"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

      Сжавшись испуганно под одеялом, я всеми силами пытался заставить свой организм провалиться в сон. Однако спасительная потеря осознанности хотя бы на беспокойные пару часов не шла, оставляя меня наедине даже не с мыслями, а с какой-то странной внутренней пустой напуганностью, которая, казалось, заполнила все уголки мозга и тела, вытеснив тем самым даже намёк на сон.       Ещё пару часов назад я, обвинив в этом духоту, распахнул окно и теперь только слушал, как тополь тоскливо бьётся тяжёлыми ветками в оконную раму, шелестя глянцевыми листьями о стекло. Изломанный силует дерева, падающий на противоположную стену, только рождал в душе иррациональную панику, дорисовывая в ветвях чьё-то искажённое гримасой лицо.       Спал в спальне я редко и только тогда, когда почему-то хотелось соблюсти перед внутренним критиком социальной приемлемости какие-то рамки приличия. На огромной кровати, убранной шёлковым постельным бельём и специальным матрасом, подстраивающимся под силуэт спящего, мне никогда не было комфортно, и я только взволнованно ёрзал, пытаясь забыться в этой бесконечной перемене поз. До сих пор помню, как отец прогонял меня с уютного дивана в гостиной в мою комнату со словами «Спать надо в спальне», и я медленно поднимался на второй этаж, где тут же закрывался на щеколду и полночи сверлил стену усталым взглядом, желая чтобы меня поскорее вырубило от усталости, и я смог бы избежать копошения в собственном болезненном сознании.       Мне никогда не было уютно дома у родителей. Я всегда чувствовал себя незваным засидевшимся гостем, которого мысленно подгоняют хозяева поскорее избавить их от его общества. Я не был желанным ребёнком и чувствовал это, будучи ещё шестилетним. Помню фантомные образы того, как до этого я судорожно пытался добиться от родителей нежности, которую проявляли к моим сверстникам их родители, и всё никак не мог понять, что же я делаю не так и почему не получаю в ответ на свои действия хотя бы тёплый заинтересованный взгляд. Потакая, однако, и после этому неосознанному желанию получить похвалу, я рос послушным мальчиком, который жил параллельной родителям жизнью. С моим появлением в их привычках не изменилось ничего, кроме количества закупаемых продуктов и лишней тарелки на столе.       Но надо, всё-таки, отдать им должное: мои родители исправно выполняли тот отцовский и материнский долг, который заключается в оплате детских прихотей. Меня не обделяли забавами, исполняя каждое мелкое желание, продиктованное детской и подростковой завистью к соседским игрушкам. Я одним из первых получил в те времена айфон и первее всех стал ездить в школу на новенькой Ауди из салона. Меня одевали в Prada, Dior и Burberry, мне покупали почти каждый год игровую приставку новой модели. В старшей школе я уже носил на нелепом ещё едва подростковом запястье Ролексы, из-за чего сам себе начал казаться дорогой содержанкой, которая за примерное поведение и успехи в учёбе получает бессмысленные, по глубинной своей сути, подарки и деньги, в которых не было проявления заботы или внимания. Это была попытка откупиться, усыпить свою совесть возможностью сказать, что ты обеспечиваешь своё чадо всем.       Я быстро выучил лёгкие правила этой суровой игры: соответствуешь требованиям, выполняешь просьбы — получаешь подарки, не соответствуешь и не выполняешь — не получаешь ничего. Не будет даже строгих взглядов или криков, просто родители совершенно потеряют к тебе малейший интерес, который изредко загорался в них, когда я делал успехи. Неуспешным быть нельзя — родители не пожалеют, даже не обругают, только бросят пустой взгляд в твою сторону. И это куда хуже, чем даже если бы меня били.       И я соответствовал сухим, как проектируемые ими ракеты, представлениям моих родителей о примерном ребёнке. Я совершенно вписывался в их чёрствый математический расчёт, в котором ребёнок должен сидеть в школе ровно за партой, есть сэндвичи на перемене и вести себя благопристойно. Со стороны мы даже могли, наверное, показаться счастливой семьёй, чья фотография неплохо бы смотрелась на упаковке молока. Вот только назвать нас семьёй у меня не поворачивался язык. Мы просто чужие друг другу люди, живущие по неведомой воле Вселенной в одном доме.       