Заказ не подлежит исполнению

      Три месяца назад умерла его мать. Ничего особенного: она уже была стара, а её сердце — слабо. Мужчина переживал потерю в своей собственной манере — делая вид, что не переживает. Да так успешно, что даже сам верил в своё притворство. Он был убеждён, что с ним всё в порядке, а сообщить ему, что это не так, было некому. У Миккельсена не было не то что друзей — даже приятелей. Он предпочитал сторониться всяких социальных связей, поскольку не мог их продолжительно поддерживать из-за своей болезни. И из-за своей несоциализованности. Хотя, в этом вопросе причину-следствие различить было довольно сложно.       Это случилось в конце весны. Мадса не было дома три дня — работа за городом, довольно простая и прибыльная: семья угольного магната, отдыхающая на природе, должна была быть там и похоронена. За детей можно было взять двойную плату, но, будучи возбуждённым из-за маниакальной фазы заболевания, про это он даже не вспомнил. Во время негативных фаз наёмнику было тяжело соображать здраво, несмотря на приём или не приём антидепрессантов. Поэтому он старался реже бывать дома, чтобы не навредить матери. И поэтому же его не было рядом, когда у неё случился сердечный приступ.       Уже на подходе к двери Миккельсен почувствовал знакомый сладко-тошнотворный запах. Второпях провернув ключ в скважине, он рванул на кухню — с рождения чуткое обоняние позволило сразу определить местонахождение источника вони. Старая женщина лежала на полу в неестественной позе, правая рука покоилась на груди. На ней было зелёное платье, а одна тапочка валялась в стороне — видимо, слетела при падении. Некогда смуглая кожа была бледно-серого оттенка, а по трупным пятнам Мадс смог определить, что мать мертва уже больше суток. Хоронить её пришлось самостоятельно — подделанные документы не прошли бы проверки при оформлении свидетельства о смерти.       Вернувшись в тот вечер в квартиру, наёмник открыл все окна, опрокинул в себя несколько рюмок виски и долго не мог уснуть. А утром сразу позвонил в агентство и взял новый заказ. Следующие одиннадцать недель он беспрерывно работал, пока не наступило внезапное затишье. Поначалу это его радовало, поскольку июльская жара делала работу невыносимой. Но уже совсем скоро безделье начало пробуждать в нём сводящее с ума уныние, и даже запас алкоголя не помогал от него избавиться.       Сначала оно коснулось лишь кончиков его пальцев, которые начали подрагивать время от времени, когда он подносил ко рту горлышко бутылки. После поднялось к плечам, обвив горло и немного сжимая его, когда он пытался вдохнуть. А потом прокралось в сердце и разум, что-то неразборчиво и тихо нашёптывая. Мадс не мог понять, что именно, и только всё время тянулся к тому или иному оружию, примеряя его на себе. Где-то внутри него начинало появляться узнавание происходящего, будто бы это когда-то давно уже было. Но изменчивая память отвергала попытки вспомнить события двадцатилетней давности, затертые препаратами и сумасшествием. Он знал о своём заболевании, но обычно мать, медсестра по образованию, давала ему таблетки тогда, когда считала нужным, а сам он узнавал симптомы только маниакальной фазы. И, сидя на полу в кухне, с бесчисленной по счёту бутылкой виски, он не понимал, что вот, вот она — безумная лихорадка печали, почти уговорившая его на смерть двадцать лет назад. Наёмник только пил и пил, заливал в горло новые порции алкоголя и мечтал получить заказ, получить хоть какую-то цель. В тот день, когда позвонили из агентства, он чудом был трезв, поскольку ждал курьера с новой игрушкой — прицел CM-15 с необычной системой лазеров, заказанный ещё месяц назад. Обрадовавшись работе, Мадс не позволил себе осознать необходимость принять лекарства и чуть не поплатился за это собственной жизнью. Да, у него была жажда жизни или страх смерти, — не важно; главное, что на следующий день после встречи на мосту он не мог не быть благодарен тому, кто своей отвратительной надоедливостью спас его от объятий костлявой. Тому, кого он должен был убить.       Но Мадс Миккельсен, по прозвищу Ганнибал Лектер, был профессионалом, и за всю карьеру не подвел ни одного клиента. Самого себя он ощущал лишь мыслящим орудием, не позволяя себе определять границы морали. Не им, так кем-то другим были бы отняты все эти сотни жизней. А то некоторое удовлетворение, которое растекалось по мышцам после возбуждения от убийства, принималось им как данность. Он не знал, что можно по-другому, и считал, что это чувство просто остаток хищного естества, присутствующего в той или иной мере в каждом человеке. Возможно, он был прав.       Поэтому, проснувшись ближе к полудню в собственной спальне, мужчина первым делом пошел на кухню, отыскал старую аптечку, выпил антидепрессанты и запил их холодным пивом из холодильника. В квартире стояла оглушающая тишина. В раковине лежали горы грязной посуды, а полы были посеревшими от пыли. Облокотившись на столешницу, Мадс несколько минут невидящим взглядом смотрел на место, где нашел тело своей матери. Заходя в это небольшое помещение, он частенько так застывал, даже не пытаясь что-то вспоминать. В голове не было практически никаких мыслей. Только слабое осознание того, что его могло уже не быть, если бы не мать и тот странный парень.       Встряхнув гривой поседевших волос, наёмник сделал ещё один глоток темного, спрятал бутылку в холодильник и покинул комнату. Как бы то ни было, у него была работа, которую он собирался выполнить несмотря ни на что. И то необычное, незнакомое чувство благодарности, которое он стал испытывать к юноше, не должно было повлиять на его профессионализм. А жар, прокатившийся по телу от мимолетных объятий, следует просто позабыть.

