Starring (В главных ролях)

Шесть месяцев спустя — Серый, ты понял? Я прошу второй раз в жизни, но на этот раз предельно серьёзно. Шаст не должен меня найти. Не дай ему ни одной зацепки, даже случайно. Будь осторожен. Помни — это ради него и ради меня. — Я понял, Арс, но как же это всё неправильно! Почему ты должен уезжать? — Потому что мне нечего терять, кроме него. И потому, что это я во всём виноват. Всё честно. — Нечего терять? А ребёнок? — Серёж, да Алёна не подпустит его ко мне под страхом смертной казни после того интервью. — Арс… прости. Это ужасно. Мне жаль. — Не стоит, всё в порядке. Правда. Знаешь, как ни странно, мы общаемся с ним теперь гораздо больше и гораздо ближе, чем раньше, хоть и в дурацких мессенджерах, а не лично, но всё равно. Пишет, звонит. Я даже не знаю, почему. Может, Алёнин запрет на встречи вызвал в нём какую-то силу противодействия? — Возможно. Ну, хорошо, что так. Они замолчали. — А в чём ты виноват-то? — нарушил молчание Матвиенко. — В том, что у вас опять любовь на троих, что вы теперь прячетесь ото всех, кроме меня, и что Антон никогда не решится признать ваши отношения? — Не в этом. Но он и не обязан признавать, Серый. Не обязан терять всё ради меня. Это его выбор. А мой выбор — защитить его от самого себя. Мой выбор и мой свадебный подарок — им обоим, — пытается улыбнуться Арсений. — Ты ему сообщишь? — Да, отправлю письмо, когда прилечу. Побудь с ним рядом хоть первое время, пожалуйста. Мне будет так спокойнее. — Конечно, не переживай. Я завтра еду в Москву. Если он захочет меня видеть. — О, он захочет тебя пытать! — смеётся Арсений. — Готовься. Я отправлю тебе такое же письмо, предъявишь в качестве доказательства. — Я не сдам тебя даже под пытками. — Ты самый лучший друг. Я очень, очень тебя люблю, Серёж. — Иди ты, Арс, я и так уже почти плачу. — Серый, чем ты будешь заниматься, если они решат не искать мне замену и закроют шоу? — Я думаю, закроют. Там вон Шастово Зазеркалье набирает бешеные обороты, зачем им уже Закулисье? А я займусь своим бизнесом. Я и так в последние годы занимаюсь им больше, чем шоу, если честно. Я буду в порядке, не волнуйся. И приеду в гости, так и знай! — Конечно! Только… — Аккуратно, чтобы Шаст не узнал, — заканчивают они хором и грустно смеются. Сергей отдаёт Арсению чемодан, обнимает его ещё раз, никак не может отпустить, а потом наконец подталкивает к дверям терминала. — Лети уже, марсианин. — Марселец, — ласково поправляет Арсений. — Одно и то же. Наконец-то пригодятся твои голые щиколотки и дурацкие очки. — Oui! И мой французский. Au revoir! — Арс элегантно надевает чёрную маску, закрывающую лицо до самых глаз, и входит в здание аэропорта. Сергей отворачивается и быстро идёт в сторону парковки. Он всё-таки заплакал.

***

— Сергей, я прошу тебя, умоляю. Ты же знаешь, конечно, ты знаешь! — Что-то новое, — ухмыляется Матвиенко. — Тебе надоело угрожать мне страшной смертью? — Я был не в себе. Серый, пожалуйста! — Я правда не знаю, Шаст. Всё, что у меня есть — такое же письмо, как у тебя. — Я не верю. Скажи, что ты хочешь? Я всё сделаю. Деньги, проект какой-то, нужные знакомства, что угодно. — Антон, ты всё ещё не в себе. Мы вроде давно знакомы. Даже если б я знал, есть вещи, которые не продаются. Но я не знаю. — Всё продаётся, Сергей. Точнее, всё покупается. Я докажу тебе это. Я найду его сам, хоть за все ёбаные деньги мира. Матвиенко кладёт руку Антону на плечо. — Не ищи, не надо. Отпусти его. Вечные прятки и тюрьма в соседнем с тобой доме — худшее, что можно предложить любимому человеку. — Вы задолбали со своим «отпусти»! Ты, Поз… Я не понимаю, как можно отпустить того, кого любишь! И никогда не пойму! — Да, Шаст, ТЫ не поймёшь никогда. Дверь на террасу распахивается, в неё врываются сначала громкие звуки музыки, а потом весёлые Дима, Илья и Тимофей с бокалами в руках. — Куда вы пропали? — перекрикивает музыку Макар. — Что за лица? У нас мальчишник или что? Идём уже, жених, ты пропустишь все сюрпризы! — Да иду я, не тащи меня, Макарчик. — Тащу куда хочу, я свидетель, имею право! — Дай докурить, — просит Антон. — Давайте выпьем. — Давайте! Серый, иди сюда. — Иду. Фу, кто мне уже успел подлить в стакан какой-то дряни? Дима? — Это всё Тимоха, я ни при чём! — Ничего себе дрянь! Двенадцатилетний виски! — Ну, давайте же, за жениха! — Они бухают без нас на террасе! Нормально вообще? — Да идите уже все сюда! — Сергею там колы возьмите! Где официант? — Вы не можете просто в стакан налить, нахер вам официант? — Прощай, свобода! Прощайте, наши вечеринки! — Да кто б говорил! Мы, блядь, выпьем сегодня наконец? — Свидетель сердится, все наливайте скорее! — Иришка добрая, отпустит его на вечеринки! — Ну так, в надёжные руки отдаём! — Сергей, принесли колу! — Дайте и мне чем-то запить! — Я б и сам в такие ручки отдался! — Ооо, всё, сюда больше не наливать. Шасту