Я привык к безучастности родителей и плакал из-за сложившейся ситуации только раз, когда услышал, как мать напомнила однажды вечером отцу о готовности тогда, шестнадцать лет назад, сделать аборт. Я никогда и никому не был нужен. Я статистический процент, я даже не капля — молекула в мировом океане. Я никто, ничто. Моя серая жизнь настолько серая, что по цвету напоминает пыль, покрывшую стеллажи в гостиной.       Я помню, как яростно когда-то пытался побороть жестокую предопределённость собственной судьбы, поступив на архитектора и вырвавшись в пьянящий вседозволенностью Париж. В первый же вечер вдали от родителей я рванул в гей-клуб, где вдрызг напился и поприставал к десятку парней. В Париже я впервые почувствовал себя собой, начал обретать индивидуальность. Мой архитектурный стиль хвалили эксперты-снобы и преподаватели. Я гордился собой и взял дюжину международных конкурсов. Одно из моих зданий даже стоит до сих пор где-то в деловом районе чудесного города Лиона. Я видел его собственными глазами: в нём работают сотни людей, которые шныряют из крыла в крыло в дорогих строгих костюмах с Макбуками в руках. Я тогда чего-то стоил.       В моей жизни был Винсент с его умилительным принципиальным нежеланием говорить со мной по-английски, из-за которого французский я считаю своим вторым родным языком. Винсент смотрел на меня влюблёнными глазами, романтично по ночам готовил со мной шарлотку и каждое утро на завтрак пил кофе с ужасно заспанным лицом. Моменты близости с ним не казались мне чем-то отвратительным, я испытывал к ним, скорее, что-то похожее на равнодушие. Меня радовало то, что ему нравилось, и этого было достаточно. Я никогда не отличался особой язвительностью, но помню, как в первый раз хотел злорадно позвонить отцу и сказать, что переспал с мужчиной, и это было по любви.       А потом всё закончилось, и я едва дотянул последний курс архитектурного, с ужасом избегая столкновений с Винсентом в коридорах. Оценки мои не давали сбоя, но вот психика пошатнулась существенно. Даже смотреть на бывшего возлюбленного издалека мне сделалось больно, и первые полгода после разрыва я отчаянно рыдал после каждой случайной встречи, а, возвращаясь в квартиру, которую когда-то мы снимали вместе, сходил с ума от одиночества.       В тот вечер, когда Винсент ушёл, ничего особенного со мной не произошло. Я только судорожно рыдал с час, надеясь на то, что это всё, на что способна моя, хоть и чувствительная, но воспитанная в строгости душа. Однако вечером следующего дня я вдруг сорвался в институте на слёзы, а знакомая, знавшая о случившемся, взволнованным голосом посоветовала мне отправиться домой.       Я послушался её, и в такси мне, вроде бы, снова стало легче, но, только перешагнув порог квартиры, я повалился на пол и кричал истошно и тупо до полной потери голоса, а потом вырвался на улицу и шатался где-то пьяный от горя до восьми утра. С того момента не было вечера, в который бы я не плакал. Помню через несколько дней, в момент особенного отчаяния, я вдруг почти вбежал в церковь и на глазах у изумлённых священников, рухнул перед алтарём, умолял Бога вернуть мне Винсента. Я стоял на коленях на холодном мраморном полу и сквозь слёзы полушёпотом повторял только одну просьбу, которой, наверное, совершенно замучил в те месяцы Бога, который, однако, оставался совершенно глух ко всем моим увещеваниям.       Винсент сошёлся с влюблённым в него с первого курса Оскаром, а я смотрел на них издалека с такой плохо скрываемой ревностью, что мне говорили о ней случайные люди. Оказавшись в непосредственной близости к счастливой паре, я изображал, как мог, равнодушие, играя в ставшую на тот момент невероятной игру «Сделай вид, что Оскар тебе до сих пор друг», хотя в душе бушевало желание броситься на него и задушить голыми руками или бить долго и с размаху его головой о вековые институтские стены.       