По воле Августов!

Глава 18. Sentire metus!

      Холодный каменный пол покрывали разводы цвета серебра. Вонь сырости, тлена и смерти прочно въелась в стены темницы. Единственные источники света — два факела, расположенных по обе стороны от решётчатой двери. Противоположная от входа стена была расположена под наклоном. Узник находился в подвешенном состоянии, руки и ноги его терзали цепи-оковы, а зазубренные крючья глубоко впивались в плоть Мирая.       Редкие движения истерзанного тела говорили о ещё теплящейся жизни. Многочисленные ссадины и порезы быстро заживали и, несмотря на истощение, серебряная кровь продолжала бороться со смертью.       Долгие дни, что слились в один, не имели смысла. Бесконечные пытки и истязания. Снаружи клетки слышался смех стражи, разговоры дознавателей, крики узников. Тюрьма Ифарона славилась жестокостью надзирателей и особым подходом ко всем заключённым.       — К чему ты вспоминаешь о них? — чувствуя поток мыслей Мирая, нарушил тишину Труп. Последний и неизменный спутник лежал на полу, подперев голову рукой и высматривая что-то в потолке. — Мёртвым место в прошлом, а не в настоящем, не находишь?       Но в ответ Август, собрав силы, резко дёрнул левой стороной тела, отчего крючья сильнее впились в плоть. Его губы сморщились от боли, но в них всё же прослеживалась нервная злорадная улыбка. Ведь он видел, что Труп скривился сильнее, скрутившись калачиком вокруг левого бока.       Каждый день он являлся в разных образах, но сегодня был копией Мирая.       Слегка приоткрыв глаза, Август наблюдал, как корчится Труп. Тоска и сокрушающая боль утраты остались там, в первом дне, с момента, когда жизнь вновь преломилась. Когда Тоберон погиб, когда Амелия пожертвовала собой, когда любимый брат оказался врагом. А сейчас осталось лишь жгучее желание причинять боль тому, кто виновен в их гибели.       — Почему мы ещё здесь? Что мешает нам вырваться? Чего ты добиваешься? — Опираясь о стену, труп поднялся и направился к закованному в цепи. Он всмотрелся в его глаза, пытаясь понять причину. Но Мирай лишь снова дёрнулся в цепях, подарив соседу по телу новую волну ощущений, когда металл продрался сквозь мышцы.       Согнувшись пополам, Труп прижимал бледные ладони к фантомным ранам, пылающим вполне реальной болью.       — Ты всё ещё в цепях… — Всмотревшись в искривлённую ухмылку Мирая, Труп стал понимать. Раздумья длиной в десяток дней стали выливаться в выводы. — Ты сам не хочешь уходить! Ты позволил им пленить себя!       Его пурпурные глаза, такие же, как и у Мирая, широко распахнулись от осознания.       — Ты здесь только для того, чтобы заставить меня страдать… — Он потянулся ладонью к щеке Мирая, покрытой едва заметной сетью почти заживших ран, несколько дней назад оставленных палачом.       — И убить, — прошептал Август едва слышимым голосом, а следом, развернув кисть в оковах, резко дернул её на себя, отчего та едва не вышла из сустава. Болезненный стон сдержать не получилось, но слух ласкал взвизг, с которым Труп отпрянул, яростно потирая запястье.       — Ты же знаешь, что это невозможно. Я — это ты. — Дёрганым движением Труп склонил голову на бок, слегка оскалившись.       — Ты, саввани, будешь последней моей жертвой, — прошипел Мирай, неприязнь гремела в его словах, а мышцы лица подрагивали от гнева. Он снова подался всем телом на оковы и крючья.       — Проклятый мальчишка! — взвизгнул несколькими голосами Труп.       — Я ненавижу тебя… Ненавижу всей душой. Я виновен во многом и не жду спасения, но я уничтожу тебя. Даже если для этого придётся позволить казнить меня! — Несмотря на боль, всё тело Мирая было предельно напряжено, будто он готовился накинуться на своего собеседника.       — Что я такого сделал? Я тоже хочу жить, я не виноват, что для этого мне нужно убивать!       — Ты решил поселиться в моей душе и за это заплатишь сполна, — ответил Мирай, сверля Трупа взглядом исподлобья.       Смех стражи за пределами камеры прекратился. Послышался лязг приближающихся шагов. А вскоре по камню за решёткой поползла длинная тень, и в тусклом свете факелов появился её обладатель.       — Уже оклемался? — потирая неухоженную бородку, протянул страж. — Поразительно.       Несколько секунд он молча разглядывал узника, а потом отвернулся и свистнул напарнику.       — Зови Апполиона, скажи, что Август готов продолжать! — Но, обернувшись, он напоролся на холодный взгляд Мирая. Руки непроизвольно поползли к предплечьям, чтобы унять вздыбившиеся волосы. Постояв ещё какое-то время, потупив взгляд, он развернулся и пошёл назад к посту.       Вскоре по длинным коридорам пронёсся оглушительный грохот закрывающейся двери, а следом грузная поступь, сопровождаемая цокотом металлических набоек.       — Господин, Апполион! — отсалютовали стражи, синхронно звякнув кулаками по броне.       — Я послежу за всем этим зверинцем, можете освежиться, ребят, — ответил низкий и писклявый, порою чавкающий голос.       — Но… — возразил один из стражей.       — Я сказал, вы можете освежиться, — более настойчиво повторил голос. Послышались отдаляющиеся шаги стражей.       Труп уселся у стены, понимая, что насильно завладеть телом Мирая сейчас не получится. Слишком ясным был его рассудок.       Вскоре перед камерой появилась толстая физиономия Апполиона. Казалось, он загораживает весь свет, что способен был попасть в помещение.       Слегка улыбнувшись потрескавшимися губами, он снял со стены факел и стал возиться со связкой ключей.       — Жирная гнида, — прорычал Труп. Мирай же смиренно наблюдал, как со скрежетом открывается дверь и Апполион Эштар вваливается в камеру, закрепляет в держателе на стене факел, заносит внутрь небольшой столик и оставляет на нём сумку.       «Быть убийцей и бояться боли… Забавно», — мысленно ехидничал Мирай, видя, как мечется Труп.       — Быть тобой и оказаться в твоём положении, вот что на самом деле забавно! — рявкнул тот в ответ.       Апполион Эшатр, по прозвищу "Кровопускатель", сбросил глубокий бежевый капюшон, оголяя редкую сальную шевелюру. Кожа его шла складками, в которых тонули маленькие глазки.       — Мне тут шепнули… что ты уже отдохнул! — Он уставился на Мирая, что-то пережёвывая. В свете факела стали заметны многочисленные швы и шрамы на голове и руках палача. — Я принёс тебе, как водится… две новости. Хорошую и плохую.       Август холодно уставился на палача.       — Свинья, тупое животное, саввани, упырь! — не унимался Труп, ходя вокруг Апполиона.       — Плохая — завтра тебя казнят, — со скучающим видом сказал Кровопускатель, на что Мирай только ухмыльнулся. — Потому… сегодня последняя возможность повеселиться как следует.       Оглядев почти зажившие следы своих прошлых трудов, Апполион удовлетворённо хмыкнул.       — Искренне рад, что император не отдал тебя Агнессе, ты слишком хорош, чтобы быть секс-игрушкой. Хотя, учитывая прошлое Фаавела, я понимаю его решение.       Апполион закатил рукава и начал разминать кисти. Мирай вновь обратил внимание на многочисленные шрамы и швы, которые Кровопускатель время от времени нервно почёсывал.       — Хорошая новость — я добыл корень алой розы! — Он пошарил мясистой рукой в сумке и достал оттуда небольшой свёрток, развернув и положив рядом с ней. Там лежал маленький корешок с проросшим стебельком, на котором красовалась крохотная розочка. С виду ничего необычного, но в руках опытного палача она могла причинить страшную боль и при необходимости разговорить любого.       — Если сравнивать твои пытки и наказания отца… Ты меня ещё ничем не удивил, — фыркнул Мирай, хотя мимика выдавала в нём волнение и понимание, что это такое.       — Да ну. Чего ж ты раньше молчал, принц? Я бы подошёл к делу с большим энтузиазмом. — Он всмотрелся в глаза Мирая, пытаясь рассмотреть в них страх или хотя бы его подобие. — В любом случае сегодня последний день, когда я могу поиграть с тобой. Не будем терять времени!       Взяв, небольшой нож, он рассёк растение на две половины. Корешок положил в ёмкость и поставил по левую сторону от Мирая. А стебель с бутоном остался в его руке.       — Sentire metus, Мирай. — Резким движением палач сделал надрез на правом плече Августа и поместил туда оставшуюся часть растения.       — Теперь посмотрим, насколько наказания Израэля Августа научили тебя терпеть. — Апполион жадно облизнулся и, втянув в камеру стул, со скрипом приземлился на него. На секунду его лицо исказилось непониманием. Мирай, зажмурившись, подрагивая и постанывая, улыбался.       — Чего ты улыбаешься?! — кричал Труп, вжавшись в стену и вцепившись пальцами в плечо.       «Я знаю, что тебе будет больнее…» — мысленно ответил Мирай.