налили? — Налили. Ну у всех там уже есть? — Да плевать, давай тост! — Ну какой сегодня тост может быть ещё? За Шаста! — За Шаста!!! Антон молча смотрит поверх шумного круговорота друзей на вечернюю Москву и прячет улыбку. Хорошо, что он поговорил с Сергеем, хоть ничего от него и не добился. Письмо. Как он сразу не подумал? Письмо ведь отправлено Арсом уже оттуда, куда он сбежал. Наверняка можно найти какие-то следы. Антон ничего не понимает в этих хакерских премудростях, но найти того, кто понимает, плёвое дело. Шастун смеётся и поднимает бокал, и тонкое стекло подрагивает в его руках от столкновений со стаканами всех тех, кто хочет его поздравить в этот важный день. Макар привозит Антона домой под утро, благодаря всех богов за то, что свадьба не завтра, точнее, не сегодня. Мальчишник удался на славу, ночь была бурной, и Макар выпил очень много, но на фоне Антона он кажется абсолютно трезвым. — Макарчик… — Что, Шаст? — Мне грустно. Утешь меня. Даже в таком состоянии Антон умудряется сделать своё лицо соблазнительным, а по его пьянющим глазам очевидны две вещи — сейчас он готов на всё, а завтра не вспомнит ни слова. «Мы стремительно переходим от поцелуев к следующей стадии? Опять кому-то мстишь, Шаст? Кому сегодня?» — думает Макар и спрашивает: — Где Ира? — У себя, приметы какие-то, не знаю. — А где твой любовник? Вы опять поссорились? — Свалил, сволочь! Бросил меня! — пьяно возмущается Антон, ничуть не удивляясь вопросу. — На-всег-да! Только прощальное письмо мне отправил! Ненавижу его! Ненавижу! Но я всё равно его найду! — Найдёшь, — кивает Макар. — Пойдём со мной. — Пойдём. Будешь меня утешать? — Конечно, малыш. Конечно, я тебя утешу. В спальню. Вот так. Тшшш, не спеши, мой сладкий. Давай раздену тебя. Отлично. Ложись. Я приду сейчас. — Куда ты? — В душ и за резинкой. Я быстро. Подожди меня, хорошо? В ванной Макар подставляет голову под струю холодной воды, и, слегка промокнув её полотенцем, идёт на кухню. Достаёт из знакомого ящика ампулу и шприц. Вернувшись в спальню, он довольно улыбается. Спит уже, вот и славно. Ловко набрав раствор из ампулы в шприц без иглы, Макар за секунду впрыскивает его Антону в рот. Непростое детство в неблагополучной семье научило Макара двум вещам — давать лекарства человеку в любом состоянии и стараться не спорить с пьяными, а делать вид, что соглашаешься, и хитростью гнуть свою линию. Антон не просыпается, только тихо стонет: «Аааарс». Макар не удивляется. Он давно всё понял, ещё после того фальшивого поцелуя и неубедительных объяснений про какой-то спор. Достаточно было посмотреть парочку передач, чтобы увидеть, кого из троих оставшихся у двери студии человек так самозабвенно пытается задеть Антон, чьей реакции он добивался. Макар поправляет одеяло, убирает с прохладного лба непослушную чёлку, смотрит на лицо, прекрасное даже в пьяном бреду, даже во сне. Господи, сколько же ему доставалось из-за этого лица в их неспокойном детстве. Как ненавидела его вся школьная шпана за то, что на это лицо западали все девчонки. В каждой драке они пытались ударить его непременно, обязательно по лицу, надеясь сломать даже не нос или челюсть, а непостижимую и неумолимую магию, притягивающую все взгляды. Это было не так-то просто — во-первых, Антон только на вид был хрупким и беззащитным, во-вторых, он был на голову выше большинства своих соперников, а в-третьих, чаще всего за его спиной появлялся такой же высокий, но в два раза более крепкий Макар. Но Макар не мог быть рядом всегда, а никакого кодекса чести, оговаривающего равенство в численности противников, в их районе не было. В тот день Макар нашёл его за какими-то гаражами, побитого ужасно, пытающегося остановить кровь, хлещущую из перебитого носа. — Шаст! Бляха… Сейчас я помогу. — Осторожно, Макар, не запачкай одежду, слишком много крови. — Да похуй мне. — А мне нет, отец тебя опять будет бить. Или ты его. Оторви полоску от моей футболки, у меня все руки в крови. — А тебя не будут бить дома? — Меня уже и так будут — за то, что дрался. Побьют за то, что меня побили, — хохочет Антон, и тут же жмурится от боли, придерживает зубами разбитую, заболевшую от резкого движения губу, но продолжает давиться смехом. Макар качает головой, но невольно улыбается тоже — в этом весь Шаст, только он может переживать о других и ржать над дурацким каламбуром, истекая кровью. Ни одному из них не приходит в голову, насколько страшен и не смешон этот каламбур — это их реальность. Остановив, наконец, кровь, Макар держит его запрокинутую голову у себя на коленях, чтобы кровотечение не началось снова. — Чего они от тебя хотели? — Ничего нового. Чья-то девочка посмотрела на меня лишние две секунды. — Да блядь… Сколько их было, Шаст? — Четверо. — Кто? — Я не скажу, ты же знаешь. — Пожалуйста, Антон. — Нет, Макарчик. Я разберусь сам. У тебя выпускной класс, ты два года жопу