Психологическое моё состояние оставляло желать лучшего, и в один вечер, собрав только небольшой чемодан и оставив почти все памятные вещи в Париже, я сбежал домой в Штаты. Я больше не видел смысла ни в любви, ни в архитектуре, ни в жизни. По сути, жизнь моя в тот вечер и закончилась, а я опять вернулся туда, где по привычке скрывал и свои пристрастия, и самого себя за маской благонадёжного гражданина. Поэтому я так быстро взбежал по карьерной лестнице — слишком хорошо умел улавливать незамысловатые правила игры. Я конъюнктурщик. Пустой конформист. У других людей была личная жизнь, индивидуальность, у меня же не было ничего, кроме той роли, которую я сам для себя выдумал.       В первые годы моей работы в полиции во мне не было вообще ничего, кроме бесконечного стремления к насилию и саморазрушению, которое я успешно реализовывал. Нет, я не хороший полицейский… по крайней мере, я не был им тогда. Я был юношей с жутковатыми садистическими наклонностями, который в моменты, позволявшие применять силу, ломал преступникам носы, руки, ноги и рёбра, бил их безбожно по лицу и душил голыми руками. Мне было всегда глубоко плевать на их чувства, так же, как мне было наплевать на самого себя.       Помню, спустя несколько месяцев после нашего расставания Винсент вдруг написал мне. Это было какое-то глупое письмо, наполненное пустыми утешениями, которое он набросал явно по чужой указке какого-то жестокого неравнодушного участника всей этой пошлой скучной любовной истории. Я не вычленил для себя ничего из того письма, что могло бы меня тогда утешить, а в память въелась одна единственная фраза «Пожалуйста, пожалей себя». Пожалеть? О, нет. Я так не думаю.       Я опускался психологически всё ниже, теряя очертания адекватной личности, поднимаясь вместе с тем по карьерной лестнице. И чем меньше я сдерживал собственное разочарование в несправедливости этой жизни, тем больших успехов достигал по службе. Эта боль и озлобленность горели вечным пожаром в груди, языки их холодного пламени постепенно слизывали всё хорошее, что оставалось во мне. Я упивался собственной безнаказанностью и властью. Мне казалось, что я в самом Аду, и от этого было гадко, но и приятно одновременно. Я не был достоин счастья, и поэтому правильно, что оно мне не досталось. Такое чувство охватывает игрока в рулетку, поставившего всё состояние на зеро, в момент, когда он видит, что выпало не оно. Я проиграл собственную жизнь. Я достал нож и вскрыл горло своей судьбе. Она была ранена, и мне хотелось только добивать и добивать её. Хотелось, чтобы руки полноценно погрузились в эти алые реки нереализованных мечт. Мне нравился этот повсюду преследовавший меня запах смерти. Я только курил, бухал и редко брился, упиваясь тем, как убиваю бессмысленную оболочку бессонницей и постоянным рабочим стрессом. Я стал противен сам себе, и чувствовал истинное удовлетворение от этих бесконечных фантомных пощёчин, которые я отвешивал сам себе.       Агрессия моя начала ослабляться, только когда я достиг своего нынешнего положения, а иссякла полностью с появлением в нашем отделе дела Уилтона. С той самой секунды, когда взгляд мой остановился на его первой фотографии, я стал вдруг снова слабым и разбитым человеком, которым больше никогда не хотел становиться. Я ненавидел эту вечно жалеющую версию самого себя, с которой, надеялся, порвал ещё при поступлении в полицейскую академию. Мне не хотелось, чтобы кто-то из новой моей жизни узнал меня прежнего. Никто и никогда не слышал об истории с Винсентом, почти никто не знал о моей заинтересованности в молодых людях, никто не знал о том, что я тронувшийся умом неудавшийся архитектор.       Для новых знакомых я был человеком без истории и личной жизни. Я фоновый персонаж их компьютерной игры, в которой они главные герои. Моя жизнь начинается в тот самый момент, как они со мной заговаривают и заканчивается тогда, когда они отходят от меня на несколько шагов. Меня никогда не было в истории. Я актёр массовки, я немая уличная толпа, я случайный человек в метро, за которого даже не цепляется усталый взгляд. Меня не существует на самом деле, я сам себя выдумал, я придумал себе новых родителей, новых друзей и новую личность. Шон даже не представлял, что существует где-то в городе Вашингтон Итан, и наоборот. Я успешно развёл две эти жизни и возвращался к прошлому только в случае крайней необходимости. Именно поэтому, наверное, меня так задела полная выдуманность Уилтона. Я слишком хорошо знал, что это такое — придумывать себя заново, и какого это — тянуть баласт прошлой действительности.