۝ ۝ ۝

Глава 19. Монумент героя

      Как много времени нужно чтобы, зажила кровоточащая рана? Неделя? Две? А если кровоточит пробитая «острым копьём» душа?       Лукулия стояла на коленях перед прекрасной статуей своей подруги. Иримэ держала в руках распахнутую книгу, её мраморная мантия «развевалась» на ветру. Она с улыбкой созерцала будущее, которое подарила своему народу, которое она создала своим трудом. Будущее без валлонской оспы и ещё нескольких смертельных болезней. На её лице отражался лунный свет. Но в глазах не было той глубокой темноты, полной жизни.       Две недели — ничтожный срок, чтобы перестать плакать при мыслях об Иримэ. Но достаточный, чтобы понять, что пути в счастливое будущее нет. Жизнь мрачна и, подарив что-то светлое, норовит забрать то, что ближе всего к сердцу.       На Лукулии было одеяние боевого мага Бривейла. Она надевала его с глубокой скорбью. Оно стало символом того дня, когда эльфийка достигла нового титула, к которому шла много лет… Когда она лишилась близкого… Когда поняла свой путь.       Сердце Лукулии несколько озлобилось, но перед статуей Иримэ оно теряло твёрдость. Всего лишь великолепный мрамор и слова на небольшой табличке, от которых перехватывало дыхание — это всё, что осталось от подруги.

Не важно, это всё не сейчас: И война, и тень, укрывшая нас. С неба смотрит зрачок нетрезвый, Пожелтевший и чуть облезлый…

      «Почему магия способна исцелить страшные раны, но не может вернуть жизни, даже того, кто лишь на миг попал в объятия смерти? Мы одновременно так сильны… и так хрупки», — промелькнуло в голове Лукулии.       Эльфика проводила долгие часы здесь, не находя силы уйти. Старая боль, столь знакомая, раз за разом вспыхивала с новой силой, когда Лу спрашивала о чём-то Иримэ, но не получала ответа.       — Почему это так больно? Я столько потеряла… И мне всё ещё больно, — обратив взгляд через плечо, Лукулия спросила дожидающуюся чуть поодаль девушку.       — Эта боль священна, Лу, — ответила та. На ней было такое же одеяние боевого мага, лишь фибула на плаще отличалась. Она не отображала ничего. Пустой кругляшок.       — Чем она священна? — Вытирая слёзы, всхлипнула Лукулия.       — В ней ты можешь найти себя. Найти силы встать на путь, о котором даже не задумывалась, — ответила подруга. В её свинцового цвета глазах лунный свет отражался холодом, но её голос сочился теплом.       — Я… Я не понимаю. — Замотала головой Лукулия.       — Я могу идти любым путём, ибо я лишилась всего. Я могу заполучить всё, потому что у меня нет ничего. — Девушка подняла бледные руки, словно весы. Она переводила взгляд с одной ладони на другую.       — Как думаешь, я могла что-то изменить? — вздохнув, тихо спросила Лу.       — Нет, — отрезала собеседница. Абсолютно чёрные волосы были собраны в косу длиною почти до пола. На лбу красовался полумесяц. Символ выпускницы академии.       — Почему ты так уверена? — Пальцы принцессы скользили по мраморному изваянию. Губы то и дело подрагивали.       — Если бы могла, то Иримэ была бы жива. — Раздался звук шагов. Девушка приблизилась к Лукулии, скрестив руки за спиной. Её лицо будто отлито из стали, дыхание было ровным и размеренным. Слыша его, Лу чувствовала некое зарождающееся спокойствие.       — Теперь у меня нет… счастливого пути… Он останется той мечтой, что будет всегда связана с тобой, — всматриваясь в мраморные глаза Иримэ, сказала Лу.       — Иримэ останется в сердцах нашего народа. — Эльфийка положила руку на плечо Лу. Помедлив секунду, та поднялась и повернулась к подруге.       — Когда мы покончим с троллями, я отправлюсь в Ифарон. Мирай Август поплатится за Лиру и Леону. — Скорбь с болезненным щелчком сердца превратилась в решимость.       — Да ты шутишь… — выдохнула девушка.       — Ты права. Судьба забрала у меня много близких. Теперь я буду брать у неё то, что нужно мне.       — Хм… — Посмотрев на плывущие по небу Луны, эльфийка усмехнулась. — Тогда покажем этой сучке судьбе, что значит боевые маги Бривейла.       — У тебя ещё есть возможность отказаться… — В жёлтых глазах читалось сомнение, а мышцы лица были напряжены. Лукулия не осталась одна, она никогда не была одна, но из этого произрастал риск вновь столкнуться с утратой.       — Никогда не говори мне такого, — мрачно ответила подруга. — Такада Кюи никогда не отказывается от своих слов.       — Тогда нам пора идти. — В ответ Такада лишь кивнула. Подруги быстрым шагом направились к королевском дворцу.

