"Лаковые ботиночки Мистера Красавчика"

«Что ж… Благодарю за разговор, лорд Элфорд» — проговорил я, бросая взгляд на потемневшее небо. «Вы уже уезжаете?» — опечаленно произнёс политик, непонимающе глядя на меня.       Вмиг его лицо приобрело прежнюю детскую наивность, будто минуту назад граф вовсе не угрожал мне, и этот разговор только привиделся моему нездоровому воображению. Я немного удивлённо глянул на лорда Элфорда, не успев переключиться с одного тона на другой. — А что Вы предлагаете, граф? Уже достаточно поздно, Вы не находите? — я неуверенно усмехнулся. — Самый лучший гость тот, который умеет вовремя уйти. «Я хотел предложить Вам остаться на ночь. Куда Вы поедете в темноте? Места много, я предоставлю Вам комнаты» — уверенно произнёс лорд Элфорд, нажимая кнопку вызова слуг на сенсорной панели у камина. — Мне, безусловно, приятно, граф, но я не могу. — Очень жаль. В коридоре послышались уже знакомые шаги мистера Блейка, а политик перешёл на шёпот, подступая ко мне почти вплотную: «Умоляю, будьте осторожны».       Глянув лодру Элфорду в глаза, я впервые за всё время нашего разговора увидел в его взгляде что-то, похожее на испуг. Тяжело сглотнув вязкую слюну, я вздохнул. Его пальцы как-то неловко скользнули по моему запястью, то ли, чтобы стать весомым аргументом остаться, то ли, бог знает, зачем ещё. «Что-то не так, граф?» — аккуратно поинтересовался я, замечая рассыпанное едва заметными морщинками по лицу политика беспокойство. — Я знаю, что они следят. Я это чувствую… Не езжайте ночью, а если решитесь — прошу, будьте внимательны. — Кто они? — Не представляю. — лорд Элфорд снова схватил меня за руку. — Только после исчезновения Чарли чувствую, что они не сводят глаз с меня и моих слуг. Найдите их, прошу. Они следят за всеми в этом доме.       В отражении графина мрачным тёмным силуэтом мелькнула фигура замершего на пороге камердинера. Почувствовав затылком угрозу, расплывшуюся в уютной атмосфере кабинета с появлением этого человека, я попятился от политика, прерывая прикосновение, и повернулся к мистеру Блейку. Тот стоял молча, и на лице его не отражалось ни одной эмоции. Я прежде даже не верил, что живой человек может иметь настолько неживые глаза. «Вы звали, мой лорд?» — проговорил он, неотрывно следя за графом, который, заложив одну руку в карман, закинул в рот пару драже. — Да, мистер Блейк. Передайте, пусть поторопятся с ужином. Детектив спешит покинуть нас. — Хорошо, мой лорд. — Мистер Рид, — повернулся ко мне со знакомой улыбкой политик, — предоставлю Вам время отдохнуть от нашего разговора. «Благодарю» — задумчиво кивнул я, снова сталкиваясь с мистером Блейком взглядами.       Теперь, когда лорд Элфорд изучал что-то в противоположной стороне, пустынность в глазах камердинера превратилась в угнетающую пустоту расстрельного подвала, в который вот-вот должны ввести преступника. Кажется, место приговорённого отведено мне. Ещё никогда прежде на меня не смотрели так прямо, как на угрозу. И я плохо понимал теперь, льстит ли это или больше пугает. Мистер Блейк — человек, совершенно не внушающий доверия. Несмотря на показательную учтивость, он пробуждал в душе беспокойство и, кажется, не у меня одного.       С появлением в комнате подчинённого, граф начал вести себя странно. Живые его руки, хранящие даже в эмоциональных жестах приятное благородство, превратились во что-то нелепое, будто вовсе не хотели производить те движения, которые задавал им политик, а стремились к чему-то иному, от чего лорд Элфорд постоянно их одёргивал. — Проводите мистера Рида в гостевые комнаты. «Хорошо… мой лорд» — странно запнувшись на, кажется, уже бессмысленной от частых повторений фразе, произнёс камердинер, пропуская меня вперёд себя в дверь.       