Песнь дрозда

      Латверия встречает непривычным весенним теплом. Воздух кажется каким-то другим, Джеймс чувствует это, едва высунувшись из самолета. Будто легче дышать. Странная вещь, понимает Барнс, раньше он не обращал внимания на подобное. Их встречает машина, будто уже по обыкновению, и от этого хочется закатить глаза. Наверное, такая она жизнь аристократов, с усмешкой думает Барнс. Частные самолеты, куда бы ни прилетел, водитель и авто. Гельмут что-то говорит о доме их семьи здесь, в котором они могут разместиться. Эльза неоднозначно фыркает, но молчит. Теперь она не говорит ни с кем, и ни на кого не смотрит, и это отзывается странным укором совести в Джеймсе. Он пожалел о том, что сказал, и как повел себя, сразу, как только вернулся в салон. Было в ее словах, в ее голосе, что-то такое, что заставляло поверить. Но он старательно отгонял эти мысли, говоря себе, что просто пытается ее оправдать.       Старый дом на удивление встречает их не пылью и затхлостью, а чистотой. Джеймс бегло осмотрелся, замечая старинные ковры, высокие потолки и канделябры. Резные фоторамки с фотографиями, от мутных, черно-белых, до ярких цифровых. Картина почти что в его собственный рост, с сурово взирающего на Джеймса молодым мужчиной. И целой коллекцией сабель, развешанных вокруг портрета. Все они были идеально начищены и наточены, так что Барнс, даже находясь далеко, видел идеальную тонкость поблескивающего лезвия. И понимал, что они настолько острые, что при желании ими можно было бы побриться. Под выставкой клинков он видит еще один высокий резной столик с фотографиями и несколькими моделями военных самолетов. Такие же самолеты он видит и на фото, а рядом с ними и этого мужчину, уже чуть более взрослого. «Пилот». Понимает Барнс, едва не хмыкнув. Военный пилот, скорее всего их дед, раз уж это «семейный дом». Подойдя ближе, Джеймс всматривается в фотокарточку, едва разбирая название самолета. «Черный дрозд». Он хмурится, опуская рамку на стол и бросая взгляд на Эльзу. Только сейчас понимает, что Гельмут все это время говорил. Он болтал и болтал, без умолку, рассуждая о плане действий, и речи его раздражали до скрежета зубов. Olafur Arnalds — The Journey       — Гельмут? — войдя в дом за ним, позвала Эльза. Она устало и отстраненно наблюдала за тем, как он расхаживает по большой комнате. Потерев переносицу, девушка шумно выдохнула. Барнс замечает, как ее губы кривятся, пока она прикрывает половину лица ладонью, плотно зажмуриваясь. Эльза мотнула головой, кусая губы, и уголок ее губ нервно дрогнул. Она убрала руку от лица, выпрямившись и вытянувшись в напряжении, будто струна. Джеймс нахмурился, разворачиваясь всем корпусом. Она позвала снова, но ответ был все тот же — игнорирование. Джеймс окинул глазами комнату снова, пытаясь отыскать дверь, ведущую отсюда, чтобы выйти и утащить Сэма за собой. Они здесь лишние, понимал он.       — Гельмут, — вновь зовет Эльза, но будто не слышит, продолжая свои рассуждения. Он прохаживается по большой комнате, осматриваясь, и кажется, абсолютно игнорируя попытки сестры поговорить. Эльза останавливается посреди комнаты, замирая и будто врастая в пол. Джеймс, оставшийся стоять чуть в стороне от нее, замечает, как поджались губы, а лицо покраснело и вытянулось. Ее губы мелко тряслись, как у ребенка, который вот-вот разрыдается, а глаза наливались слезами. Барнс вдруг ощутил острый приступ странного чувства: того, что раньше не ощущал. Ему захотелось обнять ее. Захотелось увести отсюда. Захотелось разбить Земо лицо. Он не мог объяснить «почему?», все еще злился на нее. Периодами все еще хотел задушить. Но сейчас, сейчас ему было жаль ее. В груди поселяется ноющая обида, но теперь не на нее, а скорее за нее. Такая, что становится трудно дышать. И Джеймс позволяет себе поверить ей. Да, потом он будет корить себя за эту