рвёшь, чтобы подготовиться к поступлению — и хочешь всё это похерить из-за драки и плохой характеристики? Я не скажу. Макар смотрит в это лицо, такое бледное, такое обманчиво нежное, такое упрямое, и внутри у него что-то обрывается. Он клянется себе, что сделает всё возможное и невозможное, что поступит, и что они все никогда больше не будут жить здесь, жить так — ни он сам, ни его брат, ни Антон. Макар хорошо помнит, что он почувствовал, когда увидел Антона в крови за гаражами на одной из воронежских окраин — ярость, слепую, обжигающую, бегущую по сосудам раскалёнными иглами. Если бы Антон тогда назвал имена, тех четверых бы не спасло ничто. Сейчас, глядя на него, спящего в шёлковой постельке в дорогой московской квартире, Макар снова ощущает ярость, но другую — холодную, липкую, бессильную. В этот раз он знает имя, но что он может сделать? Любовь — гораздо более коварный враг, чем ненависть. Прекрасно зная, что его уже никто не слышит, Макар негодует вслух: — Какой же ты придурок, Шаст! Что ты делаешь с собой? И с ней… — после короткого размышления, он решительно встряхивает влажной головой, прищуривается и добавляет, — ладно, мы ещё посмотрим. Но резинка нам всё-таки понадобится. Достав из внутреннего кармана куртки дежурно валяющийся там презерватив, Макар вскрывает упаковку, смывает резинку в унитаз, а надорванный квадратик фольги засовывает в карман брюк Антона. Теперь последнее дело, и можно спать. Макар уходит в гостиную, достаёт телефон, пишет короткое сообщение и, увидев ответ, удовлетворённо кивает, нажимая кнопку вызова: — Чёртов геймер, хорошо, что ты не спишь ночами. — Не пойму, ругаешь или хвалишь? А тебе чего не спится, братец? — Да так. Скажи, можно найти физический адрес человека по письму? — По мылу? — Нет, блин, по голубиной почте, — сердится Макар. — Электронка, конечно. — Ты отправлял? Айпишник скрывал? — Не я. Но не думаю, что скрывали что-то. — Тогда можно, легко. Не с точностью до дома, конечно, но небольшой радиус. — Плохо, — на языке Макара вертится совсем другое слово, но он всё ещё старается не материться при уже давно не маленьком брате. — Тогда расскажи мне, как удалить это письмо. Насовсем. Чтобы восстановлению не подлежало. — Удалить у отправителя, у получателя? — У получателя. До отправителя мне дела нет. — Тоже легко, если у тебя есть доступ к его почте, конечно. — А разблокировать телефон с FaceId — легко? — А это уже социальная инженерия, братик. Люди удивительно предсказуемы, когда дело касается паролей. Сколько символов? — Шесть. — Девушка? День рождения. — Не девушка. — Парень? Дети есть? — Нет. — Номер машины с кодом региона. — Да! — айфон Антона послушно открывает перед Макаром свой домашний экран. — Ты грёбаный гений! — Пожалуйста. Инструкция по удалению письма у тебя в Телеге. Чао, я в рейде. — Удачного рейда, братишка, — говорит Макар в уже молчащую трубку. — Спасай от орды своих эльфов, а я попробую спасти своего. Поздним утром Макар будит Антона отнюдь не ласковым голосом: — Вставай. Родителей твоих надо ехать встречать. У тебя полчаса, чтобы проснуться и собраться. — Мммм, — недовольно мычит Антон, с трудом открывая глаза. — Я не сяду за руль. — Конечно. Я поведу. Поднимайся давай. — Ты злой? Что-то случилось вчера? — Может хватит бухать как не в себя, а, Шаст? Чтобы помнить, что случилось? — Блядь, Макар, ну не ори на меня, мне и так хреново. Что я опять натворил? — ноет Антон, садясь в кровати и сжимая пальцами виски. — Готов послушать или кофе выпьешь сначала? — Рассказывай уже. — Ты помнишь, что вчера в последнем клубе ты клеил мужика? — Что?! Макар, ты гонишь? — Нет, Шаст. Это правда, — почти правда. Лучше, чем правда. — Хватит напиваться, серьёзно. Ты себя не контролируешь. Антон сжимается от стыда, зажмуривает глаза, закрывает ладонями лицо. Илья не собирается его щадить, у него совсем другая задача. — А если это увижу не только я? А если рядом не будет никого, чтобы тебя остановить? А если это попадёт в прессу? Переспишь с какой-то швалью в клубе и даже не вспомнишь, а на следующий день увидишь себя во всех новостях, во всех ракурсах. Или тебя просто будут шантажировать. Ты этого ждёшь? — Я совсем этого не помню, — стонет Антон, потом затихает, зажмуривается ещё сильнее. — Я хоть не… — Нет, ко мне ты не приставал. — Слава богу. Спасибо, что остановил меня, Макарчик. — Не стоит. Я без понятия, на каком этапе я тебя остановил. Я тоже был слегка нетрезв, и не следил за тобой каждую секунду. Вставай, Шаст, мы опоздаем. Сделаю кофе, приходи. Антон угрюмо плетётся в душ, по пути сгребая с кресла невесть кем аккуратно сложенные вчерашние брюки и рубашку. Даже думать о свежей одежде ему не под силу, а тем более думать о том, что рассказал Макар. Потом подумает, когда станет чуть полегче. Минимально приведя себя в порядок, он брезгливо отбрасывает в сторону корзины пропахшую