Сплетение

Июль 2000 года       Багряно-красное солнце окутывает окраину вечернего Лондона, заполняя теплом сердца угрюмых прохожих.       Догорает ещё один знойный летний день. Она глянула на часы. Без пятнадцати девять. Один из самых изнурительных рабочих дней за всю историю существования Министерства.       Сегодня маги всех сортов и размеров носились по кабинету главы Отдела Регулирования Магических Популяций и Контроля Над Ними, решив лишний раз удостоить девушку своим исключительным присутствием. Вся проблема заключалась в ежегодном отчете. Ведь у кого, если не у Гермионы Грейнджер, хранятся документы и выписки отделов, никак к той не относящихся.       Аврорат также возжелал показать свой характер. За одно только утро к Гарри Джеймсу Поттеру наведалось более ста назойливых авроров, каждый из которых имел вопрос куда серьезнее любого другого сотрудника, разумеется.       Курсы по вступлению в Мракоборцы длятся три года и оканчиваются серией экзаменов. Очевидно, к Гарри Поттеру, которого приняли на должность Главы с момента окончания Второй Магической войны, — это не относится.       Подводя итоги дня и, кажется, это стоит включить в отчет — сегодня всё Министерство соизволило приподнять свои унылые, чересчур чопорно подстриженные, головы и в кои-то веки начать работать.       Заполняя пустоту квартиры на Холланд Парк Мьюз, Гермиона протолкнула ключ в замочную скважину, в очередной раз отметив необходимость в смене дверной ручки. Девушка лениво стянула ужасную юбку-карандаш. Затем в ход пошли небрежно скинутые на пол туфли и моментальный забег длиной в десять метров до ванной комнаты.       Это было чем-то вроде ритуала: приходить в свои пустующие апартаменты, вылазить из напускной официальной одежды дисциплинированного помощника Кингсли и напролом бежать в ванную, в надежде почувствовать прохладные капли, вечно отбивающие своеобразный ритм на нежной коже, оставляющие красные метины. Укутаться в махровое, только выстиранное, полотенце, попутно собирая густые волосы, и наслаждаться остатками свободного вечера, занимаясь излюбленным занятием — нничегонеделанием.       Натягивая безразмерную футболку «Любовь — есть любовь», Гермиона, со всем горящим облегчением, усаживается на широкий диван темно-нефритового цвета, включая рандомный сериал по местному телевидению.       — Кажется, прекраснее окончания дня не придумаешь, — подтвердив вслух вьющуюся в голове мысль, она закинула очередную порцию карамельного попкорна в микроволновку, ожидая завершения самых долгих шестидесяти секунд в её жизни.