Едва заметно я держал руку ближе к кобуре и весь превратился в слух, чувствуя тяжёлый взгляд мистера Блейка спиной и боясь обернуться к его обладателю. Казалось, прошла уже целая вечность, когда, очутившись уже достаточно далеко от кабинета графа, камердинер сам обогнал меня и неторопливо оглянулся, в момент демонстрируя всю только предполагаемую в нём мною резкость. Мистер Блейк уже совершенно не пытался скрыть угрозу в лице, и она шла ему намного больше, чем притворная учтивость, которую камердинер выказывал в присутствии графа. — Да, мистер Блейк? «Зачем Вы пришли в этот дом, мистер Рид?» — поинтересовался холодно камердинер, окидывая меня пронзительным взглядом. — В каком смысле? — Не прикидывайтесь дураком, детектив. С каких пор простая полиция общается с людьми, имеющими влияние на британскую политику? «Вы вменяете мне шпионаж?» — усмехнулся я.       Камердинер ничего на это не ответил. — Шпион тут только Вы, и благодарите бога за то, что я не стал намекать на это графу. — проговорил я сухо. — Может, это Вы виноваты в трагедиях, происходящих с этой семьёй? Судорожно схватив за лацканы пиджака, мистер Блейк вжал меня в стену: «Ещё одно слово…» Сбрасывая насмешливое выражение, я выхватил пистолет, приставляя его к подбородку камердинера: «И?»       Мистер Блейк почти никак не отреагировал на появление оружия в моих руках, что, безусловно, сделало ему немало чести, но так же подтвердило мои предположения. Я так пристально смотрел в светлые голубые глаза, что мог различить собственное отражение в ширящихся зрачках, отмечая про себя, что руки камердинера теперь почти совсем не трясутся. «Я понял, что ты шпион, почти сразу, как увидел. Выдаёшь военную выправку за ровную осанку?» — прошипел я. — Полиции в Америке так просто прощается убийство? — Оно будет для меня не первым. Клянусь, если почувствую угрозу — не моргнув глазом, спущу курок. Только дай мне повод, и я вышибу тебе мозги. Поэтому советую аккуратнее выбирать слова. «Что тебе нужно от графа?» — прошептал камердинер недоброжелательно. — С чего вдруг я стану рассказывать тебе хоть что-то? — Если хочешь услышать, кто вывез доктора О’Салливана из Лондона, тебе придётся опустить пистолет и сказать, что тебе от него нужно. — Я тебе не верю. — Как и я тебе. Но я клянусь. — проговорил мистер Блейк серьёзно. — На счёт три? «Так справлюсь» — прошептал я, делая глубокий вдох.       Закусив язык, я осмелился отвести руку с оружием в сторону. Камердинер медленно отпустил из тонких пальцев мой пиджак и отошёл на шаг. Мы смотрели друг на друга несмело, как два напуганных зверя, в ожидании нового нападения и, решившись, я первый двинулся к одному из кресел. Мистер Блейк опустился напротив, снова заглядывая мне в лицо. «Я только полицейский и не представляю для графа угрозы. Не ищи большего. Этого нет. Сейчас мой отдел расследует дело мистера О’Салливана, пытаясь понять, что произошло в этой истории. Граф — владелец дома, который доктор указал на одном из допросов» — произнёс я, как мог, спокойно. «Я никогда не нравился доктору О’Салливану. Он, как и ты, очень быстро догадался о том, что в этом доме я оказался неслучайно и никогда мне не доверял. Только накануне той самой поездки в Штаты доктор отвёл меня в сторону и сказал, что на меня его надежда. Надежда, что с графом всё будет в порядке» — поделился камердинер. — Ты знаешь, кто на него напал? — Нет. Я в этом доме занят другим, хоть и знаю очень многое про их тайное общество. В него входил сам доктор, господин Шлоссерхоф, граф, госпожа Элфорд и мистер Уокер. «Госсекретарь США?» — переспросил я, чувствуя, как масштабы произошедшего всё растут в пугающей прогрессии. — Да. — кивнул мистер Блейк. — Он и вывез доктора на служебном самолёте в Штаты. Это произошло через неделю после краткосрочного возвращения мистера О’Салливана в Лондон. Поэтому доктора нет в записях пограничных служб. Он перешёл границу под грифом большой государственной тайны. «Чем примерно занималось их общество?» — поинтересовался я, замечая, что камердинер стал совершенно белым. — Борьбой с мировым оборотом наркотиков, как я понимаю.       