۝ ۝ ۝

Глава 20. Цветение розы

      Сердце гулко отбивало судорожный ритм. Кровь, истоками уходящая к падению драконов, старательно заживляла жуткий след, оставляемый инфернальным растением. Лишь благодаря серебру, текущему по жилам, Мирай оставался жив. Алая роза тянулась по сосудам, вздувшимся венам, оплетала напряжённые мышцы, прогрызала путь сквозь плоть. На шее, груди, животе, прорвав кожу, распускались багровые бутоны.       Август обмяк на крючьях, с уголка губ тянулась полоска слюны. Не так давно Апполион покинул темницу. Труп лежал у стены лицом вниз и протяжно мычал.       По коридорам тюрьмы разносились крики, быстро растворяясь в шуме местной рутины: лязге оружия и смехе стражи.       — Чего ты этим добиваешься? — провыл Труп, слегка приподняв лицо, скрываемое белыми волосами.       Мирай вздрогнул, будто пробудившись ото сна. Посмотрел на «сокамерника», промолчал.       — Ждёшь извинений? Хочешь мести? — Шипя и подвывая, Труп поднялся на одно колено. Его губы были перекошены болезненной улыбкой.       В глазах Мирая читалось презрение, высокомерие… снисхождение. Он словно насмехался над непониманием Трупа. Над «наивностью» жестокого чудовища.       — Знаешь ведь, что ты не лучше меня. Ты убийца… — не унимался Труп, пытаясь понять того, с кем делил тело.       — Я себя не оправдываю, — с трудом выдавил Мирай. Роза продолжала своё движение, стремясь воссоединиться с отделённым корнем, и уже начинала прорывать кожу на пятке Августа.       — Ты такой же, как и я. Мы должны быть за одно! — опёршись о стену, проревел Труп.       — Саввани. Я принял этот путь. А ты лишь заложник своей природы, — прошипел Мирай. Каждый звук, издаваемый пересохшими связками, разрывал горло. Малейшее движение вгоняло крючья глубже, шевелило их, беспокоило проросшую розу.       — Тогда ты должен понимать, что рядом с тобой никогда не будет живых, — с обидой выплюнул Труп.       — И я прекрасно это понимаю. Я создан нести смерть. Это касается и тех, кто будет рядом, — усмехнулся Мирай, осознавая свою судьбу.       — Ну! — Всплеснул руками Труп.       — Я создан для этого, а не ты, — прорычал Мирай, насколько хватало воздуха в оплетённых розой лёгких.       — Ты убиваешь не потому, что тебе это нравится, не потому, что ты создан для этого, а потому, что тебя вынуждают, — раздался голос снаружи темницы. Говорящего не было видно, он стоял рядом с решёткой, опёршись спиной о стену, но Мирай безошибочно распознал голос.       — Гидеон Август. — Мирай поднял голову и, сам того не замечая, глазами начал искать ненавистного брата. Вскоре он осознал, что в темнице остался один. Труп вернулся в пределы Лимба, в закоулки подсознания.       — Я долго размышлял, могло ли всё быть по-другому, — сильный голос отражался от стен.       — По-другому? — тихо прохрипел Мирай.       — Израэль Август должен был умереть. Его невозможно было убедить. Он прислушивался только к Трее. — Гидеон задумался: взгляд направлен куда-то в прошлое, а брови сильно нахмурены, словно он ворошил очень неприятные воспоминая. — Но она покинула нас…       — Винишь меня в её смерти? — выдохнул узник.       — Нет, я уважаю твой поступок. В отличие от меня и Конрада, тебе хватило силы даровать ей спасение… Я гордился тобой и ненавидел тебя за это.       — Ответь, чем отец заслужил такую ненависть любимых сыновей? Зачем вы учинили революцию?       — Ты не знал отца, как знал я. Его издевательства над тобой с Валентайн — ничто, по сравнению с его планами на Империю, — слова давались ему с трудом, а голос искажался болью, будто с десяток острых игл встали поперёк горла. — Ты и Эстер должны были стать платой за будущее народов. Мы знали, что вы никогда не пойдёте против Израэля…       — Платой? Как мило… Оно того стоило? — прошипел Мирай. Картины той ночи явственно стояли перед глазами. Удивлённое выражение лица сестры, такое, будто она не понимала, что её горло перерезано. Окровавленный среброкровый меч в руке Конрада.       — Тебя завтра казнят… — собравшись, сказал Гидеон. Руки сжались в кулаки.       — Я знаю, — ухмыльнулся Август.       Повисло молчание. Несколько долгих секунд. После Гидеон, оттолкнувшись от стены, подошёл к решётке, за которой прикованный висел Мирай. От вида голубые глаза распахнулись а дыхание застряло в лёгких. Слов и так не находилось. Слишком много хотелось сказать, но так мало он мог позволить себе сейчас, когда меж ним и Мираем раскинулась пропасть непонимания и ненависти. А от увиденного он лишился возможности говорить вовсе. Многочисленные бутоны багровыми разрывами зияли на бледной коже. Стебель розы почти воссоединился с корнем. Обычный человек умер бы при таком очень и очень давно, но не обладатель серебряной крови. Мирай смотрел на Гидеона уставшими пурпурными глазами. В них были одновременно и надежда, и отвращение.       — Я поговорю с Фаавелом, чтобы тебя оставили в покое, — прислонившись лбом к решётке, сказал Гидеон.       — А, ты об этих цветочках… Не утруждай себя. — Мирай окинул своё тело таким взглядом, словно он смотрел на мелкие занозы.       — Ты всегда был оружием в руках маньяка… а потом служил Фаавелу, проливая чужую кровь, — Гидеон говорил очень отрывисто, с трудом удерживая голос в узде. — Я всегда считал тебя лучшим из Августов… И всегда хотел увидеть, какие чудеса ты мог бы сотворить, если бы из тебя не пытались сделать цепного пса.       Последние слова Дождливое сердце почти прорычал. Эмоции не поддавались контролю.       — Из меня не пытались…       — Мирай, меч — лишь продолжение того, кто его держит, — снова твёрдым голосом отчеканил Гидеон. Он, наконец, нашёл силы взять себя в руки.       Крепко сжав металл решётки, он выдохнул и развернулся на выход.       — Я хотел бы, чтобы Валлония разила во имя того, кто её достоин, — напоследок сказал Гидеон и направился прочь.       Несколько мгновений переваривая услышанное, Мирай так и не понял, о чём именно говорил брат.       — Что ты имеешь ввиду? Стой! Объясни! — с трудом крикнул Мирай, когда к стуку сапог Гидеона прибавился лязг металлических набоек Апполиона.       — Доброй ночи, Гидеон Дождливое сердце! — поприветствовал Апполион, но ответа не последовало. — А, ну ладно…       Гремящие железом шаги продолжились. Свет факелов снаружи закрыла тучная фигура Кровопускателя.       — Мирай… Смотрю, роза уже расцвела. — Он ввалился в камеру, положил сумку на стол, через плечо глянул на Августа. — Я подбавлю немного ощущений, хорошо? — Лицо его растянулось в широкой улыбке. На секунду Мираю показалось, что шов на виске и шее немного разошёлся.       Узник продолжал сверлить Эштара злым взглядом. Однако теперь в нём было заметно смятение. Злоба не была столь явной, ведь разум заполонили слова Гидеона.       — Sentire metus, Мирай. — Облизнулся Апполион.       А после… снова боль и запах палача и подвывания Трупа на задворках сознания.