клубным дымом рубашку, с усилием натягивает брюки на ещё влажное тело, на ходу застёгивает ремень, засовывает руки в карманы, чтобы расправить их — и застывает посреди коридора. Он не хочет верить своим собственным пальцам, которые медленно достают из кармана надорванный примятый квадратик фольги, всё ещё слегка скользкий внутри от смазки, он не может верить своей памяти, которая не даёт ни единой подсказки — но вынужден поверить своим глазам. И Макару. В желудке Шаста сворачивается такой же тошнотворно-скользкий тугой комок. Это точно была не его резинка, он не брал с собой, да и этой маркой он никогда не пользуется. — Ооо, блядь… Похоже, он простонал это вслух, потому что из кухни тут же доносится встревоженный вопрос, на который Шастун уже не может ответить — мерзкий комок вдруг подкатывается к самому горлу, пульсирует у корня языка, выбивает из глаз слезы, заставляет вбежать обратно в ванную и согнуться над раковиной. Последнее, что Антон успевает сделать до того, как комок вырывается наружу, это смять предательский квадратик в ладони. Он не слышит, как Макар вбегает в ванную, только чувствует, как тот кладёт руку ему на лоб, чтобы откинуть и придержать волосы, видит струю воды и стакан, из которого он жадно пьёт, как только спазмы отступают. — Тише, не спеши, потихоньку пей. Умойся холодной, легче будет. Пиздец какой-то. Жив? — Слегка, — осторожно встряхивает головой Антон и бормочет, уткнувшись в протянутое другом полотенце, — какой же я идиот, Макар. — Что-то? Не слышу. — Всё ты слышишь, — фыркает Шаст сквозь махровую ткань, но потом набрасывает полотенце на плечи и повторяет, — я полный идиот. — Заметь, не я это сказал. Пойдём, чаю сделаю тебе, кофе остыл давно. Или минералки? — Дай мне две минуты. — Забей, всё чисто тут, у тебя ничего в желудке и не было, кроме алкоголя. — Две минуты, пожалуйста, Макарчик. — Ладно. Только две. Реально опаздываем. Антон с одинаковым отвращением смотрит сначала на свое помятое лицо в зеркале, а потом на смятую упаковку в своей ладони и, швыряя её в мусор, думает, что в этом пиздеце есть хотя бы два положительных момента - он допился не до того, чтобы трахаться в клубе без защиты и, самое главное, упаковка в его кармане, а не в кармане того, кто дал ему этот презерватив. Но всё могло быть иначе. С бухлом и вправду нужно завязывать. — Порядок? — насмешливо спрашивает Илья, протягивая ему огромную чашку. Горячий пар пахнет не благородной арабикой, а мятой и лимоном, и чем-то омерзительным типа ромашки, но Антон неожиданно послушно делает большой глоток. — Типа того. Проследишь завтра, чтобы я много не пил? — Прослежу. И не только завтра. У нас есть ещё какие-то дела сегодня, кроме встречи родителей? — Иришкин подарок забрать из салона и пригнать сюда. Похоже, рулить опять придётся тебе, прости. — Да ладно, я с удовольствием понтанусь на беленькой Панамере, — смеётся Макар. — Дааа, хорошая малышка, — Антон сонно потягивается и покрепче кутается в полотенце. — И выспаться надо. О, чёрт! — Что? — Ира ещё просила съездить с ней в какой-то магазин, что-то забрать тяжёлое, не помню что. — Я съезжу с ней, не страдай. Отсыпайся лучше, жених. — Спаситель. Но чай твой — дерьмо. Шаст шутливо закатывает глаза, морщит нос и корчит Макару совершенно детскую рожицу. Тот вздыхает с притворной усталостью. Они смотрят друг на друга и смеются.

***

Макар стряхивает невидимую пылинку с плеча Антона, одобрительно кивает: — Хорош, как всегда, зараза. Готов? Антон даже не смотрит в зеркало, он и так знает, что Макар прав. Что чисто чёрный, без единой светлой детали, костюм ему очень идёт, оттеняет глаза, подчёркивает изысканную хрупкость лица. Что фотки в прессе будут хороши. Пусть любуется, сволочь. Готов ли он? Готов. При мысли об Ире Антон чувствует тепло и нежность. Чувствует, что соскучился за последнюю неделю, которую она провела у себя дома. Антон искренне намерен дать ей всё, что сможет — кроме любви. Но, в конце концов, одна любовь и одна благодарность — не так уж мало для семьи, многие начинают и с меньшего. Антон думает о том, что Иришка — единственный человек, который просто любит и просто принимает его полностью. Без строгой требовательности Димы и Макара, без смешанного с завистью раболепия всех остальных друзей и коллег, без вечных ожиданий Виктора и родителей, без невыполнимых условий и ненавистных прощальных писем… некоторых. Письмо. Куда же делось это письмо? В дверь стучат, сообщая, что церемония начнётся через две минуты. — Пора. Идём? — улыбается Макар. — Подожди секунду. Слушай, я что-то делал со своим телефоном вчера? Точнее, позавчера? — Не видел, Шаст. Я уложил тебя спать и сам лёг. А что? — Ничего. Не могу найти одну штуку. — Важное что-то? — Да нет. Нет, не важное. Обойдусь. Антон упрямо закусывает губу, вскидывает голову, улыбается лучшей из своих улыбок и идёт к двери.

