"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

      Перед глазами прыгали клеточки разветвлённого кроссворда, составленного Уилтоном. Я заполнял их пустотелость неровным своим почерком без особого труда, но не потому что отличался какими-то особенно богатыми энциклопедическими знаниями, которые бы всплывали в голове, как признак особой эрудированности. До подобной степени образованности мне достаточно далеко.       Отсутствие особых затруднений было связано с тем, что ответами на все, без исключения, вопросы служили жаргонные слова наркоманов или понятия, связанные с употреблением. Тема эта была мне по долгу службы пугающе знакома. Она рождала в голове плеяду не самых приятных, но отчётливо въевшихся в сознание воспоминаний. Я будто слышал вновь под подошвой ботинка звонкий жалкий хруст шприцов, как когда-то там, в очередной заброшке в глубине городского гетто. В нос ударял фантомный едкий запах гниющей заживо плоти и чего-то приторно-сладкого, что плыло зловонной дымкой в жёлто-серых бетонных стенах.       Сетка кроссворда постепенно заполнялась, и буквы предыдущих слов сложились в основное. «Trainspotting» — таков был ответ на замысловатую и мрачную головоломку, созданную Уилтоном. Я спешно открыл фотографию листа, на котором журналист вывел когда-то на допросе, казалось, случайные буквы и цифры. В этот миг осознание моей почти детской глупости пришло слишком быстро и стало чересчур очевидно. Это не новый шифр. Совсем нет. Это всего лишь текст, пропущенный через два этапа шифрования.       В задумчивости я стал рассматривать фотографию этой странноватой записки. Лист был разделён на две части ровно посередине горизонтальной полосой. В самом его верху стояла теперь понятная дата выхода номера «The Times», содержащего разгаданный кроссворд, и кодированный текст. А в нижней части символы оставались мне малопонятны.       Я выписал первый известный мне отныне ключ и опять замер, гипнотизируя его бессмысленным взглядом. Если, даже зная его, пытаться выписывать буквы, то выходит абсолютная бессмыслица, так как текст явно смещён на неизвестное число букв по алфавиту. Я почувствовал, что опять начинаю ходить по кругу, и отгадка должна быть где-то совсем рядом. Она должна быть очевидна, потому как, если ключ всё это время покоился у всех навиду, на страницах одного из самых известных новостных изданий, значит, всё это какой-то план на случай опасности. Значит, эту загадку мог бы разгадать другой человек, сумевший бы подхватить то важное, что скрывалось за шифром.       Я потянулся к пачке сигарет и закурил, вдыхая в лёгкие подзабытый Chapman Gold, которого так старательно избегал все эти годы, потому что дым его поднимал из забвения не самые приятные образы прошлого.       С небольшим пружинистым толчком самолёт опустил шасси на землю Священной Британской империи. Во рту было неприятно сухо, и меня невыносимо клонило в сон от лёгкой тошноты и зарождающейся мигрени. Я тяжело снял портплед с багажной полки и поспешил сбежать по трапу к автобусу. Как всегда пришлось ехать стоя, и я привалился лбом к прохладному стеклу. На плечи будто опустилась многотонная тяжесть, и чувство горького холода где-то в желудке поднялось к горлу, давя на дыхательные пути резким желанием позволить себе расплакаться. Сглотнув неприятный ком, я попробовал пустить слезу, но ничего не вышло, и от осознания невозможности, наконец, позволить себе слёзы стало ещё тоскливее и жальче самого себя.       