۝ ۝ ۝

Глава 21. Да, ваше величество!

      — Отец, мы готовы выдвигаться, — преклонив колено перед лордом Бривейла, доложила Лукулия. Сейчас она не была дочерью короля, но была боевым магом, верноподданным эльфийского престола. Рядом в таком же положении, положив одну руку на согнутое колено, а вторую на пол, опустив голову, находилась Такада.       Вокруг было очень много разнообразных растений, они располагались вдоль колонн, сплетались в живые изгороди, свисали вдоль сводов купола королевского сада. Здесь царили сдержанность и утончённость. Зелёные и бирюзовые цвета. Лазурный камень пола был покрыт корнями, которые, словно по воле своего создателя, сплетались в замысловатые узоры. Гобелены с изображением трёх спиралей трепетали на ветру. Пахло свежестью, природой, лесом. Где-то вдалеке играли арфы.       В детстве Лукулия проводила здесь много времени, пряталась от печалей. В этом месте они резвились с сёстрами, а теперь она начинала путь мести.       Зариэль Эвервинд стоял, смотря куда-то вдаль и опираясь на перила. Его одеяние было простым по меркам королей. Никаких украшений и излишеств. Волосы идеально уложены, а поверх них красовалась эльфийская корона. На открытой яремной впадине виднелся символ династии Эвервинд, а на лбу полумесяц.       Некоторое время он обдумывал решение дочери. Стоял абсолютно неподвижно, словно внимая неслышимому голосу ветра. Секунды тянулись томительно долго.       — Вы решили вдвоём разобраться с троллями? — опустив взгляд, спросил Зариэль.       — Мы справимся. Большой отряд подразумевает жертвы, — ответила Лукулия, на что король лишь усмехнулся. Он обернулся, губы и челюсти шевелились так, словно тот пробовал на вкус услышанное.       — И вы решили ограничиться только двумя жертвами, интересно, — заключил мужчина, выдвинув подбородок и вскинув голову.       — Мы долго изучали их природу и вполне можем решить эту задачу, мой господин, — отчеканила Такада. В её голосе гремела сталь.       — Знать противника — мало, вы никогда вживую не сталкивались с троллями. — Он махнул рукой. Годы обучения эльфиек могли разбиться о заносчивость и самоуверенность. Лицо короля напряглось. Однажды он потерял двух дочерей. Теперь искренне боялся за последнюю.       — Мы всё равно отправимся… — Понимая, что эта затея не больше, чем авантюра, которая при неудачном стечении обстоятельств может стоить им жизни, Лу пыталась заставить отца согласиться с её решением. Для неё вопрос истребления разносчиков валлонской оспы был вопросом чести. Лукулия приготовилась встретить бурю, что попытается смести её, но ветер оказался попутным.       — Я знаю, потому и не отговариваю, — неожиданно мягко сказал Зариэль.       Удивлённая Лу не поверила ушам. Она бегло посмотрела на Такаду, та была поражена не меньше и смотрела на неё своими цвета свинца глазами.       Король подошёл к девушкам и жестом приказал подняться, после чего продолжил:       — Через неделю во Флертон прибудет отряд из Ифарона. Будем надеяться на их пунктуальность. Они везут оружие, которое поможет вам в борьбе с троллями. — Он поочерёдно переводил взгляд с одной эльфийки на другую, будто оценивал их шансы.       — Но… — начала принцесса.       — Никаких «но», Лу. Вы встретите их и будете сопровождать на протяжении всего пребывания на нашей земле. Они знают своё дело, — отрезал Зариэль. Такада, сцепив руки за спиной, покорно слушала слова короля. Её вполне устраивал такой расклад, но Лукулия…       — Иримэ погибла из-за мерзких троллей, это наш долг… — вспыхнула эльфийка, но…       — Не обесценивай поступок Иримэ Лекрай! Ваш долг прожить счастливую жизнь, которую не смогла она. В чём смысл её усилий, если те, ради кого она их прикладывала, умрут, пытаясь отомстить? — громко и грозно сказал Зариэль. Это несколько остудило пыл Лукулии, заставило внять словам и задуматься над их смыслом.       — Если вы отправитесь сейчас, то доберётесь задолго до их прибытия. Обследуйте территорию, сделайте так, чтобы имперцы смогли спокойно выполнить свою работу, — продолжал наставлять магов король.       — Да, ваше величество, — первой ответил Такада.       — Да, ваше величество, — повторила за ней Лукулия.