***

      Будильник на прикроватной тумбе сообщил мне о том, что планета снова повернулась к Солнцу таким образом, что для нашего континента наступило утро. Я тяжело выбрался из-под одеяла и, открыв первым делом ноутбук, заглянул в почту.       Долгие поиски по сухим финансовым выпискам и документам, одно название которых заставляло протяжно зевнуть, вывели меня на владельца дома на Пенсильвания-авеню. Это оказался некий граф Брайан Элфорд. Поверхностные изыскания в Гугле рассказали о том, что это тридцатилетний экономист, получивший образование в университете Ковентри и наследственный пэр, состоящий в британской палате лордов в числе либерально-демократической партии.       Я долго размышлял о том, как стоит поступить, потому что, если я вышлю графу официальное уведомление с вызовом в наш мрачный полицейский отдел для дачи показаний, может выйти какая-нибудь нехорошая международная история. Поэтому, подумав, что такому видному человеку уйти от преследования, в любом случае, будет сложно, я решил написать ему на личную почту, добытую, правда, не самым законным образом. Только открыв страницу почтового ящика, я с изумлением обнаружил там письмо от лорда Элфорда. Этот факт достаточно сильно удивил меня, потому как я посчитал, что человек такого высокого полёта пошлёт меня так далеко, что придётся доставать карту, чтобы туда добраться.       С некоторым замиранием сердца я открыл его сообщение. В самых любезных выражениях граф писал мне о том, что ужасно обеспокоен случившимся с Чарльзом несчастьем, и что он решительно настроен ответить на все интересующие меня вопросы по этому делу. Только не в электронном формате. На следующей неделе во вторник, по счастливому стечению обстоятельств, он отправляется в Нью-Йорк уладить некоторые дела компании и готов отложить возвращение в Лондон, чтобы я нанёс ему визит.       Такая открытость в общении и кажущаяся лёгкость этого предприятия зародили в душе подозрительность. Мысль о том, чтобы встречаться с участником уголовного дела, чья роль в этой истории ещё не определена, на его территории, показалась самоубийством. Однако пальцы сами собой спешно набрали не менее почтительный ответ с согласием на встречу. В конце концов, я выпутывался и не из таких опасностей, а если смерти суждено, всё-таки, встретить меня в этом году, то смерть от рук графа звучит даже романтично.       Личность лорда Элфорда существенно меня заинтересовала, и я попытался вытащить из поисковика хоть что-то, помимо поверхностной информации о его активной общественной деятельности и постоянном участии в мероприятиях, посвящённых экологии, фотографиями с которых был заполнен до отказа его богатый на снимки Инстаграм. Перебранки с кем-то из консерваторов в Твиттере так же не дали особо никакой информации, кроме сведений о болезненной помешанности графа на правах женщин. Фотографии с бесконечных круглых столов на такие экономические темы, что от одного их названия можно было заработать мигрень, разбавляли селфи с красных ковровых дорожек. Лорд Элфорд ежегодно, в качестве гостя, посещал премию Оскар, а так же, Венецианский и Канский кинофестивали. В общем, со стороны казалось, что он ведёт жизнь типичного политика.       Но ни в одном из многочисленных источников не было ни слова о личной жизни лорда Элфорда. На этот раз молчали даже таблоиды, которыми так богато наше англоязычное сообщество, жестоко преследующее десятками папарацци тех, кому не посчастливилось прославиться. В какой-то момент мне начало казаться, что у графа нет вообще никого, кроме любимой старшей сестры, с которой они постоянно путешествовали вдвоём, выкладывая из каждой поездки очаровательные совместные фотографии, и даже носили парные браслеты в виде крохотного земного шара, разделённого пополам. Судя по фотографиям, сестра политика недавно счастливо вышла замуж за немецкого дипломата Теодорика фон Шлоссерхофа, который работал сейчас во Франции, куда переехал вместе с молодой женой.       