Глава XIII.
26 апреля 2014 г., 19:51
Город встретил Хью холодным утренним туманом. Улицы были пустынными, а небо — чистым. Одна за другой гасли последние звёзды, оставляя после себя лишь гладкое, серо-голубое полотно. Летний ветерок ласково трепал отросшие за лето волосы и заползал под воротник, заставляя влажную от пота кожу покрываться мурашками.
Плотно закутавшись в кожаную куртку, юноша медленно и несколько неуклюже брёл в сторону спального района. Каждый шаг отдавался острой болью, ноги немного дрожали, но он, желая быстрее добраться до дома, старался не делать привалов. Время от времени мимо проезжали одинокие автомобили, спешащие по делам своих заспанных водителей. Обычно, возвращаясь утром из очередного загула, Хью искренне жалел этих несчастных, зевающих работяг. Но, не сейчас, когда сам мечтал о тёплом салоне и мерном шуме двигателя.
Неспешно перетекали друг в друга извилистые парки, стройные аллеи, тёмные подземные переходы и потёртые «зебры» с тусклыми светофорами. В какой-то момент Хью стало казаться, что этот путь не имеет конца, и что полдень никогда не наступит, и люди не выйдут из своих домов. Ведь на улицах не было ни единой души — кроме его собственной. Лишь иногда из узких переулков появлялись своры собак, продрогших от сырости густого утреннего тумана. Хью с детства питал слабость к этим животным — худые, настороженные мордочки всегда отражали только понятые и простые нужды: пища, кров и ласка. Ведь это не так много, чтобы получить в ответ любовь — искреннюю, хотя и не совсем бескорыстную. Такую, которой всегда не хватало мальчику, оставленному только самому себе да родительским деньгам.
После того, как акции компании упали из-за разыгравшейся в семье драме, а все накопленные средства ушли на лечение отца, Саре и Джонатану Дэнси было, мягко говоря, не до сына. Первая влюбленность — в учителя, осознание собственной ориентации — в одиночестве. Поэтому в пятнадцать первый косяк и минет в туалете капитану школьной команды по футболу — на камеру. А дальше издевательства, пинки, но не долго, потому как в дом, наконец-то, пришел достаток. Строя из себя счастливую семью, родители решили выбросить прошлое и начать всё заново. И тогда новый город, новая школа, новый статус… Но старые привычки. Развлечения, более высокой стоимости, но не морали. Родители, вспомнившие про свои обязанности, но уже совершенно ненужные… Теперь Хью звонил им не чаще раза в месяц, а когда звонили ему — не брал трубку. Не в состоянии забыть детскую обиду, он без зазрения совести играл на их чувстве вины, и, не желая зарабатывать самостоятельно, жил на дивиденды с подаренных ему акций компании. День за днём, год за годом — один. С множеством приятелей, но, как оказалось, совсем без друзей. И без пары.
Алана Блум была прекрасной девушкой. Женственной, умной, игривой. Её мелодичный смех вызывал улыбку даже в самый хмурый день. Её ненавязчивая забота окружала Хью мягким, тёплым одеялом, позволяя забыться и почувствовать себя нужным. По-настоящему идеальная, женщина-картинка, женщина-эталон. Несомненно, именно таких, как она, боятся потерять и зовут замуж через один-два года стабильных и обязательно счастливых отношений. И именно поэтому он всё испортил. Как и всегда всё портил в своей жизни — просто потому что не мог по-другому.
Стараясь не думать о своём самочувствии и сводящей с ума усталости, Хью преодолел почти три километра. Когда начались первые жилые многоэтажки, он заметил несколько сердобольных дворников, усердно поднимающих пыль на тротуаре. Лицо, разукрашенное засохшей кровью, было совершенно нечем прикрыть. Силясь не обращать внимания на любопытные взгляды, Хью на какое-то мгновение перестал контролировать дыхание. Горло тут же резанул слишком сильный поток холодного воздуха, вырвав из груди тяжелый, сухой кашель. Откашлявшись, юноша немного сгорбился и неосознанно дотронулся шеи — воротник скрывал широкий синяк, оставленный Мэттом.
Обида душила не хуже чужих ладоней, а в груди таилась тяжелая горечь, однако на лице Хью отражались лишь смертельная усталость и отрешённое безразличие. Он отчаянно не хотел выпускать из себя и грамма того, что произошло с ним этой ночью. Ведь, пока вокруг стояла почти неестественная для города тишина, изредка прерываемая тусклыми естественными шумами, можно было притвориться, что ничего не было. И что там, в «Элементе», его не было. Нигде не было. Что этой ночью его вообще не существовало. А потом он просто появился — сразу в своей теплой квартире, которую, на самом деле, всегда ненавидел из-за огромных размеров и затягивающей пустоты.
Знакомый двор встретил юношу почти рассеявшимся туманом и пением первых птиц. Многоквартирные дома устремлялись ввысь, не позволяя низким рассветным лучам осветить небольшой зелёный сад и детскую площадку. Всё говорило о том, что вскоре тут закипит жизнь. Во многих окнах уже был свет — белые воротнички готовились покинуть свои квартиры и направиться навстречу приключениям в офисных джунглях, а их дети просыпались, чтобы отправиться в скучные школы и пестрые детские сады. У этих людей была правильная жизнь. Хью никогда не знал, что он испытывает к ним: зависть или презрение.