***

      Множество светильников освещали практически белое помещение, всю внешнюю стену которого занимало панорамное окно. Раздвижная дверь делила комнату пополам, а по её периметру стояло множество готовых и незаконченных картин, мольбертов, коробок, пустых холстов, банок с красками, связанных резинкой кистей, карандашей и прочих художественных принадлежностей. Единственным темным пятном, кроме некоторых картин, выделялся большой музыкальный центр, из которого, очевидно, на полную громкость играла музыка. Что именно, наёмник услышать не мог, потому как наблюдал за происходящим из соседнего дома. Старая-добрая слежка посредством бинокля всё ещё приходилась ему по вкусу более, чем начинение дома жертвы множеством скрытых камер, на извлечение которых после можно и не найти времени.       В центре комнаты стоял деревянный мольберт. Из-за холста, натянутого на подрамник, выглядывала кудрявая макушка Хью, а снизу виднелись ритмично покачивающиеся голые ноги, скрещенные в районе лодыжек. Юноша сидел на очень высоком барном стуле и при всем желании не смог бы достать до пола, не сползая вниз. Он уже несколько часов не вставал, а увидеть, что происходит на холсте, у Мадса не было никакой возможности. Мужчина знал лишь то, что тот только начал работу, поскольку перед её началом Дэнси установил новый, чистый холст. Любопытство не было одним из качеств наёмника, но когда мальчишка внезапно поднялся со стула, Миккельсен не преминул обратить внимание на его тонкие руки, испачканные в каком-то черном и красном мелу. Следом взгляд переместился на торс, прикрытый огромной чёрной футболкой с надписью «Metallica», а за ним на бледные бедра, не прикрытые ничем, кроме той же самой футболки, длина которой не позволяла определить, есть ли под ней хотя бы нижнее бельё.       На лбу Хью залегла небольшая морщинка, а лицо было очень сосредоточенным — юноша пару раз обошел картину вокруг, изредка останавливаясь. Он щурился, чесал грязными руками шею и рассматривал холст с разных ракурсов, словно пытался что-то найти в своей работе. После немного разочарованно покачал головой и скривился, но в следующее мгновение его лицо снова преобразилось, и на нем появилось то странное выражение, с которым Мадс уже сталкивался в прошлую ночь. Когда юноша подошел к двери, наемнику показалось, что сейчас комната опустеет, но Хью всего лишь коснулся выключателя, убрав излишки искусственного света. А после, улыбаясь чему-то своему, вернулся к мольберту. Аккуратно, как будто тот был очень хрупким, он повернул его к окну, позволяя блеклым солнечным лучам заката коснуться поверхности холста. Настроив бинокль, Мадс направил его на полотно.       На нём был изображен мужской профиль на фоне перспективы моста. Свет нарисованных фонарей подсвечивал седые взлохмаченные волосы. Четко прорисованный изгиб носа, верхняя губа, чуть выступающая над нижней, строгая линия челюсти и легкая щетина… Наёмник не мог не узнать себя. Парень сделал всё, как говорил — даже абстрактная красная линия, то утолщающаяся, то раздваивающаяся, была на своем месте, пересекая холст по диагонали.       Откинув в сторону бинокль, мужчина дернулся назад, словно испугавшись увиденного. В смятении уставившись в далёкое окно, он просидел так несколько минут, пока Хью не покинул помещение, уйдя вглубь квартиры. Холст маленьким темным прямоугольником остался на том же месте. Не в силах его видеть, Мадс резко поднялся с кресла и вышел из комнаты. Схватив с крючка в коридоре куртку, он с грохотом захлопнул за собой входную дверь.       Через минуту после того, как в ней щелкнул замок, Миккельсен бросил взгляд на свой припаркованный мотоцикл и прошел мимо него. В благоустроенном внутреннем дворе меж многоэтажных домов играли шумные дети и гуляли их матери, о чём-то переговариваясь друг с другом. Мрачный незнакомец в черной кожаной куртке мог вызвать у них подозрение, поэтому Мадс постарался быстрее покинуть территорию дворов. Ему хотелось проветриться.       То, что произошло, не укладывалось в его голове. Ситуация выходила из-под контроля. За последние сутки объект успел его спасти, заставил себя поцеловать и нарисовал его портрет. Притом, сделал всё это настолько до отвратительного хорошо, что пробудил в наёмнике странное, давно забытое чувство то ли признательности, то ли восхищения. Оно, словно цветок, пробившийся сквозь жесткую корку асфальта, светило ярким пятном на комке привычных ему гнетущих эмоций. И от этого чужеродного объекта хотелось избавиться, например, растворив в спирте.