"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

«Один…»       Вакуумную тишину гостиной разрывает резкий телефонный звонок, и я долго не размыкаю век, прислушиваясь к собственным чувствам. Я ощущаю, как ноты рингтона врезаются неприятно и резко в самый мозг, и морщусь от этого, как от яркого света, бьющего по глазам. Если теперь я отложу пистолет, то второго подобного прилива решимости нужно будет ждать ещё долго, а если нет, то… — Я слушаю… — Дамиан, здравствуй! — прозвучал на другом конце провода полный энергии голос начальника тюрьмы. — Это Кевин. Извини, что так рано, но ты не мог бы, пожалуйста, заехать к нам через часок перед работой. «А что случилось?» — прочистив горло, с остаточной хрипотцой спросил я. «Ты в порядке? Звучишь неважно» — добродушно поинтересовался знакомый. «Я просто… только проснулся» — соврал я, вытирая пот с лица и снова бросая взгляд в сторону окна. — Ясненько. Так… ты приедешь?.. — Да…       Иррациональная мысль о том, что меня вызвали, чтобы арестовать, приходит внезапно, и уже не покидает сознания, давя на грудь надсадной плитой подступающей паники. Предчувствуя непростой диалог, я заставил себя побриться и сунуть отяжелевшее тело под струи прохладной воды. Однако эти меры не сильно спасли положение — сложно замаскировать признаки скудного питания и беспокойных двадцатиминутных снов, из которых стремишься каждый раз поскорее вырваться.       Но я добропорядочный гражданин Штатов, который соблюдает все предписания терапевта, чистит зубы по три минуты и голосует за демократов, а потому никто не должен догадываться о моих проблемах. У меня всё хорошо. Как что-то может быть не так у жителя самой свободной страны? Я заставил себя натянуть чистый чёрный бадлон, пахнущий кондиционером с запахом лаванды, и костюм в цвет. Если меня решат арестовать — нужно выглядеть прилично. Накинув длинное, в пол, пальто, я выбежал из дома, садясь в автомобиль.       Дорога до тюрьмы казалась незнакомо долгой. Она тянулась целую вечность, уходя в сизый утренний туман, и страх, пользуясь предоставленной вечностью, начал затягивать на шее холодную удавку. Припарковавшись, наконец, на отведённом месте, я позволил себе оттянуть момент беседы, неторопливо выкурив первую утреннюю сигарету, блаженно втягивая в лёгкие давно забытый Chapman Gold и выпуская дым в прохладный воздух.       По коридорам, едко пахнущим хлоркой, я направился к кабинету начальника тюрьмы, пытаясь игнорировать порывы взглянуть хотя бы издалека на камеру Уилтона. Любая мысль о его близости вызывала лёгкую дрожь в коленях и сбивала и так неровное дыхание. Мне так хотелось и одновременно не хотелось увидеть его, что эта неопределённость на части рвала остатки самопонимания. «Дамиан, заходи, родной!» — послышался из-за двери достаточно высокий голос Кевина.       Сделав глубокий вдох, я рванул вниз дверную ручку, шагая, как в космос, в абсолютную неопределённость. Сердце резко подскочило к горлу, когда взгляд наткнулся на коллег из отдела, куда я передал дело Уилтона, и на Кевина, который сидел, привычно подперев очаровательную моложавую кудрявую голову ладонью. Начальник тюрьмы тут же перевёл на меня большие, как у ребёнка, карие глаза. — А, вот и он — снабжатель моей тюрьмы новыми кадрами! Проходи, Дамиан. — Кевин указал на стул рядом с собой, и я послушно сделал к нему пару шагов. — О, боже, что с тобой? Ты выглядишь так, как будто болеешь. «Я ничем не болею» — немного резко отозвался я и сел, складывая руки на груди и утыкаясь испуганным взглядом в стену над головами коллег. «Тебе очень идёт это