Я опустил лицо в ладони, до боли сжимая виски. Что делать человеку с полномочиями обыкновенного полицейского в деле, где всего ФБР будет мало? — Накануне той поездки доктор О’Салливан был очень встревожен, мне кажется ему угрожали. Я считаю, это связано с их работой. «Если ты не заинтересован в деятельности их общества, то чем ты здесь занимаешься? Что расследуешь?» — спросил я. — Меня нанял отец графа в год своей кончины. Тогда он уже знал о том, что болен, но сообщать об этом никому из родных не собирался. Меня посоветовали отцу графа, так как опасались того влияния, которое оказывали в то время на самого лорда Элфорда, крайние левые. Молодой граф сильно радикализировался и собирался идти в политику под коммунистическими лозунгами. Я пытался отследить, куда приведёт этот клубок крайней левой пропаганды. Семья лорда Элфорда — одна из самых древних дворянских семей. Наследственное пэрство может показаться блажью, и полномочия их теперь действительно невелики, но к семье графа прислушивались и прислушиваются из уважения. Мнение членов этой семьи волнует даже премьер-министров, что уж говорить о Букингемском дворце. Поэтому допустить такой радикализации наследника громкой фамилии было нельзя. Это бросило бы тень на всех наследственных пэров, чья власть и так под угрозой. — проговорил мистер Блейк деревянным от страха голосом. — Я достаточно быстро вышел на парочку не самых приятных около террористических коммунистических организаций. С тех пор их больше не существует. Граф достаточно скоро оставил эти взгляды. В момент ослабления влияния на него крайних левых идей меня уже хотели снять с задания, когда лорд Элфорд почти за год взлетел по карьерной лестнице, и меня оставили при графе для контроля его действий, ведь он выбирался в число тайных специальных советников при каждом премьер-министре. Главы правительств менялись, но лорд Элфорд состоял на этой должности при каждом.       Камердинер уже откровенно шептал, так заглушив голос, что мне пришлось придвинуться ближе. — Почему? — Лорд Элфорд один из лучших экономистов двадцать первого века, который предпочитает непубличность. Я бы даже сказал, который в ужасе от мысли о повышенном внимании к его персоне. Лучшей фигуры не найти. Кто может подумать, что какой-то наследственный пэр, член либеральной партии, может быть столь значимой фигурой? Графа очень ценят и крайне оберегают, так как его ум и экономические предложения приносят немалый доход государственной казне. Его финансовые исследования внесли значительные коррективы в модели, которые, казалось, нельзя было усовершенствовать больше. «Граф знает о том, что его, как фарфоровую вазу в плёнку, обернули в толпу охраны?» — спросил я так же шёпотом. — Нет. Но явно догадывается. Он избегает почти всех слуг, просит, чтобы они за ним не ходили, часто увольняет, но на их место приходят новые. Честно говоря, мне кажется, от этой охраны больше вреда, чем пользы. Его эмоциональное состояние нельзя назвать стабильным. Это постоянное присутствие случайных людей часто доводит графа до слёз. Он запирается в кабинете и никого не пускает. — Кроме тебя… Мистер Блейк опустил взгляд: «MI5 завербовала меня, ещё когда я учился в университете. Тогда я был глуп, и эта служба казалась мне очень романтичной, но теперь мне жутко от мысли, что граф как-то узнает о моём истинном лице. Я предатель. От этого клейма невозможно отмыться. Как бы я хотел не иметь этой тайны. Я больше не хочу быть связан с этим» «Ты ведь понимаешь, что он любит тебя?» — аккуратно спросил я. «Не говори так» — судорожно замотал головой мистер Блейк. — Но ведь это очевидно.       Тремор вдруг вернулся, и тонкие пальцы камердинера затряслись неконтролируемыми резкими рывками. «Я понравился графу ещё в первый месяц, и меня это напугало. Я просил начальство перевести меня куда-нибудь, но мне говорили, что это нам только на руку, так как затуманенный влюблённостью разум — это разум слепой, и графу будет сложнее догадаться. Я не хотел манипулировать его чувствами. Я надеялся, что граф играет, что это лёгкая полуподростковая заинтересованность, которая быстро пройдёт, но всё оказалось серьёзнее, чем я мог себе представить. Я вижу, как больно ему делаю, но ничего не могу изменить. Находясь рядом с ним, я каждый раз на службе. Даже касаться его дольше положенного — это нарушение полномочий. Я подписал договор с отцом графа, что не буду действовать такими методами. Я пытался прервать его привязанность отношениями с агентками, но