***

      Утренние солнечные лучи лениво заполняли померкшую в глубокой ночи комнату. Сквозь порывы теплого ветра слышался шелест листвы за окном. Тонкие, вечно холодные, пальцы пробежались по волосам, ненавязчивым образом стараясь пробудить собственный разум. Мышцы рук и ног сладко потягивались сперва в одну сторону, затем — в другую, заставляя утро становится чуточку идеальнее, чем оно было на самом деле.       Медленно выползая из кровати, девушка заметила, как необычно пасмурно сегодня небо. Пошатываясь из стороны в сторону, она доплела до кухни в поисках чего-нибудь съестного. Дёрнув ручку холодильника, обнаружила несколько странно-пахнущих склянок — остатков вчерашнего салата и пару фруктов. Пришлось отправиться в ближайшее кафе у дома, где Гермиона завтракала последние две недели, проедая премиальные деньги.       Каменная кладка узких улиц встречала полуденной тишиной и громкими разговорами. Суета новоприезжих туристов, как бы прискорбно не звучало, заполняла жизнь каждого постоянного англичанина; пополняя местные словарные запасы новыми любопытными выражениями и служа поводом очередных сплетен.       Гермиона нацелилась заказать холодный кофе и пару круассанов с шоколадной начинкой. Ещё одна так полюбившаяся ей традиция: субботние круассаны в ближайшей забегаловке, где растут великолепные лимонные сады и пахнет мятой.       Казалось, этой части Лондона вовсе не существует. Будто кафе с его посетителями, официантами, меню и великолепной выпечкой принадлежали только ей. Волшебное место, созданное для Гермионы Грейнджер.       Расположившись у окна, девушка услышала назойливое звучание мобильного телефона.       — Джинни? Сегодня по прогнозам снегопад или с какой это стати, соизволь объяснить, ты встала в восемь часов утра в субботу? — она тепло усмехнулась собственным словам, приветливо кивнув знакомой официантке за стойкой.       — Перестань язвить, Гермиона Грейнджер! Учитывая то, что мне нельзя волноваться и вообще иметь дела с такими взбалмошными людьми, как ты! — шуршание по другую сторону телефонной трубки привлекло внимание Гермионы, заставляя прислушаться.       — Волноваться тебе запретили уже месяцев так девять назад, так что не нужно использовать свой внезапно округлившийся живот, как предлог собственного спокойствия, — чашка с кофе приземлилась на столик. Девушка неосознанно вдохнула искрящийся аромат, почувствовав нотки миндального ореха и карамели. — Между прочим, когда тебя выписывают? Я не могу ждать ещё больше времени, чтобы, наконец, увидеться с тобой, — горячая жидкость скатилась по горлу, заставив тело вздрогнуть от мимолётного наслаждения минутного успокоения.       — Кстати об этом, — смущённо начала девушка, — я звоню тебе, чтобы объявить о приглашении, — радостно продолжила Джинни, в предвкушении реакции подруги.       — На предстоящий матч по квиддичу, полагаю? Так вот мой ответ, дорогая, — нет! — не та реакция, на которую надеялась. — Ты прекра-асно знаешь, я не переношу эти бестолковые полёты на метле, заканчивающиеся травмами и переломами, как бы ты не вопила от счастья при виде новой, замечу, такой же бестолковой, формы. Не хватало ещё Гарри отправить к тебе в палату за компанию! Да я лучше зачахну дома, чем идти туда по милости твоего мужа и других любителей этих дурацких игр. Нет и точка, Джиневра! — Грейнджер всегда называла её так, когда злилась. Прекрасно понимала, что Уизли ненавидит своё полное имя, в то время, как Гермиону оно вполне устраивало, но дело сейчас, разумеется, не в том. Просто захотелось вывести её из себя.       — Ты только что разбила моё девятимесячное спокойствие вдребезги, — мрачно заговорила она. После — громко захохотала, гордясь собственным каламбуром. — Я буквально скукожилась, пока ты вопила абсолютно безразличные мне замечания и толкование твоего ужасного вкуса!       — Вкуса игр?! Да брось! — возмущенная чашка прилетела по правую сторону локтя.       — Вкуса жизни! — Поттер застонала, потёрла зудящие виски. — Я продолжу, с твоего позволения! — выдохнула. — И нет, это не приглашение на прекраснейшую игру всех времён!       Гермиона медленно закатила глаза, ребячески улыбаясь глупости обеих, успевая навернуть ещё пару глотков.       — Меня выписали, Гермиона! — она так переволновалась, что не могла найти себе места от счастья. — Выписали! И мы… Втроём ждём тебя завтра, в Норе, на ужин в честь рождения нашего малыша, — Джинни помедлила, после чего добавила своим уизли-всех-переиграет голосом:       — Только скажи, что я тебя не обескуражила!       Волшебное место…

