Горевать будем завтра.

***

       — Слушай, Фэнг, как ты думаешь, мы счастливы? — смотря куда-то в пустоту спросил Эдгар. — Эди, что за глупые вопросы? Мы самые счастливые люди на земле. Пока мы рядом, наше счастье не поддается никакому измерению, оно настолько большое, что на Земле не существует ни одной емкости, в которую его можно было бы уместить, и даже страниц в самой длинной книге не хватило бы для его описания. Я и ты — два самых счастливых человека во всей галактике только тогда, когда наши руки могут достать друг друга за считанные секунды! — Фэнг говорил это так просто, так искренне, его слова звучат по настоящему, в них хочется верить и Эдгар будет, раз так сказал самый дорогой ему человек, значит так оно и есть.

***

       — Ах! Мой дорогой мальчик Фэнги, бедный Фэнги, ты все никак не можешь освободиться от злостных чар этого грубияна Адгера, или как там звали этого простолюдина? Бедный, бедный мальчик, но, о боже мой, в мои юные годы я была такой же как ты. Ах, я как вчера помню того парня, его светлые, как полная луна в бессонные ночи, волосы, яркие скулы, я будто смотрела на два совершенно симметричный холма! А как же те глаза… Они смотрели на меня будто… Будто… Ах, черт… В общем, они были такие неотразимые, в них я видела защиту, будто передо мной сотни стен из бетона, таких глаз не было ни у кого, сияющие, словно янтарь, такие глубокие, в них видишь столько всего! Альпийские горы, Индийский океан, Байкал, небо, Боже! Все эти вещи даже близко не стояли рядом! О Господи, а как же страстно он меня целовал, ох, молодёжь в то время была такой выразительной. Я помню, как ночами мы сидели на крыше у тётушки Белль, как прискорбно это не звучало бы, но она всегда ругалась на нас, хотя чем могли помешать ей наши вечерние танцы под The Beatles или Rolling Stone? Ой, а как же шикарно в те годы звучала Тереса Берганса, удивительные были времена, мальчик мой! Просто прелестный конец шестидесятых, мои студенческие годы, припоминаю, как дамы бегали по бутикам и торговым центрам в поисках шикарных платьев, похожих на одеяния Джеки Кеннеди. Да что там, я сама мчалась со всех ног в ателье, где работала знакомая моей дорогой, давно ушедшей на тот свет, матушки, с просьбой пошить мне то самое бесформенное вечернее платье темно-зелёного цвета. Как же я им гордилась на вечерних танцах. Мои виниловые туфельки того же цвета, цокали в такт таким легендарным песням, как, например: «This Boots Are Made for Walkin’», «Stop! In the Name of Love», «It’s My Party». Сегодня уже не вспомню, но на самом деле, мой прелестный мальчишка, их было куда больше. Да, те времена такие родные, ох, я, как будто заново пережила свою юность, ха-ха! Я ещё бодра и полна сил! — твердила дамочка, пустившись в нелепый танец, который слегка походил на всемирно известный твист, хотя, в исполнении этой мадам в преклонном возрасте, это скорее было похоже на обычную разминку для затекшей ноги. Дама выглядела ухоженно, не по годам красива и весьма грациозна, в меру своего возраста, конечно. Шикарное платье цвета пурпурно-розового, на теле женщины сидело аккуратно ничего лишнего не подчеркивало, особой вычурностью не выделялось, но все же образ мадам был слегка экстравагантен, такое впечатление складывалось от лисьего меха, красующегося на её шее, мех совершенно осторожно был накинут на плечи, поражала пышность украшения, это будто целая шуба, которая согреет в нехилый мороз. Цвет аксессуара тоже был аномальный, что-то между мятным и грязно-салатовым, склоняясь больше ко второму, декоративные глазки лисицы были из сверкающих хрусталиков. Барышня всегда твердила, что это чистые бриллианты, вставленные исключительно по её просьбе, в каждом бешеное количество каратов и, конечно же, сумма этого удовольствия была небесная, чуть ли не весь бюджет какого-нибудь маленького государства, того же Ватикана, например. Никто не хотел расстраивать её, говоря, что визуально — это не больше чем голубой топаз, или же, в крайнем случае, обычное стекло. В целом смотря на даму складывалось впечатление, будто это совершенно не мадам, которой через