Помимо этой улыбчивой рыжеволосой красавицы, как две капли воды похожей на брата, рядом с графом не появлялось ни одного иного близкого человека. На снимках бульварных фотографов лорд Элфорд оказывался, если не с сестрой, то исключительно в одиночестве или в сопровождении прислуги — высокого и, в отличие от самого графа, ужасно неулыбчивого мужчины, на вид его ровесника. Самой интересной из фотографий оказалась та, на которой граф с заднего сидения чёрного Ролс-Ройса делал заказ в окошке ресторана быстрого питания. Не богато…       Подобная скрытность со стороны политиков всегда наталкивает на подозрения. Никогда нельзя знать точно, что скрывают такие крепкие засовы на тайне личной жизни. Я могу надумывать много лишнего, и граф, по итогу, действительно способен оказаться только по-детски непосредственным наивным человеком, который пишет посты на тысячи знаков о вымирающих видах животных и глобальном потеплении и просит задонатить Австралийским фондам дикой природы на борьбу с лесными пожарами. Однако настолько наивные и открытые люди на столь высоких постах всегда вызывают подозрение.       По-актёрски подвижное лицо графа, его всегда легко читающаяся по глазам реакция, его громкий весёлый смех и знак Пацифик, наколотый на левом запястье — всё начало казаться неоднозначным для моего искорёженного недоверием сознания.       Однако я не мог не признать, что внешне граф меня зацепил. Это был достаточно худосочный мужчина, напоминавший из-за излишней своей подвижности и некой общей угловатости всего силуэта картину Бостонского экспрессионизма. На всех интервью и публичных выступлениях он всегда начинал двигаться немного внезапно и резко, из-за чего пытаться различить его очертания в такие моменты было крайне непростой задачей. Лорд Элфорд походил, скорее, более на шотландца, чем на англичанина. Эту схожесть особенно подчёркивали некоторые портретные снимки, на которых можно было различить на лице политика даже бледные веснушки, и соответствующий, почти убитый усиленными стараниями лорда Элфорда, акцент с протяжной твёрдой "R", которую граф всякий раз умилительно пытался подделать под posh.       Из-за движения, в котором он находился постоянно, немного затруднительно было определить рост графа, однако я смел предполагать, что он был даже несколько выше среднего и выгодно выделялся на фоне других тем, что никогда не сутулился.       Изучая очередную подборку фотографий лорда Элфорда в надежде понять заранее, наткнусь ли я на психопата или нет, я поймал себя на мысли, что, несмотря на всю приятность его лица, было в нём что-то злодейское. Вероятно, привычка обнажать в улыбке ровный ряд белоснежных небольших зубов. Этому человеку отлично удалось бы исполнить роль обаятельного трикстера в какой-нибудь исторической драме. Граф походил на раскрашенную ретро фотографию. На бескровном узком лице более всего выделялись большие немного грустные карие глаза, тёмные брови и прямой узкий длинный нос, а и без того достаточно тонкие губы политик постоянно кусал, из-за чего очень часто они начинали обильно кровоточить в самый неподходящий момент, и лорду Элфорду приходилось прикрываться рукавом, чтобы вытереть пробежавшую по подбородку кровавую струйку.       Граф будто совершенно не умел сидеть спокойно. Во время круглых столов и даже самых важных политических заседаний он вечно вертелся, как дошкольник на семейном празднике, а на более свободных по строгости правил интервью то и дело подбирал под себя ноги и ёрзал в кресле, крутя в худых пальцах микрофон или бутылку воды, а то и чью-то оторванную пуговицу.       Если лорду Элфорду предстояло выступать самому, то во время своей речи он активно жестикулировал и говорил очень эмоционально, иногда сильно повышая голос. Правда, выступления его всегда пользовались у публики большой популярностью и, судя по комментариям, нравились зрителям больше, чем сухие монологи других политиков.       