Сплетение

      Январь 1996 года       — Перестань, ты не можешь просто взять и испариться.       Эмоции застилали разум. Я словно перестал дышать.       Первые пуговицы чёрной, будто нефть, рубашки были расстегнуты нараспашку, волосы взъерошены, а лицо полыхало смесью ненависти и презрения. «Чудесно».       — Я не идиот, Малфой. То, что ты зависишь от своего отца, не обязывает меня зависеть от тебя, — он почти кричал, под конец выдерживая долгое молчание. После выдохнул, продолжил. — Пойми, это мой шанс начать новую жизнь. Без смертельных приключений на задницу. Настоящую жизнь. Размеренную, в каком-нибудь дальнем уголке Парижа. Я просто не могу оставаться здесь, — он смотрел с надеждой. Такой невинной надеждой на то, что я пойму и приму позицию человека, что пытается трусливо бежать, горделиво пожав руку в ответ. Но нет, он выглядел жалко. Жалко до той степени, что я и помыслить не мог о милосердии.       — Ты трус, — последнее, что удалось выплюнуть в спину Забини, перед тем, как он скрылся за ширмой шатра. — Ты трус, — повторил более тихо, будто старался убедить в этом себя самого.

***

      Июль 2000 года       — Мистер Малфой! Мистер Малфой! — доносилось где-то по левую руку. — Как я польщен! Рад Вас видеть, мой мальчик! — Мистер Бурстроут — некогда сотрудник Министерства, ныне добрый друг четы Поттеров, по совместительству, — давний друг семьи Малфоев. Он совершенно не изменился: лучезарная улыбка на пухловатом, по-старчески особенном, лице; старый, отглаженный костюм, очки с тонкой оправой и небольшая трость с наконечником в виде увядшей розы.       — Добрый вечер, Мистер Бурстроут. Взаимно рад. Дела идут хорошо?       — О-о… Могло быть и лучше, могло быть и лучше… — он вмиг потускнел. Вечно прямые плечи вдруг ослабли, а лицо поникло. — Но, — начал мужчина с прежним бодрствующим настроением, — я не отчаиваюсь! Живу в удовольствие, знаешь ли.       Мистер Бурстроут всегда казался мне загадочным персонажем в моей сказке.       Расхаживал по дому, разглядывая не то картины, не то дизайнерскую мебель. Особенно он любил засматриваться на цветы в маминой оранжерее.       Как сейчас помнил: он заходил туда сразу же, после принятия утренней чашечки кофе. Чересчур сладкого кофе. Три ложки, я считал. Опирался на свою трость, держался за неё, как за родное плечо и рассматривал все вокруг, не пропуская ни одной детали. Каждый лепесток, каждый стебель — так завораживали его. Я не понимал этого. Ботаника никогда не была интересна мне, однако такое поведение и отношение давно знакомого мне человека к, казалось бы, обычным сорнякам, зачаровывало. Уж очень я любил наблюдать за ним из приоткрытого окошка, пока моё укрытие не рассекретили.       — Рад, что всё хорошо.       Становилось до жути неудобно. Мы не пересекались достаточное время. Были лишь он и заголовки очередных газет, повествовавшие о похождениях Пожирателей, в ряды которых входил и я сам. Нужно было переключиться, отвлечься на что-нибудь другое.       — Как Ваша Мать? Как там Нарцисса? — Бурстроут, видимо, посчитал, что кто-то должен разбить лёд, и попробовал завести разговор.       — С мамой все в порядке, благодарю, она просила передать Вам привет, если вдруг увижу, — нет, не просила. Конечно нет, она не вспоминала этого человека, как минимум год, но это было единственное, что я смог выдумать, пока не повернул голову в противоположную сторону, пристально всматриваясь в угловой диванчик, недалеко от журнального столика, заставленного напитками.       Она. Я пробежался глазами по ее силуэту, рассматривая так же, как Мистер Бурстроут рассматривал свои треклятые цветы в оранжерее моего дома. Она сидела там, крепко сжимая в руках бокал чего-то прозрачного, с еле заметными пузырьками и смотрела прямо мне в лицо. Глаза в глаза. Смотрела так, будто не осознавала, что делает. Будто впала во временную кому или что-то типа того. Гермиона Грейнджер. Быть того не может. Она неожиданно резко тряхнула головой, разглядывая свои, теперь уже пустые, руки. Неужели эта ведьма не в состоянии уследить за своими глазами, не говоря уже о манерах. Впрочем, ее это явно не волновало. Чтобы убедиться, она ещё раз посмотрела на меня, так опасливо, словно боялась быть застуканной за подглядываниями. Вздрогнула.       Я растянул губы в глупой улыбке, чуть приподнял бокал, содержимое которого разобрать не сумел, приветствуя. Грейнджер подскочила, порывисто поправляя складки на юбке и мигом удалилась в соседнюю комнату. Кажется, это была уборная. Полупустой стакан алкоголя остался одиноко стоять в углу прикроватного столика.

***

      Темнеет.       Понедельник и вторник остались позади. Наступил вечер среды и прожитая половина недели. Гермиона отложила стопку подписанных от руки договоров на стол, засмотревшись на хмурое небо.       — Грянет дождь… — шепотом произнесла она. Казалось, в ответ последовал согласный кивок.       Был слышен гулкий отзвук одиноких шагов в коридорах, прерываемый мирным треском поленьев в камине и шелестом исписанных страниц. Каждый торопился сбежать домой раньше, чем хлынет ярый ливень.       «Через семь дней или, если угодно, в следующую среду, Мисс Грейнджер, в следующую среду!» — слова Министра крутились в голове волчком.       — Семь дней, — повторила девушка. Смятый обрывок желтого письма с одной только фразой, почерком человека, являвшегося главным, на кого стоило равняться, примером правильного будущего, сжался в женских руках, плотнее прижимаясь к груди.