день, грубо говоря, на пенсию, а просто статная женщина, знающая себе цену. Ежедневный уход за собой, утонченный наряд, прелестная прическа, волосы в цвет броской лисицы, распластавшейся на ее плечах, аккуратная походка, причудливый, но завораживающий, говор — все это делало из неё роковую похитительницу сердец, которой никто не осмелился бы дать больше тридцати девяти. Сама же она на вопросы про возраст отсмеивалась, переводила внимание на собеседника, любому человеку с мозгами было понятно: «Не лезь туда, куда не просят». В прочем, мало кто пытался ей перечить. Мадмуазель была небезызвестной актрисой, никто не знал, когда она впервые блеснула своим талантом, так же никто не ведал о прошлом актрисы. Было много слухов, говорили, что она даже шла на убийство ради роли, мол, в кастинге было много участниц, а так как таланта ей всегда не хватало, конкуренток она беспощадно закалывала столовым ножом. При каких условиях, в какое время, в каком месте, и кто был основателем этой теории никто и догадываться не мог, некоторые считали, что сама мадам распространяет эти слухи, «по старой дружбе» так сказать. В общем, очень загадочная личность, а имя этой коварной и таинственной звезды эстрады — Лола. — И снова звезда погорелого театра твердит о безысходной гибели нашего поколения, только гляньте, смотри не сломай от злости свой мундштук, дорогуша. Тебе ещё не приходило в голову перерезать всех, тебе не подражающих? А то мало-ли что тревожит бедный ум на старости лет, не подумай, никак не хотел обидеть, всего лишь забота о престарелых, хотя кому я говорю, ты и так все понимаешь. А теперь прошу выйти из этой комнаты, оставив будущую бездарность в тишине, — это тот самый Фэнги, который на самом деле Фэнг, но это мало волновало самовлюбленную Лолу. Фэнг был одним из немногих, кто не боялся ей перечить, говорил все как есть, да и в целом знал её как облупленную ещё с первых встреч. У него был не один туз в рукаве, поэтому бедной даме ничем нельзя было ему пригрозить. Хотя один козырь все же завалялся у женщины в перчатке. Парнишка страдал от расставания, он этого не скрывал, но и нигде не афишировал. Никто не знал его до этого переломного момента, поэтому считалось, что азиат всегда был такой пылки и резкий на слово. — Бесхребетный сорванец, в тебе нет ни капли уважения, если бы ты только знал, что пережила я, ты бы мне в ноги кланялся. Дорогой мой малыш, ты ещё совсем зелёный, а твоё будущее не лежит дальше ролей в массовке, я диву даюсь, какой идиот поверил в то, что у такой бездарности как ты может выйти неплохая главная роль, ты — позор кино, твой говор, твои манеры поведения, твоя натура, внешность, походка — все такое гнилое — пу-сты-шка! Одним словом! — разъяренная дама размахивала пустым мундштуком, критикуя парня, её глаза наполнились гневом, казалось сейчас они лопнут. — О, нет, что же я вижу! Сама жрица эстрады и королева кинематографа обозлилась на «бесхребетного» парня из-за парочки оскорбительных слов, боже мой! Кому скажу — не поверит. Лола, можешь повторить? Я, запишу на диктофон, — ухмылка на лице этого парня давала понять, что слова были сказаны зазря, это выводил из себя бывалую актрису. — Ты… Ты… Ты дрянной маль… — договорить ей не дал стук в дверь. — Чтоб тебя, ладно, нечего даме тратить голосовые связки на отбросов, чао, мой мальчик, встретимся на площадке.        Когда надоедливая мадам покинула комнату Фэнга, тот облегчённо вздохнул. Теперь ему ничто не мешает погрузиться в пучину раздумий. Он снова опускается на дно своего глубокого океана под названием «Что я сделал не так?». Прикрыв глаза его окатывает волна вопросов, ответы на которые не сильно отличаются друг от друга, точнее, ответы на эти вопросы парень просто не может найти. Что могло случится такого, после чего Фэнг стал отвратителен своему возлюбленному, что сподвигла его на такое глупое, детское действие? Фэнг всегда знал, что у Эдгара проблемы с самооценкой, но ему казалось, что когда они рядом, то счастливы оба. Оказалось, что нет, счастлив только он, только он испытывал искреннюю радость подготавливая ёлку к