пальто…» — постарался немного исправить неловкий комментарий начальник тюрьмы. — Спасибо. Зачем я здесь? Хотелось бы поскорее приступить к сути вопроса. — Мистер Рид, — наконец, прервал молчание полицейский из соседнего отдела. — доктор О’Салливан категорически отказывается с нами работать. Мы могли бы попробовать воздействовать на него силой, но есть вероятность, что это вызовет международный скандал. На каждом допросе он только требовал до недавнего времени, чтобы его дело вернули Вам, а теперь он совсем молчит. Мы настаиваем, чтобы Вы забрали его в работу своего отдела.       Я поджал губы, чувствуя, как растёт моя уверенность в себе после того, как страх быть пойманным за мне самому неизвестное нарушение немного отступил. Подняв взгляд на симпатичного темнокожего юношу из соседнего отдела, я продолжал молчать. Наступила неловкая пауза. «Не могли бы Вы подробнее рассказать, почему именно отказались от этого дела?» — поинтересовалась его спутница, сложив руки на болезненно знакомой серой папке. «Я отказался от него, потому что в моём отделе количество дел превышает норму на два с половиной процента. Нам передали этот случай ввиду того, что у нас повышенная раскрываемость, но и рассматриваемых преступлений у нас больше. Я не считаю рациональным расходовать усилия сотрудников на ещё одно расследование, не входящее в нашу компетенцию. Мы не занимаемся международными делами, а вы предлагаете мне забрать дело обратно, потому что не можете выбить из подозреваемого показания?!» — нервно ответил я, чувствуя, что начинаю злиться.       Злость эта подогревалась страхом быть разоблачённым. Прямо сейчас. Каким-нибудь неосторожным взглядом или фразой я мог выдать себя с головой. А вдруг они уже всё знают и просто хотят выбить из меня чистосердечное? В лёгких что-то больно сжалось, и я почувствовал, что мне становится трудно дышать. «Что ты предлагаешь, Дамиан? Подозреваемый говорит, что будет работать только с тобой. Возможно, он доверяет тебе больше, чем остальным, после той ситуации с Троем?..» — мягко ввинтил Кевин, и я вздрогнул от этого воспоминания. «И что же?! Вы хотите пойти на поводу у человека, который нападал на случайных людей и избивал их?! Если бы его имя не было таким громким, вы бы, наверняка, даже не пытались вызвать меня в такую рань, чтобы обсудить его желания!» — грубо выплюнул я. «Но его имя громкое, и с этим уже ничего не поделать» — впроброс, смахивая кудрявый локон, упавший ему на лицо, прошептал начальник тюрьмы.       Я зло уставился на коллег. «Дамиан, я прошу… забери дело обратно. После того, как доктор О’Салливан узнал, что ты отказался от его дела, он… стал кричать по ночам. Это пугает остальных заключённых. Мне жалуются каждый день, а я ничего не могу сделать. Тюремный психиатр пытался поработать с ним, но доктор О’Салливан молчит вот уже несколько дней. Он перестал разговаривать вообще и только кричит. Это невыносимо» — взволнованно поделился Кевин. Я замер, почувствовав, будто что-то тяжёлое повисло на шее: «Это неправда» «Правда… даже я пытался поговорить с ним, и мне до сих пор нехорошо от этого посещения. Я тогда будто ощутил на себе всю боль, которую он испытывает, хоть он молчал и только смотрел на меня. Мне жалко его. Он явно болен, но я не врач, да и врач помочь тут не смог! Ты просто не понимаешь, Дамиан!» — вдруг воскликнул начальник тюрьмы. — Жалко… — едко усмехнулся я. — А покалеченных ни за что людей тебе не жалко? — Ты не смеешь так говорить. Ты не можешь не знать, что такое — чувствовать сострадание к преступнику и жертве одновременно. — Я не знаю, что это. У