Неподвластность их душ

Ранним утром Винсент искал вдохновение для новой скульптуры. Но вдохновение не приходило, хотя он чувствовал, что еще один шажок, и из него получится то, что надо, то, что помогло ему стать тем, кто он есть сейчас. Внезапно он увидел, как Скотт нарядился в длинную сорочку видимо пытаясь придумать как сделать костюм волшебного гриба в честь дня Земли. Винсент почувствовал как его сердце забилось от такой картины: с одной стороны он понимал что попросить Скотта попозировать в такой одежде будет странно, и честно говоря даже неприлично, а с другой — ничто не мешало ему набросать этот образ на бумаге. «Как же красиво смотрятся его аккуратные плечи в этом наряде», — подумал Винсент и отметил про себя, что созерцать такое необычное зрелище и в самом деле очень успокаивает, и тут же понял почему. Почувствовав в себе порыв вдохновения, он вдруг понял как сделать его на удивление красивым. Тихо подойдя к нему со спины он схватился за края сорочки и приподнял их. — Хорошие ножки прятать просто преступление, — пробормотал Винсент. — Может сделать сорочку покороче? Можно расстегнуть пуговки и сдвинуть в стороны ткань… — он задумался и, подняв глаза, увидел как лицо Скотта странно напряглось. Он вздрогнул, словно его ошпарили кипятком, и стал озираться по сторонам. — Винсент! Не надо подкрадываться! И не задирай мою одежду, пожалуйста. Хорошо? — прошептал Скотт. И тут же пробормотал себе под нос — Хотя стоило ожидать подобной реакции. Ты ведь всегда издеваешься надо мной и вот вновь ты меня и подловил. Винсент нахмурился и осторожно отвел руку от рубашки. Плавным движением руки Винсент снял с него очки и они, выскользнув из его ладоней, со стуком упали на пол. Затем он склонился над ним и пристально посмотрел ему в глаза. И прежде чем он осознал, что делает, его губы сами накрыли рот Скотта в требовательном, голодном поцелуе. Он не ожидал такой реакции и сам слегка растерялся. «Нет! Он подумает что я ещё и фетишист! Да что же такое! Он меня когда-нибудь изобьет!» — подумал он. Но Скотт опять удивил его: когда Винсент попытался оторваться от его рта, он не позволил ему сделать это и еще крепче прижал его к своему. Некоторое время они стояли молча, глядя друг другу в глаза. Первым пришел в себя Скотт. — Прости! Прости! Рефлекторно как то получилось! Винсент ты чего какой напуганный? — стараясь разрядить обстановку, спросил он. А потом с внезапно прорвавшейся нежностью добавил — Ты хорошо целуешься, Винс. Очень мягко и нежно. Наверно самому так не научишься? Научишь? Винсент, глядя на него, казалось, забыл, что его руки все ещё обнимают шею Скотта, а сам он все еще находится в его объятьях. Он опустил руки и пристально посмотрел на Скотта. Его зрачки расширились, а лицо раскраснелось. — Нет… Нет! Ты должен был остановить или заругать меня. Мне нельзя так делать, пожалуйста, защищайся от меня и от всего, что я сделаю! Прошу! — сказал он и закрыл лицо руками, не в силах выдержать взгляд Скотта. Его плечи дрогнули и он тяжело задышал. Скотт осторожно отнял его руки от лица. — Все в порядке Винсент. Все хорошо, — сказал он ласково. — Я же сказал, что все что ты делаешь мне не противно. Винсент поднял голову и взглянул ему в глаза. Резко хлопнув мужчину по рукам он высвободился. Скотт уже понял, что успел спровоцировать бурю, и сделал попытку перевести разговор в другое русло. — Все хорошо Винсент я не хотел тебя обидеть. Ничего страшного в твоих порывах нет так что не кори себя. Я вижу ты хочешь что-то сказать и я тебя внимательно слушаю. Ты хочешь что-то спросить? Не стесняйся. Винсент закрыл глаза и глубоко вздохнул. Скотт заметил, что голос юноши изменился. Он уже не был похож на тот спокойный и рассудительный, каким он говорил раньше. Скотт опустил глаза и стал следить за движениями кистей Винсента. Смотреть, как юноша прячет и прячет руки в рукава было невыносимо трудно. — Ты не знаешь о моих мыслях и о том насколько они отвратительны? — спросил наконец Винсент. — Почему ты видишь во мне нечто прекрасное? Я не имею никакого отношения к красоте. Но ты… Когда ты на меня смотришь, ты смотришь на меня так… Словно ты видишь перед собой нечто восхитительное. Винсент попятился и вжался в угол. Скотт быстро подошел к нему. Юноша попятился еще сильнее, но уперся в письменный стол. Но поймать юношу он не успел ведь тот, сбежал в мастерскую и закрыл дверь. Скотт попытался открыть дверь, но она не поддалась. — Винсент! — крикнул Скотт. — Пожалуйста, открой