Рухнув на заднее сидение кэба, я почувствовал, как отнимаются руки, не желая слушаться. Они будто не могли сделать больше ни одного, даже самого мелкого, движения, вися бессмысленными канатами по обе стороны от тела. Я уже знал эту тяжесть и понимал, что смогу побороть её, несмотря на то, что каждый раз это кажется всё невозможней. Я отчаянно врал психотерапевту, что от прописанных препаратов мне лучше, и давил в себе приступы необоснованной раздражительности и бессилия. В конце концов, пусть мир считает, что мне становится лучше. Мне никогда не станет. Нет такой таблетки, нет такой микстуры и нет такого врача, который мог бы мне помочь. Хоть ложкой выедай из души это чувство собственной беспомощности и гадости, оно самозарождается там вновь, бесконечно ширясь, как космос. Хорошо ещё, что существуют эти редкие приступы агрессии, в противном случае, я окончательно уверился бы в том, что мёртв, и всё происходящее вокруг — это только видения, посланные мне за грехи.       Меня встретил только холод отельных простыней и безликий номер на двоих, где я буду жить один. Эта забота со стороны друзей выглядит в остывающем сознании издёвкой. Весь остаток того вечера я провёл, глядя в окно, наблюдая, как постепенно гаснет очередной день. Надо сказать, что питание переоценено. Вот уже вторые сутки я ничего не ем, бросив попытки насильно накормить себя, и жить стало заметно легче, возможно, ещё и потому что теперь меня не рвёт от каждого приёма пищи.       Главное, сделать на публике удобоваримое лицо и натянуть приветливую улыбку, а там, дальше неё никто не проберётся. Я влезаю в холодный, будто промокший насквозь, костюм и вваливаюсь в очередное лондонское такси. Если бы мне не было теперь так плохо, до неоновых кругов перед глазами, я бы обязательно пожалел себя, но сейчас мне не до этого — я пытаюсь удержаться в сознании и не рухнуть в обморок, подступающий липким потом и дрожащими руками. Не страшно.       Тёплыми лампами гирлянд горит дорога, ведущая к свадебному шатру. Я автоматически жму руки протягивающим их людям и отвечаю заученными фразами. Все лица сливаются в одно одинаково незнакомое. Что-то тяжело и тупо давит в груди, наверное, заглушенные болезнью чувства пытаются вырваться наружу, но получается у них неважно, и сбивается только и так неровное дыхание. Я выпиваю почти залпом три бокала подряд, гипнотизируя корзинки с цветами, расставленные на столах. В шатре невыносимо пахнет лавандой, и я схожу с ума от того, как отзвуки погибшей отчаянной привязанности душат меня, пытаясь вызвать хоть одну слезу. Всё это бессмысленно…       На меня налетает светящийся Оскар и смеётся так радостно и громко, что подмывает вызвать докторов. Я подыгрываю его счастливой взволнованности, обнимаю деревянными руками и давлю дрожь в голосе. Гости начинают рассаживаться по местам, а я встаю за спиной бывшего лучшего друга под цветочной аркой, по левую руку от священника. Я видел, как волнуется Оскар, как его лицо заливает лёгкий румянец, и как нервозно он покачивается взад-вперёд в ожидании возлюбленного. Меня же будто пригвоздили к расстеленному ковролину. Единственное, в чём заключалось наше с бывшим лучшим другом сходство — это невозможность отвести взгляд от того места, откуда должен был появиться жених.       Мне думалось, что отсутствие каких-либо чувств сыграет мне на руку и убережёт от боли, но, видно, я просчитался, потому что, как только на горизонте показался Винсент, кто-то будто со всей силы ударил меня угловатым локтём в самое солнечное сплетение. Только присутствие толпы гостей помогло не согнуться пополам и не рухнуть лицом прямо на лавандового цвета ковёр.       Бывший возлюбленный неотрывно смотрел мне в лицо, и я тоже не смел отвести взгляд. В этом костюме я когда-то пришёл на наше первое свидание, а теперь стою здесь, и это смахивает на злую иронию. Всю речь священника Винсент продолжал смотреть мне в глаза, и я улыбался, как умел, играя последнюю степень счастья, что, наверное, напоминало со стороны больше психическое отклонение, нежели радость. Забавно… Отчаяннее и шире всего я улыбался именно тогда, когда мне казалось, что я сейчас умру, задохнувшись в собственной токсичной злобе и боли.       