***

Три года спустя Позов без стука заходит в кабинет генерального. — Дима, я занят. — Я вижу, — говорит Дима, глядя на выключенный ноутбук, лежащий на дорожном чехле, и открытый сейф. — Срочная поездка? — Да, — генеральный делает вид, что не слышит сарказма в Димином голосе. — Могу узнать, куда? — Нет. У Светы документы, проследи, чтобы ушли в министерство. Если по ним будут вопросы — отвечай, пока меня не будет. — И как долго не будет? — Я не знаю. Напишу. Дима молчит. Генеральный бросает на него быстрый взгляд исподлобья, засовывает ноутбук и что-то глухо позвякивающее из сейфа в маленькую дорожную сумку, кладёт в карман телефон и быстро выходит в приёмную. — Света, я просил не пускать никого. — Ну это же Дима. — Никого — это никого. То, что вы спите вместе, не повод его пускать — как и рассказывать ему о моих поездках. Дима смущается, а Света — нет. Ни один из них всё равно не поймёт её истинного мотива — даже её умный любовник. Маленький раскрытый секрет — просто мелкая женская месть тому, кто уже столько лет не обращает на неё внимания. На выходе из приёмной генеральный сталкивается лицом к лицу с высоким человеком, со злой насмешкой оглядывается на Диму и бросает через плечо: — Молчал он. Подкрепления ждал? — Позов пожимает плечами. Он должен хотя бы попытаться. — Уволю обоих нахрен. И Свету за компанию. Пропусти. — Поговорим? Генеральный упрямо вскидывает подбородок: — О нет. Забудь. Сегодня ты не остановишь меня. — Пожалуйста, — это слово и его тон настолько не похожи на обычный сценарий их споров, что злые искры в глазах генерального гаснут от неожиданности, — пять минут. Я знаю, что ты спешишь. — Ладно. Антон недовольно возвращается в свой кабинет, Макар закрывает за собой дверь и говорит так тихо, что прильнувший к двери с другой стороны Дима не может разобрать ни слова. Но два человека напротив знают друг друга настолько хорошо, что могут практически читать по губам. — Ты к нему летишь? Не удивляйся, я давным-давно в курсе, ты сам мне сболтнул когда-то по пьяни. — Да. К нему. — Зачем? С какой целью? На сколько? — Я не знаю, — честно отвечает Антон и понимает, как глупо это звучит. Он пытается объяснить, скорее самому себе, а не Макару. — Правда не знаю. Мы не виделись больше трёх лет. Я без понятия, как он сейчас живёт, с кем, и вообще, он мог меня давно забыть. Откуда я могу знать, Макар? — Он волнует меня меньше всех, Антон. — И про себя я не знаю тоже! Пока не знаю. Я узнал его адрес час назад, что я могу решить за это время? — А больше никого нет? Только ты и он? У тебя семья, жена, ты помнишь об этом вообще, Антон? Твои эксперименты по самопознанию слишком болезненны для всех окружающих, и особенно для неё! И всегда были, как бы тебе ни хотелось думать иначе! И, похоже, сбежать от тебя — единственный выход, жаль, что не все это понимают! Жаль, что Ира этого не понимает и отдаст тебе всю жизнь, ни черта не получив взамен, кроме твоих загулов с Арсением! Потому что во всём, что касается отношений — ты последняя сволочь и эгоистичный мудак! И я бы с удовольствием начистил тебе рожу, несмотря на то, что ты мой начальник — только я знаю, что это ни хрена не поможет! Антон настороженно наклоняет голову набок: — Я тебе ещё и друг, Макар. — Да, к сожалению. — Это не похоже на разговор на пять минут, а я правда очень опаздываю. — Ну и вали, — со злой гримасой бросает Макар и отворачивается. Антон внимательно смотрит на него несколько секунд, не встречая ответного взгляда, и выходит, бросая на ходу: — Дима, документы в министерство не забудь, Виктор Сергеевич ждёт. Когда за Антоном захлопывается дверь приёмной, Илья обессилено падает в кресло для посетителей. Он почти не слышит шагов Димы, заходящего в кабинет и усаживающегося в кресло Антона, и почти не придаёт значения его возмущениям: — Как он узнал, Макар? Столько лет все эти грёбаные поиски не давали результата! Так откуда вдруг? Что ты молчишь? — А что мне сказать? Не знаю и знать не хочу. — Что делать? Позвонить Виктору? — Позвони. Скажи, что скоро пришлёшь документы. Ты же заместитель — вот и замещай! А больше ничего не говори. Сколько можно? Вы всю жизнь собираетесь его останавливать? — Я не знаю. Может, ты и прав. Давай выпьем? — Одиннадцатый час утра, Поз. — Так и ситуация форс-мажорная! Немножко совсем. Света, не пускай никого. Говори, что Антон в командировке, а я в министерстве. А у Ильи выходной, скажи там кому нужно. Макар больше не возражает, потому что работать всё равно сегодня вряд ли получится, и молча берёт протянутый Димой стакан. Теперь он уже совсем не слушает раздражённого бормотания в адрес их сбежавшего друга-начальника, полностью погрузившись в свои мысли. Макар переживает совсем не о том, что выдал свои чувства Антону. Тот никогда не любил думать о неприятном, и вообще, похоже, ни о чём кроме своей поездки думать уже не в состоянии, так что, скорее всего, полностью пропустил мимо ушей пламенную речь Макара. Гораздо хуже, что Макар выдал свои чувства самому себе. Он был настолько хорошим другом, что предпочитал не задумываться о том, почему всегда готов быть Ириным спутником, собеседником, водителем, телохранителем, пока Шаст, как обычно, пропадает до ночи на работе. Почему готов оставить любую из своих эпизодических девушек и мчаться на другой конец Москвы, как только в трубке прозвучит нежное «Илюша» (да, она одна никогда не называет его дурацкой кличкой). Почему вообще давно уже не хочет никаких серьёзных отношений, проводя время с эпизодическими девушками. Давно… Насколько давно? Кого он пытался защитить в ночь перед свадьбой — Антона от Арсения? Или Иру от Антона с Арсением? Слишком сложный вопрос — или слишком страшный ответ.