дверь… Я знаю что возможно ты не слышишь, но я не буду тебя ругать или бить. Юноша сидел у двери свернувшись калачиком. Скотт понял, что ему придется ждать, пока Винсент выйдет из своего укрытия. Юноша боялся не потому, что Скотт мог его ударить, а потому что боялся за свой рассудок. О своем безумии он уже позабыл. Он теперь ненавидел только себя самого, но другого выхода из положения не видел. «Я причиню ему только боль ведь по другому не умею, — подумал он. — У остальных все получается так легко… Эти цветы и конфеты они так счастливы, так радуются. В моих руках завянут все цветы и испортятся конфеты, а его хрупкие плечи я поломаю и изувечу. Слышать хруст костей и крики человека которому ты хотел сделать что-то приятное, видеть эти слезы на его глазах, сжимать его в объятиях это ужасно. Я не хочу никому боли, но почему-то то и дело её причиняю» — думал Винсент, обхватив голову руками. Скотт видел что юноша сильно разволновался, и сам был взволнован не меньше поэтому решил оставить его в покое. Винсент всегда сильно переживал когда ему отвечали на его ласки точно такой же страстью. Раньше он не понимал почему это так, но теперь он догадывался о причине: его тело часто подвергалось наказаниям за непослушание и ответные ласки в самых первых его отношениях. Хватая за волосы и шею его заставляли спускаться к ширинке ведь «Единственное в чем он был хорош — так это в работе ртом и в обслуживании» — говорил ему возлюбленный во время одного из скандалов. Но когда все кончилось, от любви не осталось даже следа и Винсент стал совершенно неспособен по-настоящему к этой роли. Выслушивая постоянно о том какой он «страшненький» и «болезненный» и что «Его серыми мышиными глазами можно было только удавиться» и желая по-прежнему унизить, его мучитель стал откровенно врать про то что он грязный и жалкий. Сначала он не понимал в чем дело, но однажды придя домой услышал как его обожаемый надзиратель говорит, что он утомлен тем что ему приходится «мучится» над Винсентом когда у несчастного юноши болели суставы и он не в состоянии даже подняться с кровати. И эти обвинения больно били по самому Винсенту, который часто слышал их от партнеров по постели. Никому не хотелось возиться с чахлым подростком, для которого становилось невозможным даже нормально поесть и получалось так, что в конце концов он оказывался перед безразличными, холодными, всегда насмешливыми и равнодушными зрителями, позирующими перед пустотой, а потом уходящими, чтобы не видеть этих страданий. По ночам он часто думал о том, что все происходящее может закончиться только тем, что его просто вышвырнут из игры. Когда он становился совсем аморфным его бросали и он освобождался из гнетущей пустоты, уже не думая про то, что потерял лицо. Каким бы плохим он себя не считал на самом деле, в глубине души он понимал, что его сердце источает лишь одно чувство, острое, но пока еще скрытое от него — любовь. Он нашёл свой идеал в лице Скотта который являл собой то, что ему больше всего было нужно — мягкий, светлый, бескорыстный, надежный, с которым можно было поговорить по душам о вечных вопросах. Он полюбил его за мягкий нрав и незлобивость и то, как он мог с лёгкостью защитить его от злобных нападок и унижений. Принимал его любым — веселым и грустным, ненавидящим и любящим. И вот вновь Винсент прижимался к холодному фарфору, чтобы почувствовать исходящее от него тепло, и снова различал лицо Скотта. С живым, мягким и теплым Скоттом обниматься было намного уютнее чем с холодной скульптурой, но он понял, что никогда не сумеет выразить словами все то, что испытывал при виде этого непогрешимого лица, и уже смирился с этим. Дрожащими руками он расстегнул рубашку и прижался торсом к холодному фарфору, с наслаждением ощущая, как тот нагрелся под его ладонью. Обняв его еще крепче, он положил свою голову на холодную и почти прозрачную грудь и закрыл глаза. — Ты, как всегда, прекрасен, — прошептал он. — Я уже забыл, что это такое — просто лежать рядом с тобой и чувствовать твоё тепло. Он прошелся губами по холодному глянцу и лизнул его кончиком языка. По всему телу прошла жаркая волна и у него чуть не закружилась голова. Сдерживаясь, чтобы не застонать, он отстранился. Его чувства, так долго сдерживаемые, достигли своего пика. Он быстро сел, и прижался горящим лбом к холодному глянцу. Мышцы на его животе непроизвольно сократились. За закрытыми дверями было дозволено все — и он знал, что ему никто не помешает.