рождеству, только он по настоящему радовался приходу весны, сидя на крыше, только он чувствовал себя нужным в этих отношениях, только он рассчитывал на светлое будущее. Боль и страх окутывали с каждой минутой все сильнее, где-то в горле начало неприятно першить, слезы сами покатились из глаз. Опять, опять это чувство оставленности. «Кто я? Что от меня осталось? Чего я стою? Может быть я худший, может вправду каждый способен делать лучше? Может быть именно поэтому меня бросили? Что я сделал не так? Я правда этого достоин?» — этими вопросами задавался Фэнг день ото дня, и всегда ответов не находилось, всегда он оставался в неведении. Ясно было только одно — пока он не подаёт виду, все в порядке, пока он груб, никто не сможет его расколоть, пока он рубит с плеча, он впереди. В философии Фэнга это было на первом месте: «Только так, другого быть не может».        Снова темный лес, такой густой, вокруг черным-черно, казалось, будто туман, стоявший над лесом, с каждой минутой становиться все тяжелее и мрачнее. Туман был страшным, что-то подсознательно заставляло его бояться, паника накрывала волной, секунду спустя усиливаясь. Боязно становилось, глядя на громадные деревья, они смотрели прямо в душу, критиковали за любую оплошность собственным видом, при одном взгляде на эти устрашающие растения хотелось плакать, а может быть, проникая в самые глубины подсознания, грубые сосны заставляли рыдать или озлобленные дубы — кто их знает? Лесная тьма таила в себе плакучие ивы, бедные деревца изливались слезами под напором жаждущих горя пихт, тех же грубиянов сосен, свирепых стариков-дубов. Мчался ветер, собой он размывал четкий пейзаж тайги, этот злодей не хуже древ измывался над ивами-бедолагами, своими мощными порывами, он качал листву из стороны в сторону, какую же боль выносили эти ивы. Хотелось оградить их от злых вредителей, хотелось успокоить, долго-долго шептать о том, как хорошо заживут деревья. Хотелось залечивать раны усладительными речами, говорить без умолку о красоте тех самых ив, вешать на них бусы из комплиментов, обувать в туфельки из лести, наряжать в платьице из восхвалений, кружить в похвальном танце. Это всегда хорошо получалось у Фэнга, он сам иногда не понимал как это происходит, он просто говорил, говорил искренне и по-настоящему. Излагал свои мысли без приукрасов и, абсолютно каждый раз, знал что нужно сказать. Смотря на загнанные в страдания ивы, он знал, что им нужна забота, любовь, внимание и осторожность, а в первую очередь — тепло. Как же он будет счастлив помочь им сейчас, всего секунду, ему только нужно подойти поближе, чтобы подарить теплое прикосновение. Резкая тишина, Фэнг все видит, но ни единого звука не слышит: ни шума качающихся ив, ни завывание ветра, ни рева назойливых ворон — абсолютная тишина, он будто по ту сторону происходящего. Ноги стали на вес будто два столетних камня, размером с одно из лесных деревьев. Парень не мог сделать и шагу, все его попытки передвинуть стопу были тщетны, ему ничего не оставалось кроме того, как наблюдать за медленной гибелью ивняка. Глубоко в душе он уже лил слезы, горькие слезы, рыдал так, будто его лишили всего самого важного. В глазах мутнело, последнее что парень мог видеть, как самая побитая, самая грустная, самая нуждающаяся в тепле ива медленно превращалась в знакомый силуэт, Фэнг не успевал разглядеть его как можно лучше, веки наливались свинцом с каждым мгновением все сильнее.        «Господи, я уснул прямо в кресле? — спросонья парень сразу почувствовал боль в шее. — Мне опять снился этот идиотский сон. Я потерял счет времени, какой месяц подряд он мне снится? Седьмой? Восьмой? А может быть уже больше года? Я так устал, это заставляет меня чувствовать себя еще хуже». Встав из-за стола, Фэнг прошелся взглядом по комнате в поисках чего-то необычного. И кое-что привлекло его внимание. Одиноко лежавшее у комода письмо. Сначала парень решил, что это очередное приглашение на фестиваль. Аккуратно подцепив его изящными пальцами, азиат принялся открывать конверт. К его удивлению внутри было не какое-нибудь приглашение, а цельное письмо.