Я чувствовал некоторую неправильность в том, как устроена наша с графом предстоящая встреча. Она была для меня, как человека скрытного и трудно сходящегося с людьми, слишком не нейтрально окрашенной в оттенки лишнего для такой ситуации гостеприимства. Кроме того, я подвергал себя опасности, так как лорд Элфорд не особо внушал доверие и казался только кривым отражением того, что действительно творилось у него на душе. Я давно усвоил урок: чем ярче и жизнерадостнее улыбается человек — тем отчаяние его истинное желание поскорее прикончить отголоски едкой внутренней боли. Я знал это по себе и по тем, кто был мне близок. Редок тот счастливый миг, когда громкий смех означает действительное веселье. Чаще всего это самое лихорадочное и безудержное воззвание о помощи, на которое только способен смешавший смешное с трагичным человеческий мозг, потерявший иную способность справиться с навалившейся печалью.       Эти мысли роились бесконечно в голове, как надоедливый хор, воющий в Рождественскую пору изо всех радиоприёмников в каждом магазине. Но было поздно, и я уже стоял перед дверью в пентхаус лорда Элфорда на Park Avenue. Взволнованно подняв голову, я ещё раз окинул взглядом высокое, почти в сотню этажей, здание, которое, казалось, хотело морально раздавить меня. Я сглотнул, поправил нервно ворот пальто и вошёл в стеклянные двери фойе, подходя к описанной графом стойке консьержей. За ней на кожаных офисных стульях с высокой спинкой сидели две совсем молоденькие очаровательные девушки лет двадцати, одетые в строгие чёрные двубортные пиджаки на золотых пуговицах. Я на секунду даже залюбовался их приятной молодостью и свежими ласковыми лицами, тронутыми только слегка милой рабочей сосредоточенностью. Заметив моё приближение, одна из девушек приветливо привстала со своего места и улыбнулась: «Добрый день. Вам назначено?» «Да, меня ожидает лорд Элфорд» — ответил я, сдержано улыбаясь и очень надеясь, что улыбка эта не вышла слишком уж напуганной. Девушка тут же спешно набрала что-то на клавиатуре и удовлетворённо кивнула: «Здравствуйте, мистер Рид. Позвольте, пожалуйста, взглянуть на Ваши документы» Я положил на мраморную стойку паспорт, заворожённо наблюдая за тем, как ловкие женские пальцы пролистнули несколько его страниц, останавливаясь на развороте с фотографией, а после вернули документ на место, вложив под обложку электронный ключ: «Прошу Вас, мистер Рид. Вам нужно подняться на девяносто восьмой этаж. Лифты находятся слева в самом конце холла. Чтобы их вызвать нужно сначала приложить магнитную карту» «Спасибо» — поблагодарил я, аккуратно отступая от стойки и уходя в указанном приветливой девушкой направлении.       От скорости, с которой лифт поднимал меня на нужный этаж, закладывало уши, и в глубине души я даже пожалел, что кабина не прозрачная и не даёт увидеть, как спешно она возносит меня над оживлённым городом. Всё-таки, не так часто я бываю в Нью-Йорке, несмотря на то, что всего три часа отделяют меня от этого шумного многомиллионного мегаполиса. Меньше чем через минуту полированные двери лифта разъехались в стороны с приятным шуршанием, демонстрируя тут же открывшийся взгляду просторный холл. Забыв на несколько секунд о безопасности, я окинул его изумлённым взглядом.       Только одно уже это место, крохотный закуток гигантского по площади пентхауса, давало представление о нескромных размерах той квартиры, в которой я оказался. Наверное, учитывая немалую высоту потолков, сюда влезло бы несколько моих домов. Однако, несмотря на всю свободу для блуждания ленивым взглядом, чувствовались в воздухе спокойствие и уют, которые казались неожиданными гостями в таких необъятных просторах.       Это не был пентхаус с однотипных картинок в Гугле, бездумно выложенный тоннами белого мрамора. Пол в холле был покрыт мягким ковролином цвета индиго, в цвет стен, которые украшали кое-где узоры в виде облаков, будто нарисованные художником тушью на акварельной бумаге. С потолка свисала массивная хрустальная люстра в стиле модерн, распространявшая по стенам и полу радужные узоры от причудливо преломляющегося света.       