сделал только хуже. Всё покатилось в пекло. Граф мучается от разбитого сердца, а я ничем не могу помочь. Я стал причиной бед, хотя обещал защищать его. Граф всегда был склонен к самоповреждению, и я знаю, что он резал себя из-за меня. Кроме того, он стал много пить, особенно теперь, когда на его плечи легла забота о ребёнке. Он пьёт по ночам, чтобы не делать этого на глазах у малыша Джорджа, и на нетрезвую голову всё время повторяет, что из него выйдет чудовищный отец. Его искренний позитив превратился в какую-то чудовищную смесь из чёрного юмора, сарказма и просто убийственного цинизма. Всё чаще он пытается вывести меня на ревность, а с этой свадьбой совсем заигрался, потому что увидел раз, как я ревную, и, наращивая серьёзность их отношений, старается добиться такой реакции снова. Я застрял между двух огней» — произнёс мистер Блейк и плотнее прижал ладони к коленям, пытаясь унять подрагивание рук. — А ты ревнуешь? — Да! Господи, да! Я умираю от ревности. У меня всё внутри в узел скручивается. В тот год, когда я поступил на службу в поместье, он был совсем ещё мальчишкой со светлыми рыжими волосами и россыпью бледных веснушек. В него было слишком легко влюбиться, особенно когда он, как специально, бесконечно мелькал перед глазами. Худенький, пахнущий старыми книгами, в каких-то безразмерных цветных толстовках, цитирующий средневековых поэтов и вечно намекающий мне на постель. Это было похоже на медовую ловушку настолько, что я стал подозревать её в происходящем. Это казалось невозможным, будто оживили мою подростковую мечту и толкнули мне в руки. Образованный юноша удивительной красоты, желающий близости, оказавшийся со мной в обстоятельствах, близких к порнографическим. Я влюбился в графа сходу, первее, чем он сам стал осознавать, что испытывает ко мне. Он едва начал проявлять интерес, а у меня уже мир на нём замкнулся. Граф, будто понял это, стал издеваться. Не было и дня, когда бы он не коснулся меня, не остановился рядом пофлиртовать. А тогда ещё был жив его отец, и я был не на шутку напуган. Граф такой харизматичный, с актёрскими задатками… Однажды он подошёл ко мне с гитарой и спел несколько песен о любви. А в другой раз, когда я помог ему, пьяному, донести вещи до комнаты, он толкнул меня на постель. Я все девять лет живу одним воспоминанием, как судорожно граф пытался стянуть с меня перчатки, как целовал мои руки и говорил такое… Мне никто никогда ни до ни после не говорил таких слов. Господи, пошли мне короткую память. У меня тактильный голод. Я пытаюсь встать так, чтобы, хоть край его одежды, касался моей кожи. Его невеста хорошая девушка, она ни в чём не виновата, но я ничего не могу поделать. Я ненавижу её. Мне кажется, она правда интересна ему больше, чем все, кто был до неё. Граф стал реже прикасаться ко мне. Особенно после свиданий с ней он избегает моих прикосновений, даже сам снимает пальто, только чтобы я не подходил к нему, а для меня ничего не поменялось с самого первого дня. «Мне очень жаль. Но что плохого в том, что он полюбил тебя? Разве это манипуляции с твоей стороны? Разве это не меняет условий?» — поинтересовался я. — Я не могу. Я пообещал, подписал договор. Его положения не были изменены до самой смерти отца графа. — мистер Блейк взял себя в руки, и голос его приобрёл прежнюю уравновешенность. — Кроме того… мне передали, что лорд Элфорд поклялся ей в любви. Слишком поздно что-то предпринимать. Я не могу так поступить, не могу заставить человека пойти против собственной клятвы. Это было бы слишком эгоистично с моей стороны. Кто я такой, чтобы ради меня пошатнулась честь графа? — Мне правда очень жаль… Где можно покурить? — Там есть дверь на крышу.       Мы вышли на свежий воздух, и я спешно достал пачку сигарет. Руки легко подрагивали от холода и страстного желания вдохнуть в лёгкие никотин. Эта дрожь сделала нас с мистером Блейком на несколько минут двойниками. Я облокотился на высокое стеклянное ограждение, поворачиваясь к собеседнику.       