۝ ۝ ۝

Глава 22. Разговор средь ночи

      Ночь была тихой и безветренной. Прекрасный, раскинувший на берегу полноводной реки Антарии Ифарон спал глубоким сном. До рассвета ещё несколько часов, но Гидеон уже покидал столицу Империи Вестейн.       Его голубые глаза смотрели в небеса, где четыре луны висели, будто проклятое напоминание. Скорбная память о четырёх погибших братьях и сёстрах. Конрад, Трея, Эстер, Эвари.       «И все жертвы твоей идеи, отец…» — подумал Гидеон, набрасывая капюшон на голову. Привычная накидка скрывала его облачение: лёгкую кожаную броню.       Он ехал по главной улице Ифарона, ведущей от центральных ворот к городскому порту. Серая лошадь мерно цокала по каменной кладке, неся на себе всадника и немногочисленное походное снаряжение. Сбоку висели ножны с калёным палашом. Оружие, ни разу не подводившее хозяина. Простой и практичный. А на поясе располагались ножны с Иронией: среброкровым оружием, которым Гидеон боялся пользоваться, но не мог позволить себе его выбросить. Прекрасная и неповторимая память о неприятном и жестоком прошлом.       Когда-то давно он мог считать себя лучшим наездником месфалам, но с тех пор многое поменялось. Он стал отдавать предпочтение спокойным и послушным лошадям, нежели агрессивным и непредсказуемым месфалам.       Жилистые руки сжимали поводья, сердце было оплетено терниями. В голове раз за разом проплывало подобие разговора с Мираем. Жуткая картина оплетённого алой розой тела. Как обычно бывает, лучшие варианты того, что можно было бы сказать, приходят тогда, когда в них уже нет потребности.       Дождливое сердце уже подъезжал к центральным воротам, когда из-за поворота показался ещё один всадник. Потрёпанный битвами, но всё ещё полный сил, Кринкхольм уверенно держался в седле. Бессонными ночами он инспектировал патрули и посты.       «Сам уснуть не можешь и другим не даёшь?» — мысленно ухмыльнулся Гидеон.       — Уже уезжаешь? — приблизившись, спросил Винцент. Во впавших глазах читалась усталость. Пальцы правой руки были запачканы чернилами.       «Когда-нибудь я доберусь до твоего сборника…» — заметив чернила, подумал Гидеон. Винцент вон Кринкхольм не был известным писателем, но в узких кругах его стихи пользовались определённой популярностью.       — Да, долг зовёт, — отмахнулся Гидеон, хотя встреча с другом несколько ослабила тяжесть ноши. На его тонких губах появилась чуть заметная улыбка.       Кринкхольм подъехал ближе. Лошади встретились носами и принялись обнюхивать друг друга.       — Сегодня Мирая казнят… — с сочувствием сказал Винцент.       — Да…       «Знал бы ты, сколько раз я услышал это сегодня….» — добавил Гидеон про себя.       — Даже не попытаешься помочь ему? — наклонив голову, спросил Кринкхольм. Седые брови сошлись домиком. Несмотря на деяния Проклятого принца и отвращение к нему, Винцент прекрасно понимал боль Гидеона.       — Мирай в этом не нуждается, — покачал головой парень, хотя перед глазами вновь всплыла жуткая картина: багровые бутоны, что прорываются сквозь бледную кожу.       — Хреновый ты брат, однако. — Хмыкнул Кринкхольм.       — Думаешь? Я хорошо его знаю, — парировал Гидеон. Серая кобыла неожиданно попыталась укусить рысака Винцента за нос, отчего всадникам пришлось несколько набрать дистанцию. А после Гидеон, подумав, добавил: — Казнь не состоится, помяни моё слово.       — Мне приказать усилить охрану? — с подозрением поинтересовался Кринкхольм, потирая уставшие ладони.       — Вы не удержите Мирая, что бы ни делали. Если Фаавел хотел покончить с ним, стоило сделать это ещё в Лукреции. — Дождливое Сердце сам поразился своему выводу. И ещё больше поразился тому, что так легко поделился личными догадками.       — Что ты не договариваешь, Гидеон? — Советник прищурился, но голос его был спокоен.       — Я знаю Мирая, — поняв источник выводов, ответил Гидеон. До своего «исчезновения» он успел хорошо узнать брата. И сердце подсказывало, что это не последняя их встреча. — И я знаю, на что он способен. Вот и всё.       — Так почему не останешься?       — Я нужен в другом месте. — Гидеон подтолкнул лошадь в бока и направился к вратам, которые уже открывались. — Удачи, Винцент! И будь осторожен!       — Хорошей дороги! Привет Ловрику! — крикнул Кринкхольм другу.       Пройдя через величественную арку ворот, Гидеон окинул взглядом спящий город, уходящую в сторону дворца одинокую фигуру, редкие огоньки на стенах и, подняв лошадь в галоп, поскакал в путь.