Потом были литры алкоголя, и меня рвало каждые двадцать минут и на каждом углу, а после, не помню как, но мы страстно целовались с бывшим возлюбленным, скрывшись от гостей и Оскара в моём номере. Было гадко. Особого желания близости во мне не существовало никогда, но в тот момент попытки Винсента стянуть с меня брюки казались совсем абсурдными и невыносимыми. Однако я не оттолкнул его, не знаю, почему. Наверное, не смог справиться с какой-то грубой внутренней плеонексией. Я просто вжал Винсента в постель и превратил бессмысленные попытки хоть что-то почувствовать в не менее бессмысленный секс, в котором не было ничего, кроме опьянения, тоски и ритмичного стука кровати о стену. Бывший возлюбленный, кажется, чувствовал происходящее иначе, потому что льнул всё ближе и изредка вскрикивал сквозь протяжные стоны. Это барахтанье в кровати показалось мне жалким, и я почувствовал отвращение к себе и Винсенту, участвующим в этой околесице.       На следующий же день я покинул туманный Лондон, купив тогда по пути в аэропорт свою первую пачку сигарет — первый Chapman Gold. Потому что их курил Винсент. Потому фильтр этих сигарет был на вкус, как его губы. При редких встречах с супружеской четой я отыгрывал радость с уклоном в любезное равнодушие. Бывший возлюбленный пытался мне писать, но я ни разу не ответил на его письма. Всё это оконченная история, которая прервалась ещё тогда, в Париже. Всё, что было позже — было не со мной. Моя светлая глубокая привязанность не могла превратиться в эту пошлятину и бездушный секс по пьяни. Это был не Винсент. Это был не я. Это было не с нами…       Многие годы я держу траур по этой утраченной мечте, запятнанной судорожным желанием выбить из себя хоть что-то, похожее на чувство. Я разрушил самое светлое, что когда-либо рождалось в моей душе. И дело не в постели, дело в той бесчувственности, с которой я цеплялся за тело бывшего возлюбленного. А ведь когда-то обещал, что буду целоваться только по любви… Но в тот момент я не любил его, нет. Я пользовался фактом его влюблённости, чтобы восстановить собственную треснувшую самооценку, которую расколол когда-то Винсент, покинув меня. Однако я только больше загнал себя в тупик. Я проклятый нарцисс, и мне нельзя прикасаться к любви, потому что, забравшись на самую вершину человеческих чувств, я снова буду низвергнут, как с Вавилонской башни, собственным эгоизмом.       Если быть честным, то, кроме того раза в средней школе, и Винсента в период наших отношений, я никогда и ни с кем в жизни не имел близости, так как ни разу не чувствовал подобной потребности. Но после эпизода на свадьбе Оскара вообще любая мысль об интимных отношениях вызывала волну отвращения. Надо сказать, эта асексуальность сыграла мне в своё время на руку, потому что в подростковом возрасте я не натворил дел, а просто методично продолжал обучение, по уже заученной протоптанной другими сотню раз спирали поднимаясь от начальной школы и скаутинга до поступления в институт. Жизнь моя была прекрасна в своей шаблонности и простоте.       Насколько сильно ошибались люди, считавшие меня порядочным человеком, достойным уважения? Сам дьявол не смог бы ответить на этот вопрос, но, наверное, сильно. Я снова взглянул на составленный Уилтоном кроссворд, и ответ, скрывавшийся до этого, видно, за слоем лишнего беспокойства о прошлом, пришёл в голову мгновенно. В клеточке, с которой начиналось главное слово головоломки, стояла его цифра. Это и есть число, на которое смещались буквы.       Таким образом, это получалось даже не двойное шифрование, а лишь классическая формула шифра Виженера. Скоро случайные, казалось, буквы превратились в читабельное: «Pennsylvania avenue two hundred and twenty-one».