***

Июнь 1998 года       Стук маленьких колёсиков отбивал в ушах ритм, напоминая о глупой песне, название которой будет крутиться на языке ещё неделю, после чего забудется, как вытертый фотоснимок.       Старые половицы скрипели в унисон каждому шагу. Толстый слой пыли и грязи оплетал стены дома и только по уныло застывшим портретам возможно понять, что здесь кто-то жил.       Гермиона поставила облепленный наклейками чемоданчик в угол, за шкаф-купе. Вдохнула. Пахнет сыростью и тоской. Мебель накрыта белой тканью, вазы давно попрощались с пёстрыми цветами, а книжный шкаф, оскорбительно пустовавший, заставлял девичье сердце сжиматься с новой силой, нежели прежде.       Дом. Милый дом, где, каких-то ничтожных девять лет назад, маленькая, одиннадцатилетняя девочка, дочь обыкновенных врачей-дантистов, получила письмо.       «Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс», — гласила бумага.       Тот день перевернул всю её жизнь:       «Никто в моей семье не был волшебником и это оказалось таким сюрпризом, когда я получила своё письмо! Нет, я была очень рада, конечно, я имею в виду, это самая лучшая школа чародейства, — она замялась, — я читала. Я выучила все сборники наизусть.       Я просто надеюсь, что этого будет достаточно для того, чтобы учиться лучше всех — я, кстати, Гермиона Грейнджер, а вы кто?» — оттараторила девочка, рассматривая двух совершенно незнакомых ей мальчишек.       Теперь той девочки нет. Здесь лишь взрослая копия. Стоит в своём доме, без родителей, одна, пялясь в одну точку на стене и непрерывно думая. Размышляя.       По разгорячённой щеке скатилась слеза, неприятно щекотавшая кожу. Захотелось смахнуть, но она стерпела. Стояла неподвижно, будто до сих пор что-то кому-то доказывала. Словно мышь, настолько тихо, что её тут и вовсе нет.       Каждый раз, стараясь осмыслить, что сотворила с ней треклятая война, со всеми ними, слёзы подступали сами собой. Гермиона не любила плакать. Плача, чувствуешь себя абсолютно бессильным. Ущербным, слабым.       Слабость. Наверное, самое худшее чувство на свете. Когда наступает осознание неизбежного. Ты начинаешь убивать себя изнутри. Больно, жутко от одной только мысли, что это тупик, конец, грёбаная остановка. В глубине души ты понимаешь, что пора выходить, начинать всё к чёрту заново, но пока не хватает духу.       Девушка тряхнула головой, уворачиваясь от назойливых дум, как от летящих, в грудину, ножей. Сжала руки в кулак, прикрыла дрожащие веки. Сосредоточилась: «Выстроить барьер. Выстроить барьер». — повторяла она снова и снова, пока не удалось ввинтить в голову.       — Гарри, затащи бордовую сумку! Я пока отнесу пакеты с одеждой! — раздался истошный голос, где-то в задней части холла.       Джинни, пока ещё, Уизли забежала в гостиную с полной счастья улыбкой на румяном, веснушчатом лице. Запыхавшаяся, красная и безгранично довольная, она уставилась на неё, — стоящую посреди комнаты унылую тучу, затягивающую в себя все хорошее и доброе, и не возвращая после. Как пустынная бездна. И зная о всей опасности близости с такой тучей, она по-прежнему стояла, и глазела ей в спину, лучась весельем. Будто и не было этой войны. Будто её она не затянула. Оставила в покое, не коснувшись и пальцем. Абсолютно безнаказанно.       — Та-ак… — протянула рыжеволосая ведьма, потирая ладони друг об дружку. — Сейчас мы заварим вкуснейший в мире чай, по рецепту моей обворожительнейшей maman усядемся на Ваш, предельно безвкусный, зеленый диван и твоё настроение тотчас же взлетит до небес, красотка! — Джинни размахивала руками, считая, что так её изъяснения приобретут наиболее масштабный вид.       — Нефритовый диван, Джиневра. И я не пью чай, — Грейнджер обернулась через плечо, небрежно зыркнув на подругу, затем развернулась всем корпусом к висящей перед лицом тусклой картине: сиреневые цветы, ваза, что-то абрикосовое — сплошное уныние во всей своей несравненной прелести. — Больше не пью.       Уизли смотрела на неё ещё секунду. Ярко рыжие, почти янтарного цвета, волосы вспыхнули, словно от спички. Она подлетела, к стоящей задом Грейнджер, разворачивая на сто восемьдесят градусов и стреляя голубыми глазами в карие взглядом:       — Перестань сию же секунду! — девушка с силой сжала женские плечи, жестоко сверля взглядом сетчатку, от чего Гермиона вздрогнула. — Сегодня новый день, новые возможности, новые поводы для радости, а ты ведешь себя, как последняя дура, выделываясь и корча тухлые мины! И да, я знаю, что ты пережила, Грейнджер! И уж поверь мне на слово, я знаю каково это — чувствовать себя совершенно опустошенной, обессиленной и неспособной ни на что, кроме нытья в подушку! Я потеряла брата, черт тебя дери, и ты не смеешь стоять здесь, как пуп земли выказывая свое королевское недовольство на всё и вся! Я просто… — она остановилась, опустив глаза и выдохнув пару раз, — продолжила шепотом, — я знаю, на твою долю выпало больше горя, и я не имею права стоять здесь и требовать от тебя что-либо, но… Бесцельными метаниями ничего не изменить. Война кончилась, как бы тяжело не давалось признание. Она кончилась, Миона. Я здесь, с тобой, веришь? Я, Гарри, Рон, все мы! Ты ведь можешь подойти ко мне в любую минуту. Просто не жди, что все наладиться само собой, здесь магией не помочь.       — Ты сама создаешь свой мир и никакие обстоятельства, какими бы они не были, не омрачают его, пока ты не начинаешь обращать на них внимания, — глаза её наполнились слезами и Гермионе стало так плохо, но так тепло на сердце. От одного её существования. Гермиона просто стояла, как вкопанная, не способная пошевелиться, и смотрела в её полные соли глаза, растягивая натянутую улыбку.       Гарри подошел незаметно, встал за спину Уизли, коснулся мужской ладонью женского плеча. Жизнь изрядно потрепала его, но он всё равно стоял здесь. Поддерживал жену одним своим присутствием и всматривался в померкшее лицо девочки, ищу ту самую выскочку из поезда, искусно починившую разбитые очки. Но теперь её нет. Одна только копия. И, кажется, в ней загорелась надежда. Впервые за несколько месяцев.       Надежда на светлое будущее.