слабость. Потом вновь напомнит себе, что она врала ему, что забралась глубоко в его голову, ковырялась в ней, а потом просто ушла, растоптав то, что осталось целым после Гидры. Но это будет потом, а сейчас он просто уведет ее отсюда. Барнс шумно выдыхает, кивая собственным мыслям и приходя к выводу, что это сделать будет правильно. Он уже делает шаг к Эльзе, когда девушка, выхватив пистолет, стреляет куда-то в сторону, заставляя его остановиться и замереть. Грохот выстрела заставляет Гельмута замолчать. Пуля пролетает через комнату, находя своей целью старинную вазу в углу. Сэм вздрагивает, отвлекаясь от разглядывания потолка и выкрикивая короткое «воу».       Эльза поднимает руку, и еще горячее дуло практически упирается в затылок Гельмуту. Он слышит щелчок, когда она взводит курок и прикрывает глаза, приподнимает руки, медленно оборачиваясь к ней.       — Эльза? — его голос звучит спокойно… холодно и с нотками поучительного тона старшего брата. От этого она злится сильнее. Эльза крепко сжимает пистолет, даже не намереваясь опустить его.       — Рада, что ты заметил меня, Гельмут, — сквозь зубы цедит девушка. — Рада, что хотя бы теперь.       — Опусти пистолет, — уверенно проговаривает Барнс, наблюдая за тем, как семейство Земо испепеляюще глядят друг на друга. И кажется на него, Сэма и вообще всех вокруг, им глубоко плевать. — Он нужен! — будто пытаясь убедить, добавляет Джеймс.       — Да-да, для вашей миссии, — кривится Эльза. — Но мне плевать, — почти шипит она, не отрывая глаз от Гельмута. — Плевать, и на вашу миссию, и на весь этот чертов мир! Я сейчас застрелю тебя на хрен, а потом и этих двоих тоже. И конец вашему спасательскому походу, хоббетцы! — выкрикнула она, и Барнс услышал, как ее голос задрожал. — Я хотела знать, почему мой брат так поступил со мной… только и всего. Мы оба их потеряли, Гельмут! Мы оба! Наши родители, Хайке, Карл… ты знаешь, как любила мальчика! Он был мне как сын. А Хайке, твоя жена, как сестра… Мы оба были там, ты забыл, да? На том пепелище, которое осталось от нашего дома. Мы оба возились в грязи, когда искали их! И хоронили их… вместе! Мы! Ты и я вот все, что осталось! Почему же тогда ты оставил меня?       — Ты знаешь…       — Твоя месть, да? — презрительно выплюнула она, скривившись. — Все твоя месть! Альтрон убил нашу семью! — прокричала она. — Не Старк, не капитан Америка и не он! — она махнула пистолетом в сторону Барнса, и вернула его обратно, едва Гельмут успел занести ногу, чтобы сделать шаг ближе к ней. — И не я… — почти шепотом добавила Эльза. — Меня арестовали, как только взяли тебя. Арестовали и вывели как преступницу, прямо с лекций. Они допрашивали меня по семнадцать часов, — говорит она сквозь плотно стиснутые зубы и слезы. Они, скользя по ее лицу, на мгновение застывают на подбородке. Ее рука дрожит от истерики и усталости, от тяжелого оружия. Джеймс осторожно подступает, шаг за шагом, приближаясь. Он должен остановить ее, помешать. Но в действительности, хочет дать ей это сделать. — Снова и снова, и снова. Одни и те же вопросы. И знаешь, что мне говорили? Это моя вина… Ты убил хороших людей. А я знала, и не остановила тебя. Я соучастница… и мне с этим жить. И это правда. Я не знала, что именно ты сделаешь, но знала, что ничего хорошего. И не остановила тебя. А потом, меня просто вышвырнули из страны. Моя жизнь была разрушена… тобой! Но я все равно любила тебя. Ведь ты мой брат! Я пыталась понять, понять тебя. И даже пошла к нему. И знаешь что, он не такой, как Мартин, в которого ты не упустил возможности ткнуть меня носом! — выкрикнула Эльза.       