преступников нет сердца. Это психи или просто существа с отсутствующей эмпатией. Чему там сострадать? Это не люди. Всё равно, что сострадать мебели. «Мистер Рид…» — возмущённо проговорила коллега из соседнего отдела, видно, только недавно окончившая полицейскую академию и до сих пор не растерявшая идеалистических представлений о мире. — О, не начинайте. — прервал её я. — Всё Ваше человеколюбие продержится до того момента, как один из преступников не попытается застрелить единственного истинного Вашего друга. «Это работа на благо общества. Нам нужны его показания, чтобы оградить других людей от, возможно, до сих пор нависающей опасности» — уверенно сказал темнокожий юноша. «Я попробую провести сегодняшний допрос, но, если это окажется просто очередным приступом шизофрении доктора О’Салливана, Вы оставите это дело себе» — холодно проговорил я.       Кевин закусил изнутри щёку и кивнул молодым людям, которые поднялись из-за стола, чтобы проводить меня в допросную. Я тяжело встал им вслед, осознавая, что только что подписал сам себе смертный приговор. Увидеть его — подобно расстрелу, четвертованию, смертельной инъекции в самый мозг, но никак не встрече. Меня мутило от одной мысли о том, что я вновь увижу его вживую, и что-то в животе скручивалось в болезненный узел. При мысли о журналисте я превращался в одну ходячую слабость, дрожащую от ужаса быть разоблачённым.       Я сел на стул в допросной, как на электрический, и с едва скрываемым ужасом уставился на дверь в ожидании подозреваемого. Сердце билось, как после погони, и дышать становилось с каждой секундой всё тяжелее.        Показавшийся в дверях Уилтон выбил из-под ног и так нетвёрдую почву. Мне показалось, что я резко сорвался в пропасть, ощущая едких бабочек в животе. Особенно пугало то, что в глазах подозреваемого с нашей последней встречи осталось ещё меньше осознанности. Он выглядел ужасно больным, и дьявол, воспользовавшись моим замешательством, стал нашёптывать в ухо, что это моя вина. Журналист появился в сопровождении врача-психиатра и адвоката, но не обращал на них ни малейшего внимания, а, столкнувшись со мной взглядами, и вовсе замер. «Здравствуйте, доктор О’Салливан» — тихо проговорил я, не в силах отвести от него взгляд.       Его всепоглощающая красота превращала любую мысль в моей голове в лёгкий пепел бессмыслицы и каких-то неясных мечт о чём-то несбыточном. Журналист молча сел напротив. Сквозь одностороннее зеркало я чувствовал на себе пристальные взгляды коллег, и это порядком раздражало. Уилтон неотрывно смотрел мне в лицо, и я не смел прервать этот зрительный контакт. «А я не хотел верить» — надтреснутым голосом вдруг произнёс заключённый. «Во что, доктор О’Салливан?» — поинтересовался я. «В то, что Вы отказались от моего дела. Я думал, что Вы умерли или Вас убили, и поэтому Вы больше не приходите ко мне. А Вы просто трус и бросили меня» — холодно проговорил журналист. — Я не трус, доктор О’Салливан. — Мне больше нравилось, когда Вы называли меня Уилтоном, офицер. — Я не трус, Уилтон. «Почему у Вас глаза мертвеца? Почему Вы смотрите, как мертвец?» — вдруг перевёл тему заключённый.       Я опустил взгляд. — Может, всё это мне только кажется? — прошептал он, внезапно поднимаясь со стула и подходя ближе. — Может, Вы действительно мертвы, мистер Рид? «Доктор О’Салливан, Вам запрещено вставать во время допроса. Вернитесь на место, или мы будем вынуждены применить силу» — напомнили через громкоговоритель коллеги из соседнего отдела.       