — отрезает генеральный, доставая из кармана телефон. Виктора приводит в гнев совсем не то, что дерзкий мальчишка прогуливает работу — он не сомневается, что всё будет сделано хорошо и в срок, это же Шастун. Гораздо хуже другое — его отличный план, который, казалось, уже сработал, полетел ко всем чертям. После Мальдив всё шло идеально — Антон был очень занят и виделся с Арсением всё реже. Потом случилась эта крайне своевременная болезнь, которая на долгие недели превращает человека в неприкасаемого, и под предлогом которой генеральный сдвинул съёмочный график Закулисья насколько было возможно, чтобы оттянуть тот момент, когда они должны будут встречаться каждый день. После выхода Антона с больничного, Виктор только довольно потирал руки — кажется, история с Арсением закончена, и его упрямой звёздочке больше ничего не грозит. Виктору не нужно было ни слежки, ни вопросов, чтобы знать, встречается ли Антон с Арсением. Если Шаст на студии до полуночи, если нет никаких пауз в графиках съёмок из-за поездок «по семейным обстоятельствам», если он доступен в любое время дня и ночи, чтобы обсудить с генеральным идею, сценарий, пилотный выпуск — значит, всё в порядке. Так, как должно быть. Так ведь и было, уже так долго! И вдруг этот прогул, причину которого понять по неуклюжей лжи совсем не сложно. Ну что ж, тогда план Б. Видит бог, он пытался обойтись без этого. А сейчас ему нужно сделать два звонка. *** — Виктор Сергеевич? Добрый день. — Здравствуй, Яна. Информация, которую передал тебе Шеминов — я передумал, ты можешь её использовать. — Вы отдаёте мне Попова? — Да, только с условиями. Главное — по Антону должны быть подозрения, но никаких фактов. Очень аккуратно. Потом — это должен быть лайв, в конкретный день, я скажу дату. — Я не могу, ко мне никто не придёт после такой подлости. — Яна, не нервируй меня. У тебя будет такой рейтинг, что к тебе придут все. И я в долгу не останусь. — Хорошо. — Ну и что-то там скажи ему, чтобы от меня отвести подозрения. Придумай, ты умная девочка. Готовься. *** — Арс, я люблю тебя, господи, как я скучал… — Я чувствую. — Больно? — О нет! Не останавливайся! — Не буду. Рука Антона прямо возле лица Арсения, который слышит эту противную вибрацию первым. И первым видит на экране смарт-часов слова: Генеральный. Входящий вызов. — Сука… — Шаст, перезвонишь. — Он звонит опять. Арс, прости… — Он подождёт. — Прости… Антон втягивает воздух, чтобы выровнять дыхание: — Да, Виктор Сергеевич. Я у врача ещё, полчаса… О, я понял. Хорошо, я еду. — Шаст, не делай этого. Не со мной, с собой. — Там срочное что-то. Прости. Пожалуйста. Я приеду, как только закончу, обещаю! — Как только тебе разрешат закончить. Или кончить. — Арс… Не добивай меня. Только больная, глухая темнота в его глазах останавливает Арсения от следующих саркастических выпадов. Антон выглядит хуже, чем при болезни, и точно рассыплется на осколки, если тронуть его ещё хоть словом. Арсений молча смотрит, как он натягивает брюки, носки, какую-то первую попавшуюся футболку, в которой обязательно замёрзнет. — Оденься нормально, Шаст, какого хрена? Две минуты, пока ты найдёшь худи, твоя работа точно подождёт. Антон падает возле кровати на колени и утыкается лбом в руку Арса, его приглушенные слова почти невозможно разобрать, но Арсений всё понимает, потому что бОльшую часть этих слов он слышит далеко не в первый раз: — Я знаю, что это я во всём виноват. Я знаю, что мучаю тебя. Я постараюсь… Я правда над этим работаю. Подожди, пожалуйста! Я в сотый раз прошу об этом, но дай мне ещё немного времени. Не сбегАй только, я умоляю. Возьми тачку, забери вещи с той квартиры, пока выходной. Хорошо? Не убегай. Я прошу тебя, Арс. — Не убегу, — обещает Арсений, сглотнув сотню горьких комков. — Поезжай уже, я буду ждать тебя.