***

— Шаст! Привет! Как я рад тебя видеть! — Привет! Боже, какой ты взрослый… И ростом почти с меня. На фотках это не так очевидно. — Зато ты почти не изменился, — смеётся парень. — Не послушался меня, полетел в тот же день, да? — Прости, я понимаю, что выдам тебя, но я… я не могу больше ждать. — Да знаю я, сумасшедший. Ладно, зато увиделись на пересадке. Должны же мы хоть когда-то встречаться, а не только переписываться. Пойдём возьмём что-то попить? У меня минут сорок есть до посадки. — Везёт, мне тут почти четыре часа шататься. Но это единственные билеты, которые были на сегодня. После обмена последними новостями, Антон тихо спросил: — Почему ты мне всё рассказал, Мирон? Как парадоксально — Антон искал Арсения все эти годы, но его сын Мирон всегда был единственным, за кем Шаст категорически запрещал следить. Невзирая на все возмущения сыскного агентства, что он забирает у них самый вероятный источник информации, Антон так и не смог предать доверие сначала ребёнка, а затем подростка, перечеркнуть все годы их дружбы. И вот сегодня Мирон сам написал ему адрес. — Помнишь — «Если папа будет счастлив…» — «…мы поедем завтра пострелять» — помню. — Это ответ. Я готов раскрыть тайну — если папа будет счастлив. — А если не будет? — Антон говорит это совсем тихо, так, что объявление о начале посадки на рейс Мирона звучит громче, чем его голос. — Он не был слишком счастлив со мной. — Но и без тебя он не слишком счастлив, Шаст. Я хотел в этом убедиться лично, до того, как сдать тебе пароли и явки — и я убедился. Он до сих пор тебя любит, хоть и скрывает это ещё сильнее, чем свою историю, фамилию и адрес. Пожалуй, только по своему любимому Питеру он скучает больше, чем по тебе, — беззлобно поддразнивает Антона Мирон. — У него кто-то есть? — Да, есть. Кто-то настолько важный, — Мирон саркастически выделяет последнее слово и с гримаской показывает пальцами кавычки, — что он нас даже не познакомил за месяц. — Слушай, всё равно, я обязан тебе сказать — я пока не знаю, зачем лечу туда. Меня спросили сегодня, а я не смог ответить. В смысле, у меня же семья, и работа, и я не уверен, что смогу… Пока не уверен. Мне нужно время, чтобы… — Антона самого передёргивает от этой фразы и всех связанных с ней воспоминаний. — Вот. Если ты скажешь мне вернуться, я улечу обратно. — Не скажу. Мне пора, Шаст, посадка уже идёт, — Мирон обнимает вставшего из-за столика Антона и чувствует, как дрожат от напряжения его плечи. Уже закинув за спину рюкзак, он вдруг останавливается. — Знаешь, взрослых ругать некрасиво, но я всё-таки скажу. Ты идиот. — Что?! — Ты три года его не видел. Когда ты узнал адрес? — Ты же знаешь сам, зачем спрашиваешь? — Ответь, Шаст. — Сегодня утром. — Да, и в обед ты уже сидишь в транзитном аэропорту. Но ты не уверен. Антон не отвечает, задумчиво глядя на отъезжающий от рукава самолёт. Мирон смотрит на него и серьёзно говорит: — Перестань кусать губу. Что ты как маленький? Ранки уже. Антон смотрит в синие глаза и улыбается: — Ладно, не буду, зануда. Пойдём, провожу тебя до гейта. Даже в этом огромном аэропорту проводы до гейта и возвращение обратно занимают гораздо меньше времени, чем Антону хотелось бы. Чтобы убить непривычные часы вынужденного безделья, он шатается по дьюти-фри, вдруг вспоминая, что у него с собой нет ничего, кроме ноутбука и телефона. Он покупает самые необходимые гигиенические принадлежности и даже какую-то одежду поудобнее вместо надоевшего костюма. Но часы по-прежнему идут предательски медленно, и он ищет зал ожидания бизнес-класса, который ему, если честно, совершенно не принципиален. Здесь многие с серьёзным видом работают — или серьёзно делают вид, что работают, — и Антон тоже с надеждой открывает ноутбук, но понимает, что это самообман, и он не может ни на минуту сосредоточиться на синопсисах, пилотах, отчётах. Те, кто не работает и даже не пытается делать вид, — пьют. И он бы разбавил ожидание алкоголем, но уже давно не пьёт без повода и компании, да и пить среди дня совершенно не хочется. Антон трёт лицо ладонями, так ожесточённо, как будто пытается стереть с него липкую грязь, а потом его руки замирают и он понимает, что придётся всё-таки подумать обо всём, что так хотелось прогнать из головы. О том, что сказал Мирон. О том, что сказал Макар. О том, что когда-то давно говорил Сергей. О себе.