Оказавшись в лифте, Хью не позволил себе и мельком посмотреть в большое зеркало на противоположной от дверей стене, а сразу начал искать ключи от квартиры. Довольно быстро обнаружив их в одном из карманов джинс, он обрадовался, что не прикрепил связку к специальному карабину в бумажнике. Потому что этот самый бумажник пропал где-то между входом в «Элемент» и выходом из него. Как, впрочем, и мобильный, и всякое желание жить…
В квартире было тихо и темно. Не включая свет и не раздеваясь, Хью прошел коридор до самого конца и приоткрыл дверь в спальню. В ней было пусто, кровать была небрежно заправлена, а жалюзи закрыты. Часы на стене высвечивали 05:51.
Бросив на пол куртку, юноша стащил верхнее покрывало и забрался в холодную постель. Тело пробрала дрожь. Свернувшись калачиком под одеялом, он уткнулся в подушку. Она пахла Ганнибалом — силой, надежностью, безопасностью. Во рту тут же почувствовалась какая-то горечь, а к горлу подкатил ком.
Через несколько мгновений по комнате разнёсся первый надрывный всхлип.
***
Мадс смотрел в окно такси и не мог думать, не мог сосредоточиться ни на чем, кроме ощущения, что то, что он делает — это неправильно. Раньше такого ему чувствовать не приходилось. Вся жизнь, после кровавого побега, — следование приказам начальства, инструкциям по применению и советам матери. Ради неё. Ради её спокойствия, довольства. Ради прощения — за то, что сделал при побеге, и за то, что делает всю оставшуюся жизнь. И вот оно — это чувство. Оно зародилось, когда решение покинуть квартиру было принято. Начало ощутимо жечь грудь, когда Мадс набрал номер такси и позвонил. Сжало горло, когда сообщил диспетчеру адрес квартиры. И особенно проявило себя, когда сел на заднее сидение и захлопнул дверцу ярко-желтого автомобиля. Мадс не хотел уезжать. Не хотел звонить в агентство. Не хотел — впервые в жизни — выполнить свою работу. Но сам не знал, почему. Не замечая боль от потревоженных рёбер, он перебирал моменты, пытаясь понять, что упускает. Кадр за кадром, от момента их встречи в клубе, до того, что произошло этим утром. Дурной, избалованный мальчишка, домогающийся к незнакомому мужчине — тогда. Запутанные волосы, слишком нежные для парня руки, лихорадочно блестящие глаза, отражающие восхищение, обожание — сегодня. И с самого начала, с момента на мосту, что-то почти не ощутимое, близкое и понятное Мадсу, проступающее сквозь вечное веселье… Но что именно — осознать не мог. И поэтому ехал дальше, терзаясь чем-то незнакомым и тянущим в груди. Заднее сидение казалось слишком пустым. Успевший привыкнуть, что рядом кто-то есть, Мадс провёл ладонью по короткому ворсу старой обивки и подумал, что стоило сесть впереди, рядом с водителем. Старичок в потертой фуражке вел ровно, молча, не надоедая пассажиру болтовнёй, против которой наёмник сейчас, наверное, и не возражал бы. Что угодно, только не единение с собой и своими мыслями, чувствами, желаниями, зовущими назад, требующими вернуться. Уговаривающими сделать то, чего он не понимал, и причин для чего не видел. Внезапно машину тряхнуло. Мадс схватился за бок и сжал челюсти что есть силы, подавляя желание запрокинуть голову назад, на спинку. Посмотрев в зеркало заднего вида, водитель нахмурился и сбавил скорость. — Может вас в больницу? — Нет, — короткий ответ, пронизанный болезненным хрипом. Мучительный подъем по лестнице и затхлый воздух в квартире. На полках пыль, в раковине — грязная посуда. На полу в спальне несколько старых пустых бутылок. Тишина. Его комната была довольно маленькой и плохо освещенной. Узкая кровать, придвинутая одной стороной к стене, у её изголовья окно, а напротив окна — дверь. Ещё небольшой комод возле противоположной от кровати стены. Вся мебель старая, оставшаяся от старого владельца квартиры. Мадс не видел причин для покупки чего-то нового, а мать не просила. От этих вещей веет историей — так она однажды сказала, протирая крышку на клавесине в углу гостиной. Распахнув окно и оставив пакет с лекарствами на комоде, Мадс неторопливо разделся и лег на постель. Прислушался — в доме ни звука. Лишь только стук его собственного сердца. Сжав в руке мобильный телефон, мужчина уставился в потолок. У него в самом деле больше не оставалось никаких причин, чтобы медлить. Кроме собственных чувств. Чувств и эмоций, подобно дыму окутавших его разум. Обманывающих его, уводящих с намеченного пути. Мучающих и не приносящих никакой пользы. — Алло? Это Ганнибал Лектер. Я хотел бы сообщить о…