Я бы, наверное, долго ещё рассматривал окружившую меня новую обстановку, если бы не услышал вдруг рядом аккуратный кашель и не заметил, наконец, человека, который всё это время стоял здесь и смотрел на меня холодными, как лёд, голубыми глазами. Это был тот самый мужчина из штата слуг графа, которого я уже видел на фотографиях в жёлтой прессе — держащийся так же прямо, как сам политик, однако совсем неулыбающийся. Передо мной стоял человек лет тридцати во фраке чудесного английского кроя, белых перчатках и галстуке-бабочка. Он смотрел на меня не враждебно, но почему-то строго. От этого взгляда я почувствовал себя даже на секунду в чём-то будто бы виноватым.       Мужчина подошёл ко мне ближе, и я, готовый в любой момент к нападению, испуганно от него отшатнулся, поздно осознавая, что он только хотел помочь мне снять пальто. От этого судорожного движения в сторону я почувствовал себя глупо и с большой благодарностью заметил, что этот суровый человек, от которого ожидаешь как минимум вопросительно поднятую бровь в ответ на такие прыжки по коридору, совершенно проигнорировал мой испуг и смотрел так, будто ничего и не произошло, услужливо принимая моё пальто и вешая его на плечики в спрятанный в стене шкаф. «Лорд Элфорд ожидает в гостиной. Прошу за мной» — проговорил мужчина голосом достаточно низким, но с удивительной для такого жёсткого облика мягкостью, затаённой где-то в отзвуках приятного тона.       Без лишних слов я последовал за тёмной высокой фигурой. За время куда более существенное, чем подъём на лифте на девяносто восьмой этаж, мы прошли немалое количество дверей и комнат, по которым то и дело шныряли одетые в чёрные фраки слуги, но я чувствовал себя слишком смущённо и неуверенно, чтобы бросить по сторонам хоть несколько заинтересованный взгляд. Наконец, мы очутились перед высокой двустворчатой дверью глубокого чёрного цвета, которую мой провожатый аккуратно толкнул, выпуская из-за неё запах полированного дерева. На этот раз мужчина пропустил меня вперёд, и я неуверенно шагнул в просторную гостиную. Стены её были выкрашены в чёрный, и на них висели высокие, от пола и до самого потолка, картины, похожие на увеличенные во сто крат иллюстрации Джозефа Кристиана Лейендекера. Возможно, и даже скорее всего, это они и были. На дорогом паркете из светлого дерева лежал ковролин графитового цвета, только ступив на который я как-то неловко пошатнулся оттого, что в его в высокий ворс моя ступня провалилась, как в глубокую лужу.       Несколько бесконечных секунд я не мог отыскать в этой обстановке, богатой на постоянно отвлекающие взгляд мелкие детали интерьера, самого графа, однако вскоре, всё-таки, обнаружил его. Политик сидел в широком кожаном кресле и увлечённо печатал что-то в ноутбуке, но, только заслышав повторный аккуратный кашель своего слуги, рвано вскочил с места и вышел нам навстречу с уже знакомой мне по десятком интервью приветливой улыбкой на бледном лице, от которой морщинки вокруг его больших карих глаз складывались в очаровательные маленькие вееры. «Мистер Рид, очень рад встречи» — поприветствовал лорд Элфорд, живой крепкой рукой пожимая мои охладевшие от волнения пальцы.       Я хотел было ответить что-то такое же приятное по поводу нашей встречи, но на несколько мгновений совершенно растерялся от странного волнения, которое, хоть и чувствовалось до этого, но было не так откровенно некстати. Теперь же я ощущал, как от стресса язык мой прилип к нёбу, и я не мог выдавить из себя ничего вразумительного, а в голове вертелось исключительно «Ravi de faire votre connaissance». В момент этой абсолютно бессмысленной приветливой тряски политиком моей ослабшей руки я вдруг понял, почему так нескоро нашёл его взглядом в тёмной гостиной — граф был одет в траур и несколько сливался с общей чернотой комнаты. «Приятно познакомиться, лорд Элфорд» — почти с облегчением выдохнул я, наконец вспомнив английский.