***

— Эй, Макар, ты что, заснул? Не пьёшь, не разговариваешь. — Не хочу пить, Поз. И говорить тоже. Домой поеду. Подпишешь мне заявление об увольнении? — Нет, не подпишу. Не бесись, — отмахивается Дима, думая, что он вполне понимает этот порыв, и что за все вытрепанные ему Антоном за более пятнадцати лет их знакомства нервы будет очень справедливо отыметь Свету прямо у него на столе. — Поезжай домой. Смена декораций никак не помогает Макару выйти из состояния оцепенения. С трудом заставив себя кое-как сосредоточиться на дороге, дома он опять впадает в ступор. Смартфон скупо гудит оповещением, это сообщение от Антона, и Макар не намерен его читать. И на входящий вызов он не собирается отвечать, но краем глаза замечает имя на экране и понимает, что не ответить не может. Это не Антон. — Илюш, привет! Не занят? — щебечет в трубке нежный голос. — Нет, Иришка. Не занят, у меня выходной. — Супер! Слушай, Антону дали приглашение на какой-то крутой закрытый допремьерный показ, на сегодня, но он уехал в командировку, ты же знаешь, наверное? Он сказал, что ты тоже хотел этот фильм посмотреть. Пойдёшь со мной? — Давно ему дали это приглашение? — Нет, вот только что прислал электронное, прямо из аэропорта. Странно, да? Обычно на эти показы за месяц приглашения разбирают. — Очень странно, — Макар переводит разговор на громкую связь и открывает сообщение от Антона, гласящее: «Фильм хороший, сходи с ней, ладно?». — Так поедем, Илюш? — Поедем. Когда тебя забрать? — Если ты выходной, приезжай сейчас. Посидим где-то. — Хорошо, Иришка. — До встречи! Макар придирчиво рассматривает себя в зеркале, меняет одежду на что-то подходящее для крутого закрытого показа, но всё равно приезжает так быстро, что почти уверен — этого времени мало для девушки, чтобы собраться на светское мероприятие. Съездить за букетом? Нет, слишком откровенно, слишком не в формате их отношений, нельзя так торопить события. Ира не заставляет его ждать. Макар открывает ей дверь машины и думает — впервые думает об этом открыто — что ей действительно незачем долго собираться, потому что она прекрасна в любом виде, с любым макияжем и совсем без него, в любом наряде и совсем без… О нет, об этом точно лучше не думать. Макар не спрашивает, куда ехать, и Ира не спрашивает, куда они едут. Он давно знает все её любимые места, а она полностью доверяет его выбору. В ресторане почти пусто, обед уже прошёл, а ужин ещё не начался. — Пить будешь что-то, Ириш? Вино? — Нет, нет, — качает головой девушка. — Почему? Тебе нельзя? — неприлично резко срывается у Макара вопрос. — Ну ты же за рулём, чего я буду… А, — вдруг догадывается она, — о, нет, Илья, ну что ты, наш единственный любимый ребёнок — работа. Ира улыбается, но улыбка такая же грустная, как и её шутка. — Прости, Иришка, это был бестактный вопрос. — Да ладно, мы же не чужие. Знаешь, я думала, пока мы ехали, что ты давно уже проводишь со мной намного больше времени, чем мой муж. — Я просто намного меньше работаю — и намного меньше зарабатываю, чем твой муж. — Нормально ты зарабатываешь, не скромничай. Да и не в этом же дело. А я могу задать бестактный вопрос? — Давай попробуем. Мы же не чужие. — Почему ты не женат? Ну или не в каких-то серьёзных отношениях? Ты же… — Ира запинается и её щёки розовеют. — Я же что? — Нормально зарабатываешь, — пытается выкрутиться она. — Так дело же не в этом. — Не в этом. Ира видит по его лицу, как важно ему услышать честный ответ. И она хотела бы сказать ему так много — что он сильный, надёжный и чуткий. Что с ним ей бесконечно комфортно и спокойно, что он понимает её с полуслова и всегда может утешить или развеселить. Что с ним она чувствует себя защищённой и нужной. Что она просит его приехать совсем не потому, что ей не хочется садиться за руль или не с кем больше провести время. И очень рада, что он всегда приезжает. Но она не привыкла говорить таких слов. И даже думать так не привыкла. Она начала встречаться с Антоном совсем юной, он был её первой любовью, её первым и единственным мужчиной. У неё не было ни одного повода, ни одной возможности отточить искусство комплиментов или женского флирта. Макар это понимает, и думает, как абсурдно и ужасно несправедливо, что в жизни этой потрясающе красивой, нежной, верной, умеющей любить за двоих женщины почти не было романтики. И она ни на кого не смотрела, и к ней все боялись подойти, заранее опасаясь проиграть в сравнении с её блестящим сначала парнем, а потом мужем. Вот идиот, почему он всё-таки не купил букет? Он завалит её цветами. — Давай я начну, хорошо? Все остальные — не такие, как ты. — Что, Илюша? — Это ответ на твой бестактный вопрос. У меня нет никого серьёзного, потому что все они — не ты, — Ира заливается румянцем ещё сильнее и становится ещё красивее. — А теперь задай свой вопрос до конца. Я же — что? — Ты очень хороший. Любая будет счастлива с тобой. Ире кажется, что её простые слова звучат нелепо и наивно. Макару кажется, что они звучат восхитительно. А уже совершенно розовое личико, стыдливо опущенные глаза и жалобно приподнятые брови красноречиво говорят, что это не просто дружеский обмен любезностями. Макар берёт её руки, ласковым касанием распрямляет пальцы, сжавшиеся в напряженные кулачки. — Посмотри на меня. Ты — будешь счастлива со мной? — Илья… — Ира пугается и его, и своей смелости, забирает у него ладони и пробует перевести всё в шутку, — это напоминает дурацкие анекдоты про мужа в командировке. Макар думает, что она узнает подробности об этой «командировке» от кого угодно, только не от него. Ему не нужна нечестная игра. — Хорошо, давай подождём, пока он вернётся, и я спрошу тебя ещё раз. Так что мы будем сегодня смотреть? Ира понимает, что не может вспомнить названия фильма. Её спасает официант, подошедший принять заказ. Она просит Илью заказать ей что-нибудь на своё усмотрение и украдкой рассматривает его, пока он общается с официантом. Ира думает — тоже впервые думает об этом осознанно — что он очень красивый. Не утончённой, вечно переменчивой красотой Антона, который за секунду превращается из нежного херувима в дерзкого падшего ангела, о нет. Красота Ильи очень земная, очень мужская, чуть грубоватая, но такая же настоящая, как он сам. Ирино смущение немного отступает и теперь в ней совершенно по-женски борются две эмоции — благодарность за то, что Илья уважает её чувства и не форсирует события, и досада на то, что он не схватил её в охапку прямо в этом пустом ресторане и не потребовал немедленного ответа на свой вопрос. Тем более, что ответ она уже знает.