Уилтон совершенно проигнорировал их слова, а я отрицательно покачал им головой. — Я читаю Ваши предыдущие дни по Вашему лицу, как открытую книгу… — Интересно послушать… — Вы плохо спали, дрянно питались и много курили, постоянно думая только о том, чтобы на очередном вызове Вас поскорее застрелили. — прошептал он, наклоняясь так близко, что я уже мог уловить запах мятной зубной пасты. — Скажите, что Вы сильнее смерти, мистер Рид. Скажите мне, что Вы победили смерть… Я, редко моргая, смотрел ему в глаза: «Я не могу Вам этого сказать» «Знаете, это так странно. Я до сих пор боюсь чужих прикосновений, но Ваших я хочу, жду и боюсь одновременно. В какой-то момент мне начало казаться, что я Вас выдумал» — уже так откровенно тихо шептал журналист, что я не был уверен в том, что кто-то, кроме меня, может расслышать эти фразы.       Я молчал, чувствуя, как от этих слов в душе зарождается пожар, выплеснувшийся мгновенной краской в лицо. «Я хочу знать, что Вы живой! Я хочу знать это наверняка!» — вдруг закричал заключённый. — Уилтон… — Я хочу знать!       Неожиданно для себя я схватил журналиста за плечо, чтобы успокоить, услышав рядом испуганные возгласы адвоката и врача. Уилтон замер и закрыл глаза. Я уже хотел отпустить его, но заключённый спешно взял меня за запястье, начиная считать сбивчивый пульс. — У Вас так колотится сердце… — проговорил он, отпуская мою руку и вдруг резко склонился к самому моему уху. — Вы знаете, что однажды по собственной инициативе я составил кроссворд для «The Times»? «Нет…» — тихо ответил я, пытаясь не закрыть блаженно глаза и впиваясь до боли ногтями в ладони, отдаваясь сейчас всецело этому мягкому горячему шёпоту, обдавшему шею. — А Вы поищите его, возможно, в нём скрывается то, что может быть Вам интересно. Вероятно, и шифр в записной книжке тогда не покажется таким странным. — прошептал Уилтон и многозначительно посмотрел мне в глаза. — Но, если Вы не забираете дело обратно, то я не разрешаю Вам рассказывать об этом другим. «А как Вы отследите?» — краснея всё заметнее, поинтересовался я, глядя в чёрные безумно-расширенные зрачки журналиста. «Я просто больше ничего им не сообщу, а по этим обрывкам информации вряд ли удастся восстановить цепь произошедшего, у Вас очень красивое лицо… Особенно когда Вы так усиленно думаете» — совершенно не интонируя и забывая о логических знаках препинаниях в речи, проговорил заключённый. «И Вы хотите, чтобы я вернул дело в работу своего отдела, несмотря даже на инцидент с подушкой? Не боитесь?» — прошептал я, устремляя совершенно неприличный взгляд на его губы. — Вы такой забавный, когда хотите напугать меня, мистер Рид… На меня это не действует. Я сам кого хочешь напугаю.       Уилтон вернулся на стул напротив и склонил задумчиво голову к плечу. — Вы собираетесь сотрудничать со следствием, если я заберу дело обратно? — Я собираюсь сотрудничать с Вами, остальные люди меня заботят мало. — Почему именно со мной? «За многими людьми стои́т печальная история. За всеми, вероятно. Но Ваша мне близка и интересна, а истории остальных присутствующих здесь кажутся мне далёкими и чужими. Я их не чувствую. Вы такой поломанный, мистер Рид… Прямо как я. Вы боитесь тех же вещей, которых когда-то боялся и я. Вам кажется страшным то, что кажется таковым и мне. Я хочу говорить с Вами и за это готов платить информацией, которую способны понять только Вы…» — сквозь странную полуулыбку рассказывал журналист. «А Вам не кажется, что Вы выдумали меня, Уилтон, и истории, которую Вы хотели бы услышать, у меня нет?» — поинтересовался я. Заключённый громко и с надрывом рассмеялся, качая головой: «О, нет, я так не думаю, сэр Юнгвальд…»