Взгляд его вновь потух, затаив всякую эмоцию в обманчивом холоде. Камердинер поджал чётко очерченные губы, переводя задумчивый взгляд на город под ногами. В таком безмолвии мы простояли около минуты, когда мистер Блейк очень интеллигентно, но по-собственнически, вжал меня в стекло, припадая к моим губам.       Я не чувствовал в себе сил ярко ответить на этот поцелуй, но и разорвать его тоже не спешил. Что-то в происходящем чудовищно льстило моему самолюбию, но так же больно терзало сердце.       Невозможно не почувствовать этой странной неправильной тоски в случайном поцелуе двух одиноких людей, прекрасно понимающих, что целуют не того. Интересно, сколько человек в поиске, хоть капли тепла, натыкались губами на чужие такие же одинокие губы? Раньше я осуждал подобное поведение. Оно казалось мне неправильным с моральной точки зрения. Но кто я такой, чтобы диктовать другим, как проживать их собственное одиночество? — У меня три года не было мужчины. Я ужасно целуюсь. — прошептал мистер Блейк, разорвав поцелуй, и внезапно бледная, как один только призрак, слеза прокатилась по его скуле. — Я всё забыл. Я аккуратно стёр ладонями слёзы с его замёрзших щёк: «Всё в порядке. Правда, всё хорошо…»       Слова камердинера о том, что граф много пьёт, могли показаться необоснованными, потому как алкоголь не оставил на лице политика ни одну из своих неприятных отметин, но за ужином я убедился, что это, к сожалению, не было выдумкой слишком обеспокоенного сознания. Лорд Элфорд неконтролируемо вливал в себя коллекционный скотч под печальный взгляд мистера Блейка, которого он, кажется, всеми силами избегал.       Эта картина двух людей, не имеющих возможности изменить обстоятельства, могла вызвать жалость у любого, у кого есть сердце. Ощущение собственного бессилия и невозможности помочь только подливали масла в огонь, и я мучился от этого чувства весь вечер.       Я стал замечать, как камердинер отчаянно ловит самые мелкие прикосновения графа, а тот то по целой минуте не отводит от подчинённого взгляд, то начинает неожиданно прятать глаза, как провинившийся школьник. «С Вас хватит, мой лорд» — не выдержал камердинер, когда лорд Элфорд потянулся ко второй бутылке скотча. — Ага. — хмыкнул граф. — Какие ценные советы дашь ещё? Мистер Блейк сделал попытку выхватить бутылку из рук политика, но тот грубо оттолкнул ладонь камердинера: «Я заработал на этот алкоголь. Я имею на него право! Я имею право! Я имею право!» «Я его не оспариваю…» — проговорил, как мог, равнодушно мистер Блейк. — Ты все мои права оспариваешь, Тобиас! — закричал пьяным бредом лорд Элфорд. — Я в твоём представлении, наверное, даже дома не могу делать, что пожелаю. Всё, что есть здесь — всё принадлежит мне! Я могу делать, что хочу. — Прошу Вас, мой лорд, избавьте от этой сцены хотя бы гостя. — Прошу прощения, детектив. — послушно извинился политик и ненадолго замолчал, но вскоре снова прервал воцарившуюся страшную тишину. — Знаете, ещё со времён рыцарства моя семья хранит историю предательства, мистер Блейк. У одного из моих предков — смелого рыцаря в чёрных доспехах был слуга, которого он спас от смерти и оставил при себе. Рыцарь обладал непростым характером, и тем нажил себе немало врагов. Однажды, собравшись вместе, неприятели подкупили юношу-оруженосца, и под покровом ночи он выкрал меч из ножных господина. В ту же ночь враги беспрепятственно вошли в шатёр рыцаря. Тот схватился было за меч, вот только не обнаружил его в ножных. Рыцаря зарезали, а после на ближайшем дереве повесили и его слугу… «Хотите сказать, что я тот самый слуга?» — горько переспросил камердинер. «Именно это я и хочу сказать» — прошипел раздражённо граф, снова делая глоток алкоголя. «Хорошо, мой лорд. Если Вам так кажется, пусть будет так» — нечитаемым тоном отозвался мистер Блейк.       Политик посмотрел мне в глаза и вдруг совершенно трезво улыбнулся, будто не было в нём более литра крепкого шотландского виски, будто мы сидели не в столовой, а на одном из десятков государственных заседаний. Я уже был готов поверить, что в бутылке вовсе не было алкоголя, но слишком хорошо слышал запах спиртного. «Мистер Рид, прошу Вас попробуйте закуски» — буднично произнёс лорд Элфорд, сбрасывая вмиг отражение всякого опьянения.