۝ ۝ ۝

Глава 23. Иримэ…клянусь

      Взмахнув крыльями и оттолкнувшись от земли, Лукс взмыл в воздух. Грифон активно двигался, словно скакал по твёрдой глади. За несколько секунд он поднялся на высоту, с которой был виден весь Бривейл. Лукулия сидела в седле, по его бокам были компактно пристёгнуты небольшие сумки с вещами первой необходимости.       Исполняя волю самого короля, Лукулия и её спутница могут пополнить запасы в любом эльфийском селении, потому потребность в обширном багаже быстро отпала.       В душе эльфийки смешалась злость на отца за то, что он, не обсудив с ней ничего, вмешался в её планы, и осознание того, что он был прав. Отправившись вдвоём, они рисковали пасть в бою с первым же троллем.       Оглянувшись, Лу увидела летящую позади Такаду на чёрном, покрытом россыпью белых пятен Лимане. Её грифон был меньше Лукса, но значительно проворнее, потому хозяйке приходилось прикладывать усилия, осаживая его.       Магические фонари, расставленные по всему городу, маленькими огоньками светились во тьме, сливаясь в эффектный узор. С высоты птичьего полёта Лукулия видела мерцающие тусклым светом окна башен академии, рядом с которой располагалась площадь… На ней стояла Иримэ, мраморным взглядом смотря куда-то вдаль. Быть может, не в конкретную сторону, а в будущее. Туда, где жизни эльфов более не будут прерываться неизлечимой оспой.       В мыслях проплывал тот день. Посвящение, фирии, мантикора… холодные посиневшие губы Лекрай.       Слева на невообразимой скорости пронеслась Такада.       — Догоняй, Лу! — Сквозь порывы ветра услышала Эвервинд. Выдохнув, она оставила прошлое в прошлом. Оставила, но не забыла.       «Я всегда тебя буду помнить, Иримэ… клянусь», — мысленно пообещала себе девушка и дала волю Луксу. Тот, почувствовав свободу, полетел во весь опор, стараясь догнать Лимана.