***

      Скрывая от внимательных глаз двусмысленное беспокойство, я все силы бросил на то, чтобы сдержать всё ускоряющийся по приближению к камере Уилтона шаг. Перед случайными зрителями я достаточно успешно играл равнодушие, но Шон всегда замечал, как я меняюсь, направляясь к журналисту. Именно поэтому сегодня я отправился к заключённому в одиночестве, опасаясь выдать себя неосторожным взглядом.       Сердце так колотилось, будто вся нереализованная в шагах скорость переместилась туда, подгоняя его. Рука предательски судорожно распахнула знакомую дверь, не сумев скрыть последний порыв. Юноша сидел за предоставленным ему столом, склонившись над тетрадью. Как только он обернулся на звук шагов, в спокойных до того зелёных глазах зажглась игривая искра. Это больно кольнуло сознание ложной надеждой. «О чём Вы пишете, Уилтон?» — тихо поинтересовался я, всё так же оставаясь возле двери, чтобы не искушать лишний раз свою силу воли. «Так… очерк об американских тюрьмах» — отозвался журналист.       Он уже не пытался скрыть акцент, и его чистое британское произношение действовало на меня гипнотически своей поразительной степенной мягкостью. Так и хотелось снять эту манеру говорить с его языка своим, скользнуть по губам, на которых оседает эта плавность на вкус сладкая, как крем-брюле. «Разве есть в них хоть что-то хорошее, что можно было бы записать в плюс?» — печально улыбнувшись, произнёс я. Заключённый гулко рассмеялся: «Многое… Например, красивый следователь по делу»       Я почувствовал, что краснею и опустил взгляд. «Вы очень привлекательны, офицер. Это правда. Какой у Вас рост?» — поинтересовался юноша, и в голосе его скользнула интонация такой сладости, что у меня даже закружилась голова. «Метр девяносто два…» — ответил я, не поднимая глаз. — Вы красивый… Знаете, я заметил это ещё тогда, в Starbucks. У Вас приятный голос. «Прекратите, пожалуйста, мне тяжело это слушать» — попросил я, вздрогнув. «Почему?» — удивился Уилтон. — Потому что мне кажется, что это неправда. — коротко ответил я. — Но что такое Пенсильвания авеню два два один? «Вы, я вижу, разгадали мою головоломку» — сдержанно улыбнулся Уилтон, поднимаясь мне навстречу. — Мы запросили ордер на обыск… — тихо начал я, следя за журналистом, который в задумчивости закусил губу, облокачиваясь на столешницу. — Но по этому адресу расположен дом, владелец которого спрятан за десятком оффшор и подставных фирм, насколько там опасно? — Зависит от того, чего Вы боитесь, сэр Юнгвальд… — Я уже давно ничего не боюсь. «Ох, ну это уже совсем неправда» — прошептал заключённый, подходя ближе и касаясь отворота моего пиджака.       Я стоял, замерев, стараясь лишний раз не произвести ни одного мелкого движения, пока юноша притягивал меня к себе всё требовательнее. Лицо Уилтона было уже в нескольких сантиметрах от моего, и я мог почувствовать на губах его ровное дыхание, что нельзя было сказать о моём, которое сбилось ещё тогда, когда изящные пальцы журналиста едва потянулись к лацкану. — Мне нравится Ваше напуганное лицо. — прошептал заключённый низким мелодичным голосом, и я сдался, блаженно закрывая глаза, благодаря Бога за то, что сегодня в камере мы только вдвоём. — Вы знаете, чего не хватает Вашему костюму? — Нет… — Значка на лацкан. Они всегда делают образ более завершённым и привлекают внимание. Несут в себе своеобразную дополнительную визуальную информацию. Понимаете?..       Я разомкнул веки и тут же встретился взглядом с горящими зелёными глазами, в которых отражалось моё забавное перепуганное лицо. Как же в тот момент мне хотелось поцеловать его, пройтись губами по шраму, прижать журналиста ближе, вдохнуть полные лёгкие его запаха и сойти от этого с ума. Но я стоял, не двигаясь, а Уилтон опустил взгляд, откровенно изучая мои губы. Опасаясь неслучившегося я попятился, высвобождаясь из мягкой хватки. «Вы больше не боитесь прикосновений?» — спросил я, сглатывая ком в горле. — Боюсь. Но прикосновения к Вам — это нечто совершенно иное. Я чувствую притяжение сквозь испуг. Мне давно не были приятны чьи-то руки, но Ваши мне нравятся… Они красивые. — задумчиво ответил журналист. — Мне бы хотелось, чтобы Вы коснулись меня снова. Вдруг всё это только минутное наводнение. Вдруг это не начало исцеления, а только ложная надежда на него. Я чудовищно этого опасаюсь…       Я молчал, надеясь, что ослышался, но заключённый смотрел на меня почти умоляюще, и понимание того, что он, кажется, сказал то, что сказал, начало постепенно проникать в сознание. «Что… прямо сейчас?» — воровски озираясь, переспросил я. — А когда?       