***

      Возвращаться в родной полицейский участок было дико. Холодное освещение электрических ламп отзывалось странным морозом где-то в сердце. Всё знакомое, выученное наизусть, казалось теперь отчего-то совсем чуждым, будто воспоминанием из прошлой жизни. Шон уже окончил диалог с кофе-аппаратом и теперь направлялся гулливерскими шагами куда-то в сторону архива. Широкая его спина угадывалась среди силуэтов других коллег. Я не мог не признать, что скучал по тому спокойствию, которое рождалось в душе каждый раз, когда я замечал напарника, возвышающегося Эйфелевой башней в толпе.       На стойке регистрации секретарь привычно вручил мне корреспонденцию, которую я проглядел устало и тут же сунул в портфель. Ничего особенного. Хотя, чего я ожидал? С другой стороны, и слава богу. В такой обстановке не хватало только получить нечто особенное. Ничего хорошего бы это точно не предвещало.       Знакомый скол на дверном косяке, и я вдыхаю запах бумажной ветоши, которым пропитался мой кабинет. Раньше я не замечал, что он звучит в этих стенах так отчётливо. Наверное, привык. Я бросил на стол портфель и ключи, когда тёплые крепкие руки обхватили меня поперёк груди и оторвали от пола. — Твою мать, посмотрите, кто вернулся. Господь, что же ты такой чахлый-то стал?       Шон почти с трепетом поставил меня обратно, и я обернулся к напарнику, приветливо усмехаясь. «Что у вас тут было в моё отсутствие, участок не развалился?» — я подошёл к оставленным секретарём на столе бумагам, доставая какой-то случайный документ из министерства. «Развалился. Мы его просто обратно отстроили» — присаживаясь на край стола, ответил напарник, заглядывая в бумагу в моих руках — А если серьёзно? Что-то новое? — Да что за день-то произойдёт? Лучше расскажи про этого своего графа. Как выглядит современная аристократия, что было?              Дослушав рассказ, напарник ещё некоторое время оставался сосредоточенно молчалив. Кажется, история задела его за живое. Несмотря на суровую внешность, Шон всегда был человеком чуткой души, живо откликавшейся на всякое горе. Мой единственный друг был из людей, готовых помочь случайному человеку с улицы. И, несмотря на то, что жизнь часто несправедливо била его под дых за особую доверчивость, напарник никогда не черствел. «А кажется таким избалованным…» — задумчиво произнёс, наконец, Шон. — Кто? — Уилтон. Эта история обрастает новыми подробностями, и, мне кажется, не приведёт к добру. «Ну, спасибо» — усмехнулся я, пытаясь перевести всё в шутку. — Я серьёзно, Дамиан. Если от этого дела отказались даже в ФБР, значит, на то были причины. Но я не могу представить, что теперь мы можем оставить его без расследования. Вышло бы нечестно. Я плевал на все эти адвокатские драмы и политические подкопы друг под друга. То, что дело нечисто — это понятно, но мне, если честно, просто чудовищно жаль этого графа. В какие-то моменты даже больше, чем самого Уилтона, который ни с того ни с сего нападал на случайных людей, оправдывая нападения психическим отклонением. Но этот граф — честный, порядочный человек человек. Он напоминает мне тебя. Он ужасно напуган и не заслуживает всего случившегося. «Порядочный человек…» — задумчиво кивнул я.

— Мне стыдно за тебя, Дамиан! Ты вообще умеешь хоть что-то, кроме постоянного нытья? Подбери нюни и перестань жаловаться на судьбу. Это взрослая жизнь. Здесь никто не прибежит к тебе на помощь. Ни один человек тебе не поможет.

— Послушай, пап, мне действительно плохо. Мне надо ко врачу. Вот уже полгода я не чувствую ничего, кроме усталости и раздражения.

— Естественно ты ничего не чувствуешь. Ты хоть что-то делаешь? Тебя хоть что-то интересует? Ты вообще собираешься поступать в институт?!