۝ ۝ ۝

Глава 24. Обманутые ожидания

      Стебель воссоединился с корнем. Алая роза уже начала втягивать свои бутоны, оставляя на их месте лишь кровоточащие раны. От крика голос почти сорвался. Впервые Апполион смог заставить Мирая вопить от боли.       Но вся процедура пытки пролетела одним мгновением и уже почти растворилась в прошлом, а оставленные следы стремительно заживали. Голова была занята другим, и места для боли в ней уже не осталось.       Ухищрения палача были сродни мухам, нагло отвлекающим от поиска непостижимой истины. В ушах, помимо смеха и вожделенных стонов Кровопускателя, гудел визг Трупа.       — Что он, саввани, имел в виду? — наконец прохрипел Мирай. Голосовые связки долго не желали подчиняться.       — Он твой брат, тебе виднее, — ответил Труп.       Открыв глаза, Мирай столкнулся со взглядом своего второго «я».       — Кто достоин Валлонии? Во имя кого она должна разить?       — Возможно, он хотел, чтобы ты присягнул Кроссу… Или ещё кому… — фыркнул Труп.       — Почему вообще она должна разить во имя кого-то?       — Валлония принадлежит только тебе и отбирает жизни она только для тебя…       — Естественно, я же держу её в руках, — едва заметно нахмурившись, усмехнулся Мирай.       — Может, он хочет, чтобы ты отдал кому-то меч?       — Меч — продолжение его владельца. Он хочет, чтобы я нашёл того, кто будет достоин моей службы!       — Интересная мысль. Особенно при том, что нас скоро казнят. — Труп зашёлся жутким смехом, который очень быстро превратился в болезненный кашель.       — Но в чём смысл? В Империи все бьются за власть, за наживу, за прочую дрянь! На сторону кого я встану, за интересы того и буду сражаться! За власть, за наживу, за прочую дрянь!       — Может, он хотел, чтобы ты отыскал того, кто не попадает под это правило? Для кого ты не будешь гарантом власти, источником наживы или кладезем прочей дряни?       — Он предал меня. Его не было рядом, когда он был так нужен… Почему его слова волнуют меня? — Впервые за всё время Мирай оказался с Трупом на одной волне. Он искал у него ответа, не находя такового в себе.       — А сам как думаешь?       Мирай обречённо вздохнул. Ответ был ясен: несмотря на всё произошедшее, Гидеон по-прежнему был Августом, хотя и кровь его была всего лишь красной.       Лязг железа на этот раз раздался значительно громче. Он скрежетом отдавался в висках. Возможно, причиной этому стало полное отсутствие посторонних звуков. Рутинный шум тюрьмы Ифарон иссяк. Ни криков, ни стонов, ни каких-либо других звуков.       В потоке размышлений Мирай упустил момент, когда темница погрузилась в тишину. А сейчас лишь грузные шаги и…       — А где все? Эй? — крикнул Апполион, и слова эхом разнеслись по коридорам. Ответа не последовало. — Странно…       Мирай и Труп переглянулись.       «Давно так тихо стало?» — мысленно спросил Мирай.       — Из-за того, что твоё тело — просто клубок агонизирующих нервов, мои чувства притуплены не меньше твоих… — Пожал плечами Труп. — Но я чувствую здесь дыхание смерти. И ещё… — Он задумался. — Здесь был рух. Но не пойму какой…       — Что в этой дыре забыл рух?       Апполион оглядывался по сторонам, открывая двери, он неизменно не обнаруживал никого. Клетки были пусты. Тишина давила, отчего шаги гулом били по ушам. Взяв со стойки палицу, он шёл с ней наготове. Впервые за несколько лет ему стало жутко. Холодный эль в животе притуплял страх.       «Может, узников перевели куда? А меня забыли предупредить? Соберись! Ты здесь главный», — палач пошлёпал себя по жирным щекам.       Дойдя до камеры Августа, он насторожился. Приготовился заглянуть внутрь и никого не увидеть. Короткий рывок… выдох. Пленник был на месте. Всё так же висел, подвешенный самолично Апполионом, на крюках.       — Я снова свеж и готов развлекаться, Мирай! А ты? — звеня ключом в замочной скважине, с облегчением едва не пропел Кровопускатель.       Мирай не ответил. Голова его бессильно висела. Казалось, он был мёртв, но Апполион знал, что это не так. Он слышал сердцебиение Августа. Он чувствовал страх. На языке вертелись такие привычные слова. Будто клеймо, оставленное когда-то другим палачом, когда они были частью заклинания сдирания с человека кожи при оставлении его в живых.       — Молчание — знак согласия. — почёсывая шов за ухом, монотонно сказал Апполион. Снял сумку, порылся среди инструментов, достал оттуда небольшую пилу. — Хочу оставить что-нибудь… на память, — пробубнил, разглядывая орудие, палач.       Он подошёл к Августу. Улыбка растянулась. Он услышал, как сердцебиение Мирая участилось. Маленькие глаза сузились до щёлочек. Он был доволен. Ему это льстило. Апполион обожал чувствовать, как жертва боится. Такое же чувство, должно быть, испытывал тот, кто издевался над ним. В животе летали бабочки от предвкушения очередного сеанса пыток. Наконец, он набрал воздуха в грудь и сказал:       — Что ж… S…       — Sentire metus/Sentire metus! — Август поднял лицо, в правом глазу было два зрачка, во взгляде горели нетерпение и ненависть. В следующее мгновение цепи со скрежетом натянулись.