Уважаемому мистеру Фэнгу

Я помню как это было, помню словно вчерашний день, так больно не было никогда. Сидя со своим горем я понимала, что никому не нужна, что последние месяцы жила только этим человеком, я потерялась после этого события. Меня отвергли, слишком грубо и неожиданно, сначала показалось, что это сон. Жалко, я редко вижу сновидения. Плохо помню что было после этого. Отчётливо в голове отложились слезы, не боль, а именно слезы, я забыла, что чувствовала, но навсегда запомню те слезы, они были совершенно другими. Обычно слезы текут от боли, боль душевная или физическая порождает слезы, а тогда слезы порождали ещё больший поток слез. Я припоминаю, что не хотела плакать, точно помню, что ругала себя за каждую пролитую слезинку, но ничего не могла поделать с этим, слезы катались по моим щекам наперегонки, словно по гоночной трассе. Одна настигала другую, та ещё одну, а вскоре гоночная трасса переросла в водопад. Дальше темнота, ничего не вижу, а потом началась пустота. Лёжа на кровати я ничего не чувствовала, меня будто выжали как половую тряпку и сейчас мною моют кухонный пол, ощущения один в один. Я не помню как переоделась в пижаму, не помню как расстелила постель, не помню как уснула, не помню сколько спала, единственное, что я знаю точно, внутри меня было пусто, сплошь мрак и темнота, даже свечки потухли. Зачем я это пишу — не знаю, но мне кажется, что понять меня может только такой же оставленный, как и я, человек.

      «Чушь! Собачий лепет! Вранье! Что эта фифа себе позволяет?! Кто меня оставил?! Что за идиотское письмо? Она, скорее всего, что-то напутала с адресатом», — вновь перечитав письмо, парень заметил, что в самом его начале к нему обращаются по имени, следовательно ошибки быть не может. Пребываючи в ярости от последних строк в писанине этого адресанта, Фэнг разорвал бумагу на клочки, небрежно бросив себе под ноги. На самом деле, он прекрасно понимал о ком идет речь в записке, но просто отказывался верить в это. Послышался легкий стук в дверь, после чего в комнате появилась фигура статного мужчины. Это был один из самых мудрых, начитанный и умных людей, которых Фэнг встречал в своей жизни — старик Байрон. Всегда опрятно одет и подстрижен, от него приятно пахло хвоей и крепким кофе, при себе он имел трость и загадочный портфель за спиной, мало кто знал, что коварный дедуля мог в нем хранить. В принципе, человеком был скромным, говорил по делу, поэтому Фэнга немного смутил его приход, тем более в столь поздний час. — Что заставило вас сюда прийти, мистер Байрон? — с неподдельным интересом спросил парень. — Я услышал как ты бранил кого-то, извиняюсь за свое любопытство, решил поинтересоваться, что стало причиной твоего гнева, — совершенно спокойно отвечал тот. — А, вы об этом. Какая-то странная женщина написала мне письмо. Вот, просто послушайте, мистер Байрон, это полная несуразица, — Фэнг начал зачитывать письмо своему гостю. — Видите, полная чушь! Кто мог меня бросить? Я в полном недоумении. — Фэнг, послушай, иногда произошедшее нужно просто принять, да, бывает больно и до последнего не хочется в это верить, но жизнь дана людям не для того, чтоб они потратили половину находясь в стадии отрицания. Мне незачем давать тебе отцовские наставления сейчас, ты сам вправе решать и быть кузнецом в своей кузнице, но все же, я хочу рассказать тебе одну историю, благодаря которой, мой мир перевернулся. В юные годы я носился за каждой юбкой, пусть только одна могла проскочить мимо меня, я тут же был обязан догнать, но и это было до поры до времени. Однажды в наш городок переехала одна старая женщина со своею внучкой, та была чертовски красива. Я сразу влюбился в неё, даже не знаю почему, характер этой пройдохи был не из легких, она была буйная, ни с чем мириться не хотела. Как она сказала, так и должно было быть. Сама — дура-дурой, что ты ей не объясняй — все мимо ушей. Хлопот она доставляла не мало, но все это тут же гасло, как только ты видишь как она танцует в ночной рубашке подле тебя, собирая босыми ногами росу, как только ты слышишь ее неумелые стихи, посвященные исключительно тебе, как только ты смотришь на ее радостную улыбку, которая не знает горя и печали, как только ты чувствуешь ее прикосновения. Ощущая все это она тут же становиться