— Так я делать ничего не могу, потому что мне, твою мать, плохо! Услышь меня, наконец! Твой сын псих! Может, пора это признать?!

— Ты крикни об этом погромче, а то ещё не все соседи сбежались! Мы с твоей матерью порядочные люди, а твои постоянные истерики превращают нас в каких-то тиранов. Только попробуй заикнуться об этих бреднях в приличном обществе. Я тебя из психушки вытаскивать не стану!

— С таким домом мне и психушка не нужна…

      Взвизгнув шинами, машина резко остановилась. Я выбрался из автомобиля и автоматически глянул на крохотное окно камеры журналиста. Кажется, всё зашло слишком далеко, и с этим пора заканчивать.       Опять целая ночь ушла на то, чтобы вытравить из головы блеклые ядовитые призраки прошлого, и сон превратился в каторгу из вереницы пыточных воспоминаний. Я закурил, смаргивая слёзы, однако безлюдная тюремная парковка совершенно не способствовала избавлению от неприятных мыслей, поэтому, отбросив в сторону недокуренный бычок, я поспешил спрятаться от промозглого ветра в здании.       Отдалённый коридор пропах хлоркой до резкого желания закашляться, и я спешил скорее оставить пустынное пространство за спиной, когда меня окрикнул грубый мужской голос с призвуками звенящий меди в отзвуке. — Мистер Рид!       Я обернулся и вздрогнул. Холодные карие глаза, обрамлённые белёсыми ресницами с редкой сединой, нездорово горели на худом, как один голый череп, лице, обтянутом кожей, больше похожей на сигаретный пергамент. Жестокая морщинка между бровями и даже небольшая родинка под глазом. На секунду мне показалось, что на меня смотрит мой покойный отец. Слёзы автоматически и совершенно неосознанно подступили к горлу, и даже осознание того, что отец мой близился ростом к двум метрам, а этот человек ниже меня на добрые полголовы, не спасло моё от ужаса сбившееся дыхание.       Я прекрасно знаю таких полицейских. Они бьют преступников по почкам даже не в приступе гнева, а для острастки или какого-то непонятного мне садистского удовольствия. Взяв себя немного в руки, я склонил голову к плечу, как бы приглашая незнакомого офицера продолжить столь бойко начатую речь, однако тот продолжал молчать и только сделал в мою сторону пару аккуратных шагов, как будто старался произвести как можно меньше шума. — Мистер Рид, у меня к Вам деловое предложение, которое, надеюсь, останется исключительно между нами.       Иррациональный страх того, что этот человек знает что-то о моём отношении к Уилтону вдруг оплёл тело. Он будет шантажировать? Что ему надо? Деньги? Помощь в продвижении по карьерной лестнице. — Я слышал, Вы занимаетесь делом доктора О’Салливана. «Допустим» — неуверенно ответил я, инстинктивно пятясь от полицейского. — Смею полагать, сейчас Вы направляетесь именно к нему.       Невыносимо, когда заходят так издалека. Невыносимо ждать эти бесконечные несколько секунд до того, как собеседник доберётся, наконец, до сути дела. Страх стягивает на шее тонкие холодные пальцы, начиная душить, не давая сделать вдох. От нехватки воздуха что-то в лёгких начинает болеть и тянуть, а в желудке рождается неприятный ком. Обживаясь в дрожащем теле, ужас рисует в воображении самые жуткие картины развития событий, шепча откуда-то из глубин «Ты виноват». «Пусть так» — произнёс я, с трудом сглатывая и чувствуя, как это простое действие отзывается режущей болью в висках. — Пропустите меня вперёд себя хотя бы на полчаса.       Я почувствовал, как всеми силами сдерживаемый рвотный позыв вновь подкатил к горлу. «Зачем?» — неприятное давно забытое, казалось, чувство вновь пробудилось в душе.       