***

— Светик, иди сюда. — Дим, что ты задумал? Здесь? Не надо. — Надо. Это вопиющее упущение, что за столько лет работы секретарём генерального у тебя ни разу не было секса на этом столе. Или…? — Дима! Какое или? Ты с ума сошёл? Ещё и пьёшь на работе. — Детка, у меня для нравоучений есть отдельный человек, спасибо, — Света привычно поджимает губы при упоминании его жены, Дима привычно это игнорирует. Он подталкивает девушку к столу, сдвигает лежащие на нём документы и клавиатуру с мышкой, освобождая место. Света замечает показавшийся из-под клавиатуры уголок бумаги и с профессиональным любопытством выдёргивает сложенный вчетверо листок. — Тут твои инициалы, Дим. — Что это? — Не знаю, под клавой было. Записка? — Дай. Дима хорошо знает этот торопливый неразборчивый почерк, и бегло читает написанные в спешке слова: «Поз, некоторым везёт встретить того, с кем можно получить всё и сразу. Кто может вдохновлять тебя и вдохновляться тобой, говорить с тобой ночи напролёт и понимать тебя без единого слова, успокоить твою душу одним взглядом — а потом вытрахать её из тебя ко всем чертям. Некоторым даже везёт настолько, что этот человек оказывается противоположного пола. Некоторым — нет. Но это не главное. Главное — всё и сразу. Всё в одном человеке. Потому что именно так — правильно». — Что там, Дим? — Ерунда какая-то. Я… это… вспомнил, у меня дела срочные. Прости. — Как скажешь, — обиженно бросает девушка, возвращаясь в приёмную. — Да к чёрту, — бормочет Дима, сминая записку, потом зачем-то расправляет и перечитывает ещё раз, берёт нетронутый стакан Макара, по-прежнему сиротливо стоящий на низком столике, и опрокидывает в себя его содержимое. — К чёрту. Он опускается в гостевое кресло, вынимает из заднего кармана телефон, мешающий ему сидеть, смотрит на него несколько секунд и медленно вводит в строку поиска имя и фамилию, не решаясь воспользоваться голосовым помощником. Умные поисковые алгоритмы послушно выдают ему результаты — много статей и немного картинок. Одна цепляет Димин взгляд. Защита PhD диплома, какой-то европейский университет, очаровательная брюнетка в строгом костюме держит в руках красный тубус с восковой печатью, рядом серьёзные учёные в мантиях и смешных шапочках, и гости — конечно, там так принято, на защиту приезжает и семья, и друзья. Родители, младшая сестра, лучшая подруга, несколько молодых пар и одна пара постарше. — И всё, Мила? А где же… всё в одном? Где твой всё в одном? Ты вон уже целый доктор своих грёбаных психологических наук, почему ты никак не можешь его найти? — Дима отбрасывает телефон, снова смотрит на измятую записку, рвёт её в клочья и швыряет в стену. — Да иди ты на хуй, Шаст! — следом за запиской летит пустой стакан, но не разбивается, падает на ковролин и замирает, пару раз прокрутившись вокруг оси. — Хотя послать тебя на хуй — всё равно, что пожелать счастливого пути! — Дима ещё раз пинает стакан ногой в стену и на этот раз на толстом стекле проступает паутинка трещин. — К чёрту! Иди к чёрту! Ко всем чертям! — стакан в третий раз улетает в стену и, наконец, рассыпается на кривые осколки возле Диминых туфель. — Я сам знаю, как правильно! Света!!! *** — Останься, Арс. Мы не виделись месяц. Я так скучал. Арсений машинально гладит прижавшееся к нему стройное тело. Такой красивый, такой ласковый, такой спокойный, такой любящий. Как было бы здорово так же сильно любить его в ответ. — Нет, я поеду, прости. Хочу домой. Арсений отпускает такси за несколько кварталов до дома и не спеша идёт по улице, наслаждаясь ночным воздухом. Бриз приносит с холмов еле различимый аромат сосен и трав, прогоняя в море тяжёлый портовый дух. В руке тихо вибрирует телефон. Арс смотрит на экран и улыбается. Мирон уже дома. Дом, Питер. Лучше бы не думать про это, но Мирон и так привёз с собой все питерские воспоминания, которые выгнали его из ласковых объятий, и гонят его по ночной улице, и почему-то гонят домой, хотя отвлекаться от них было бы лучше на ходу. Арсений отвечает Мирону, расспрашивает про дорогу. Погружённый в переписку, он не замечает тёмную фигуру в капюшоне у стены дома, пока не слышит тихого оклика: — Арс! Арсений успевает подумать, насколько забыто, не по-французски, прозвучало его имя, но не успевает себе поверить и спрашивает: — Qui es-tu? Человек выходит на освещённую площадку подъезда и становится напротив Арса. Он мог бы уже не делать этого, рост выдал его сразу, но он сбрасывает капюшон на плечи резким движением головы. Торчит примятая капюшоном чёлка, мерцают серо-зелёные глаза. Нежные губы искусаны в кровь, и от этого его лицо кажется совсем юным — таким же, как много, много лет назад.