для тебя единственным сокровищем, вообще не важно как она хулиганила до этого, все это меркнет на фоне вышеперечисленного. Ах, жизнь могла сложиться совсем иначе, отчетливо помню тот день. Мы с ней сильно повздорили, причина не так уж важна, она была зла на меня, я сказал ей какую-то лебеду, а она и впрямь поверила словам глупого юнца, хотя, чем она отличалась от меня тогда. Мы разбежались, скалили друг на друга зубы, плевали друг другу в сторону, но где-то в глубине души мы знали, что та, былая любовь еще не угасла в нас. Вот только моя гордость не позволяла мне снова подать ей руку к моему кораблю, я свято верил, что такое повториться еще раз, потому отталкивал ее как можно дальше, пока не наступил один из тех самых неприятных дней, когда погода не радует глаз, поле не манит к себе, река не зовет на очередной заплыв, а дворовые собаки боятся высунуться на улицу. У меня все утро до самого вечера стояло неясное чувство тревоги на душе, было боязно и страшно, я списал это на ту же погоду, погрузив себя с головой в очередную книгу, я пытался подавлять это чувство, а потом у меня в голове пронеслась мимолетная мысль, вдруг что произошло с той девушкой? Может наведать ее? Эти «дурные» мысли я отгонял от себя в самый дальний угол, продолжая заниматься своими делами. Помню, ко мне в комнату залетела матушка, что-то неясно бормотала, переходила на крик, потом кинула в меня конвертом и ушла, громко хлопнув дверью. Я понял, только то, что с моей дамой что-то случилось, я мигом помчался к ее дому, кто знал, что может учудить эта сумасшедшая? — дальше Байрон говорить не стал, лишь окончательно замолк, потирая трость ладонью. — А что стало с этой миссис? — интересовался Фэнг. — Оу, мой друг, уже довольно поздно, я закончу свой рассказ завтра, боюсь от сонливости наплести вам всякой чуши, имею наглость удалиться, до завтра, — опрокинув ели разборчиво, Байрон направился в сторону выхода. — До встречи, мистер Байрон, — кинул в след исчезающему силуэту, азиат.        Парень лежал в кровати устремляя свой взгляд в потолок, неясно что он хотел там разглядеть, но было понятно, что сна у него ни в одном глазу. История старика плотно засела в голове длинноволосого, тот все никак не мог провести параллели и понять к чему был этот рассказ, Байрон если и говорил что-то дельное, то суть и истинный замысел никогда не могли лежать на поверхности, поэтому Фэнгу сейчас пришлось копать вглубь. После множества часов в раздумиях парня осенило. Он сорвался с кровати и побежал к комодам, там, среди различного реквизита, он отыскал что-то ему нужное, следом рванул в ванную, оттуда в кухню, собирая какие-то вещи. «Как я раньше этого не понял? Мне всего-то нужно сделать так, чтобы обо мне забеспокоился именно он, он обязательно успеет, я в него верю, не мог он меня так просто бросить, конечно! Господи, какой я идиот раз мог так думать! Мне всего лишь нужно показать, что я готов все начать сначала! Ах-ха-ха-ха! Неужели совсем скоро мы снова увидимся? Я наконец смогу тебя обнять, боже, я чертовски счастлив, нет, мы будем снова чертовски счастливы, как только он поймет, что я снова готов. Осталось дело за малым. Неужели ты, Эдгар, знаком с Байроном? Интересно, как вы познакомились…» — Фэнг уже представлял новое светлое будущее рядом с Эдгаром. «Конечно идея с этой историей очень забавная, Эдгар, ты должен гордиться что твой будущий муж такой сообразительный! Хотя к чему в истории был этот конверт? А в общем, не важно, я и так все понял. Главное, что мы скоро снова будем вместе, Эди».        Солнечное утро, птичий щебет как никогда радует глаз, старик Байрон, как и обещал, идет к Фэнгу. Он долго думал, нужно ли такому же юнцу рассказывать конец этой истории, но деваться некуда, он сам начал. Перед входом в квартиру, он откашлялся, его немного трясло от волнения. Войдя в покой, он начал свое повествование медленно проходя вглубь квартирки: «В общем, после того, как я заявился у порога той девушки, меня всего передернуло. Войдя в ее комнату, мое тело онемело, я замер, ведь она повесилась…», — Байрон испытал эффект дежавю оказавшись в спальне своего приятеля, но в этот раз никто не швырялся в него конвертом, одним словом, его просто не было.        Стоит ли человеческая жизнь неоправданных надежд?