Это было похоже на ощущение гадкого холода, рождающегося в самих кишках. Оно медленно овладевало телом, подбираясь к самому сердцу, а потом резко вспыхивало в мозгу, как пиробумага. Сейчас это чувство неторопливо тянулось вверх по рёбрам, и не хватало какой-то последней капли, чтобы это было уже не остановить. «Дело в том, что у нас так много говорят о докторе, а меня не разу не ставили в его сектор на дежурство. Очень интересно посмотреть, о чём такие восторженные разговоры» — произнёс полицейский, вновь сокращая расстояние между нами до минимального. «Ведь я уже здесь и будет странно, если до нужной камеры, я стану добираться так долго. Вам так не кажется?» — проговорил я, всё ещё давая офицеру возможность отступить от этой мысли. — Никто, кроме меня, ещё не знает, что Вы здесь, шериф. Разумеется, это не бесплатно. Если Вас не интересуют деньги, я думаю, Вас заинтересует то, что может предложить мой друг, понимаете о чём я? У него на вечеринках можно побаловаться очень многим. Кроме того, девушки на любой вкус.       Я стоял оглушённый услышанным, в надежде, что всё это мне только кажется, что на деле этот человек говорит о чём-то другом, совершенно невинном. Я не могу быть похож на человека, которого могут заинтересовать подобные предложения. Это было бы ужасно, будь это так. «Что?» — только и смог выдохнуть я. — Я предлагаю воплотить любую прихоть, любое, даже самое тайное, желание, всего за полчаса Вашего бездействия.       Смертельный холод прошиб позвоночник, и исправить что-либо стало уже невозможно. Последнее, что я успел разглядеть ясно, до того, как весь мир расплылся в жаркое пятно — это самодовольное лицо офицера, так похожего на моего отца, который уже в следующую секунду согнулся, закашлявшись, от удара под дых.       Легко, как тряпичную куклу, я оттащил его за волосы к стене, начиная бить о неё головой, нанося удары в пах острым коленом.       В такие минуты я обычно не чувствую боли, видно, адреналин гасит её, делает тупой и почти неощутимой. Поэтому, пропустив пару ответных ударов по лицу, я ничего не почувствовал, кроме солёного привкуса во рту.       В этом состоянии меня не мог остановить даже вид крови, пробежавший тонкой струйкой из губ офицера. Она, напротив, только больше распаляла странную внутреннюю жажду, сравнимую, пожалуй, только с жаждой путника, поднимающегося по горе всё выше к палящему солнцу.       Толкнув офицера на пол, я навалился сверху на липкое, как мне тогда показалось, расплывающееся в руках, как нагретый пластилин, тело. Пара прямых ударов в переносицу переломили её легко, как шоколадную плитку с вишнёвой начинкой.       Я заставил себя остановиться только когда заметил, что офицер потерял сознание и, дрожа, я отполз в сторону. Я бросил взгляд на полицейского и отчаянно разрыдался, закрывая лицо руками и заглушая завывания в ладонь. В тот момент мне показалось, что это ощущение тотального бессилия больше никогда не позволит мне сделать вдох.       Нетвёрдыми пальцами я набрал номер Кевина, сам не зная, зачем, ведь уже слышал в отдалении шаги десятков строгих форменных ботинок. Всё остальное виделось мне очень отрывочно и странно, будто под высокой температурой. — Господи, Дамиан. — выдыхает испуганно начальник тюрьмы, пока санитары уносят офицера на носилках. — Что здесь произошло, почему ты весь в крови? «Где ты находишь подобных мразей? Это уже четвёртый на моей памяти» — спрашиваю я, выдыхая в потолок едкий сигаретный дым.       Кевин опускается рядом на корточки, надушенными пальцами по-отцовски поправляет налипшие на лоб волосы, с непритворным беспокойством заглядывает в лицо. Я прикрываю веки, отдаваясь этой редкой ласке в полную власть. — Как же повезло твоему мужу. Твоим детям. У тебя такие приятные руки… — плохо отдавая себе отчёт, слабо шепчу я. — Если бы меня в детстве укладывали спать такими руками… «Ты устал?» — мягко спрашивает начальник тюрьмы, и я киваю, плотнее смыкая веки, чтобы не разрыдаться вновь.       Как же мне не хватает этих чёртовых прикосновений. Я готов ластиться ко всякой руке, которая начнёт гладить, а не душить. Человек просто не может жить так долго без намёка на ласку.       Это нечестно. Несправедливо. Почему кому-то трепетный Кевин с его неземными пальцами, мягкими, как цветок хлопка, а кому-то вечные удары по лицу от отцовской руки?       Продолжая блаженно тереться щекой о мягкую ладонь, я не замечаю, как размыкаю веки у двери в камеру Уилтона. Толкая бронированное стекло, я оказываюсь в обители журналиста.