Выдержав некоторую паузу, чтобы собраться с духом, я протянул едва заметно подрагивающую руку к его лицу, аккуратно касаясь горящей щеки. Уилтон прикрыл веки, и я уже хотел отдёрнуть ладонь, когда он остановил меня. — Не убирайте… Пожалуйста…       Пальцы скользнули чуть ниже, набравшись наглости, и аккуратно погладили шрам возле его губ. Я ощущал желанную кожу каждой клеткой тела. Казалось, что все нервные окончания переместились на несколько бесконечных мгновений в подушечки пальцев, чтобы чувствовать всякую особенность любимого лица. Хотелось запомнить каждую секунду этой близости, чтобы потом воскрешать мучительные, но светлые образы в минуты отчаяния. Я считал родинки на его лице, представляя, что целую их, следуя от высокого лба и век по острым скулам к подбородку и шее. Журналист отзывчиво потёрся щекой о мою ладонь, и, потеряв всякий намёк на приличия, я обвёл большим пальцем его мягкие губы. — У Вас такие приятные руки… — юноша оплёл прохладными пальцами моё запястье и прижал руку к губам сильнее, целуя ладонь. — Мистер Рид…       Этот поцелуй лишил меня на мгновение возможности мыслить рационально. Сердце пропустило удар, и безрассудное счастье вперемешку с ужасом наполнило душу. Мне никогда прежде не было так страшно и весело одновременно. Все мысли и самые острые чувства, которые я давно, казалось, похоронил вместе с надеждой, слились в едкий эсхатологический восторг, отзывающийся какой-то новой внутренней дрожью, отдалённо схожей с той, что охватывает тело в момент резкого падения. «Это всё неправильно, и я не уверен, что законно» — прошептал я, немного приходя в себя.       В ушах продолжало звенеть, и камера представилась мне будто выхваченной из сна. Словно присутствовала в её бетонности некая ирреальность, давящая и опьяняющая, путающая шаги. — Вы не сделали ничего плохого. — Уилтон аккуратно взял меня за свободную руку, так же прикладывая её к своей щеке. — Мне хорошо с Вами.       Я стоял недвижим, перебарывая грубое намерение сорвать с его губ будто обещанный мне происходящим поцелуй. Однако зря я беспокоился. От ужаса я потерял возможность произвести любое движение, даже качнуть головой, которая стала так тяжела, словно я медленно остывал в памятник. Мне показалось, что от этого запланированного Вселенной, но не случившегося поцелуя, что-то громко лопнуло, как натянутая до предела струна. От резкого звука я очнулся. «А мне страшно» — судорожно выдохнул я, резко обрывая прикосновение и отступая к двери. — Офицер… — Хватит, доктор О’Салливан! До свидания.       Я шёл сюда, стараясь скрыть поспешность собственных шагов, однако теперь я сбегаю, не пытаясь даже ради приличия замедлить темп и запрещая себе оборачиваться. Мне было так страшно, как бывает страшно только в детстве, когда богатое воображение дорисовывает за шкафом растущую изломанную тень. Теперь, однако, это обезличенное зашкафное существо обрело ясные очертания тюремных полицейских, заинтересованно рассматривающих произошедшую в камере Уилтона сцену через неведомые мне дыры в стенах или на мониторе скрытых камер. Мне чудилось, что я слышу преследующие меня шаги, будто кто-то бесконечно нагоняет меня. Сознание охватывал тот ужас, который бывает с жертвой за секунду до того, как преследователь схватит её за локоть.       Мне казалось, посмотри я назад — обернусь соляным столбом, как несчастная жена Лота, взглянувшая на Содом. И как Иисус завещал вспоминать её, так и меня вспомнят недобрым словом, и я послужу отрицательным примером каждому американскому полицейскому. То, что я уже натворил — просто ужасно, но всё ещё можно исправить, если с силой вырвать это чувство, проросшее в душе, как сорняк. Сорняки растут только там, где не растёт иное какое-нибудь благородное растение. Поэтому выход прост. Даже очевиден. Но совершенно невозможен.        «Дамиан!» — окликнул меня мягкий голос Кевина.       Я рвано дрогнул и, обернувшись, бросил на знакомого перепуганный взгляд. Начальник тюрьмы, прервав, видно, путь к своему кабинету, стоял теперь с привычной отчего-то печальной благосклонностью глядя на меня. Его добродушное моложавое лицо лишь немного тронула старость двумя морщинами на лбу, похожими на царапины, оставленные жестоким временем или самой по себе бессердечной жизнью… «Куда это ты так торопишься, бежишь от своего Уилтона?» — тихо произнёс Кевин, доставая из кармана шоколадную плитку.       Я хотел было что-то возразить на выбранное знакомым притяжательное местоимение, но не стал, осознав, что, оспаривать шутку было бы слишком подозрительно. «На тебя, я вижу, его трюки не работают. Не особо долго ты сегодня у него задержался. Слышал, он пишет очерк об американских тюрмах? Обещал похвалить местную столовую» — Кевин чему-то горько усмехнулся.       Я помню, поначалу удивлялся, как он выбился в крупные начальники со всей той мягкостью, присущей его натуре, пока не увидел однажды, что мягкость — это, скорее, наносное, а не наоборот. С друзьями и близкими голос Кевина звучал тихо и вкрадчиво, так, что иногда приходилось переспрашивать, поэтому, я никогда не забуду, как, услышав впервые истинный голос знакомого, даже не узнал его. Подобное умение существовать в двух абсолютно полярных ипостасях немного пугало меня. «Какие трюки?» — взволнованно спросил я, принимая безвольно в руку кусок шоколада.       Мы двинулись вместе в сторону выхода из тюрьмы. — Твой Уилтон произвёл тут немалый переполох, надо сказать. — с тёплой улыбкой начал Кевин. — В него теперь здесь все влюблены. Я должен отчитать тебя, Дамиан, за то, что ты присылаешь мне заключённых, развращающих моих служащих. «Я не очень понимаю…» — испуганно переспросил я. — Вот и я не очень понимаю. — усмехнулся начальник тюрьмы. — Люди боряться за дежурство в его секторе. Хотя, кого я обманываю, у меня, всё-таки, к счастью, есть глаза. Я вполне могу понять. — То есть?.. «Пара комплиментов, каких-то не самых простых и однозначных взглядов, и очередной бедолага, просит у меня поставить ему дежурство в сектор доктора О’Салливана. Диву даёшься, как легко это у него выходит» — рассказывал Кевин.       Мелкая испарина выступила у меня на лбу, и вместе с тем стало вдруг так холодно, словно потянуло из-под двери зимним ветром. Я почувствовал себя обманутым простаком, и сердце обиженно сжалось. — Я, наверное, сам был в группе риска, если бы не эти счастливые двадцать пять лет вместе. — тут начальник тюрьмы многозначительно поднял левую руку, на которой блеснуло золотое кольцо с тёмно-синей эмалью, и нежно поцеловал его. — Доктор О’Салливан, несмотря на шрам, действительно хорош собой, этого нельзя отрицать, но с ним разговаривают часами. Это становится почти невыносимо. Он со всеми знает, о чём поговорить: от спорта и политики и до каких-то тонких философских материй. Только, как говорится, выберете категорию.       Стало неожиданно больно. Ревность колыхнулась в душе, подняв из глубин подсознания пару гадких образов того, как кто-то из этих самых полицейских, что стоят теперь по периметру, так же, как и я, касался Уилтона и, может быть, силился заполучить поцелуй, а кому-то из них, это, возможно, даже удавалось. Вероятно, в кого-нибудь из них журналист влюблён и, сговорившись, они вдвоём выдумали этот план, чтобы лишить меня воли, заставив влюбиться, и сделать так, чтобы освобождение Уилтона было и в моих интересах.       Паранойя продолжала накручивать на жернова издёрганного сознания всё более и более низкие и жутки образы. Через несколько мгновений я сам себя извёл так, что меня можно было выжимать. Я почувствовал, как кровь медленно отливает от лица. «Что с тобой, Дамиан?» — взволнованно спросил Кевин, повернувшись на меня и, заметив, что я совсем неважно выгляжу. — Ничего. Всё в порядке…