Барнс остановился на месте, вслушиваясь в слова и испытывая странную неловкость. Его не должно тут быть, понимал он, как и Сэма. Этот разговор, точнее, монолог, должен был остаться только между ними. А монологом он был, ведь Гельмут молчал, только неотрывно глядя на нее. Его лицо было холодным и беспристрастным, будто ему было все равно. Она плакала, кричала, говорила о том, что Его поступки, сделали с ее жизнью, а ему было плевать… Барнс не знал, смог бы выслушивать, что-то подобное от своих жертв, и не захотеть умереть, в тот же момент. Не то что, вот так смотреть. И Джеймсу снова захотелось ударить его…        — Он хороший человек! Лучше, чем ты! И это его внимания мне нужно было добиваться, а не бегать за тобой, как собачонке! Он стал моим другом. Впервые за столько времени, в моей жизни появился друг! Он доверял мне. А я врала ему из-за тебя. Я хотела остаться с ним, но не смогла. Потому что, что? — она обернулась к Барнсу, кивая на Сэма. — Твой друг не сказал тебе, так ведь? — Джеймс проследил за ее взглядом, натыкаясь на виноватый взгляд Уилсона. Эльза усмехнулась, глядя в лицо Гельмута. — Сэм узнал, кто я. Узнал и сказал, что я либо уйду сама, либо он расскажет Барнсу. И мне пришлось уйти. Почему из-за тебя мне пришлось пройти все это? Я бы хотела думать, что ты просто не рассчитал… Просто не предполагал, что для меня все может так закончиться. Но это не так! Ты знал! Просто твоя месть была важнее всего. Важнее меня! Просто я всегда не в счет… Так, Гельмут? — повисает тишина. Тягучая и гнетущая, она наполняет стены.       Земо не отвечает, только опускает глаза в пол. Барнс, оказавшись, достаточно близко, поднимает руку, собираясь забрать из ее рук пистолет. Но Эльза уводит руку в сторону, не давая это сделать. Она опускает пистолет, не глядя на Барнса, а только на брата, стоящего перед ней. Почти бросает пистолет в сторону, на стол, и проскользив по гладкой столешнице, оружие замирает на краю, с другой стороны. Она обходит Гельмута, выходя на улицу, на задний двор, и опускается на низкое крыльцо. Пальцами приглаживает упавшие волосы назад и вытащив из кармана джинс электронку, закуривает. Барнс опускает тяжелый взгляд к Земо и плотно сжимает челюсти. Она не врала. Вдруг понимает Джеймс. Слова «хотела остаться с ним», врезаются в его сознание. А понимание того, что она была арестована, еще и теми людьми, наполняют ужасом. Он точно знал, как добывается особо нужная информация. И что ей пришлось пережить там… Кажется, это должен понимать и Земо. Джеймс огибает его, направляясь за Эльзой. Но уже у двери, зацепив его плечом, едва не толкнув, проносится Гельмут. Его уверенные, тяжелые шаги, пересекают оставшееся расстояние, за долю секунды. Выйдя на крыльцо, он замирает на мгновение, а затем опускается, садясь на крыльцо, рядом с сестрой. Джеймс остается стоять на месте, будто готовясь увести ее в любой момент.       Он неотрывно наблюдает за ними, прислушиваясь, но слышит лишь тишину. Эльза курит, мерно выпуская из легких едва сизый дымок. А Гельмут сидит рядом, пялясь в пустоту, куда-то перед собой.       — Прости, Бак, — проговаривает Сэм, отвлекая его. Барнс оборачивается, вновь сталкиваясь с виноватым взглядом. — Я же не знал, что все так… — он замолкает, будто не зная какие подобрать слова. — Не стал говорить тебе о ней, побоялся, вдруг ты сорвешься и убьешь ее…       — Так бы и было, — задумчиво кивает Джеймс. — Ты правильно поступил, — вопреки ожиданиям Уилсона, произносит он. — Что не сказал… Но хотя бы после того как все эти тяжбы с судом закончились, когда она уехала, мог бы, — не без укора замечает Джеймс. Ему отчего-то кажется, что тогда, в тот момент, когда она испарилась, будто сбежала от него, ему бы лучше было знать правду. Чтобы не изводить себя догадками, и длинным списком, «что со мной не так».       — Плевал я на суды и на ее жизнь тоже! — скривившись, отмахнулся Уилсон. — Я тебя хотел уберечь, — он вновь замолкает. Его слова звучат странно, и Джеймса посещает мысль, что, наверное, так бы сказал друг. — Ты был влюблен… и это все… — «влюблен» это слово режет слух. Он все пытается применить… натянуть это на себя. Влюблен. Наверное, он уж точно не тот человек, который может быть «влюблен». Но коротко обернувшись, и бросив на нее взгляд, только в этом слове он находит объяснение эмоциям, которые пережил и переживает сейчас. — Я побоялся, что от этого твоя крыша полетит окончательно. И решил, не говорить ничего. — Едва слыша слова Уилсона, сквозь свои мысли, Барнс кивнул. Он почему-то вспомнил те дни, когда ее не стало в его жизни. Тот день, когда просидел в ресторане несколько часов, так и не дождавшись ее. Как звонил. Ждал, что она вернется. Скажет какую-нибудь глупость, оправдываясь, почему не пришла. Но «Энди» не вернулась ни через день, ни через два, и даже через неделю. В Вашингтоне его больше ничего не держало, и он вернулся в Нью Йорк. «Влюблен»… Остаток доверия к людям испарился, она забрала его с собой. И знала бы Рейнер одну из причин ее мучений, наверняка бы уже давно размотала этот клубок в его голове.       Гельмут повернул голову, бросая на нее короткий взгляд, и вновь посмотрел перед собой. Эльза молчала, только курила одну за одной. Она уже сказала все, что хотела, и больше добавлять было нечего. Да и не хотелось. Она нервно потирала трясущиеся руки, все еще чувствуя, как колотится сердце. Слез больше не было. Глаза будто высохли, и даже дышать стало легче. Внутри была лишь пустота. Пустота, на дне которой плескалось разочарование.       Он всегда был примером. Всегда был самым лучшим. Всегда был любимым братом, ради которого она бы сделала что угодно, и Эльза была уверена, что он поступил бы так же. Была… И вместе с тем она все возвращалась к мыслям о Барнсе, хоть они и казались неуместными в этот момент. Она все ругала себя и жалела, что струсила. Ей нужно было войти в тот ресторан, сесть на стул напротив него и все рассказать. Сказать ему правду. Но она струсила. И не потому, что боялась смерти, он бы не убил ее, нет. Потому что тогда он бы прогнал ее. Она бы разбила ему сердце. Эта метафора даже казалась забавной. Разбила сердце Зимнему Солдату. Так бы она подумала, в самом начале их знакомства. Но когда узнала его получше, поняла, что от безжалостного убийцы в нем, в Джеймсе, не осталось ничего. Джеймс Барнс был хорошим человеком. Сильным и стойким. Он упорно удерживал груз вины и ответственности на своих плечах, не желая скидывать ее на других. Он был угрюм и неразговорчив, не из тех, кто нравится девчонкам за юмор и балагурство. Ей почему-то казалось, что таким он был раньше. Особенно сильным это чувство было в те редкие моменты, когда он улыбался. Их хотелось запомнить лучше всего. И Эльза все думала, что же тогда так зацепило ее? Он не «плохой парень», не «веселый и забавный», не «обаятельный»… хотя определенное обаяние в нем было. Но это не тот случай, когда «берут этим». Он слушал, всегда слушал. Он был внимательным. И старомодно обходительным. Он никогда не пытался обнять ее, не пытался пристать, или хоть как-то увести их общение, из дружески-непринужденного. Даже когда ей самой уже хотелось этого, Джеймс оставался держаться отстраненно. Он с восхищением мальчишки рассказывал о юности, о своей семье, о лучшем друге и их приключениях. Он забавно рассуждал о современном мире, и жизни в нем. Казалось, даже высмеивал, особенно после каждого нового просмотренного фильма, прослушанного альбома, и новой рекомендации Инстаграм. Он старался влиться в новый мир, и у него, на удивление, быстро получалось. Но, как казалось Эльзе, мозгами он оставался «парнем из сороковых».       Она обрывает свои мысли о нем, и так зная, о чем подумает дальше. Все это она уже и так прокручивала в своей голове сто тысяч раз. А сейчас понимала, что просто пытается отстраниться от мыслей о жалких остатках их семьи. И понимания того, насколько они с Гельмутом одинаковы. Ведь она поступила с Джеймсом так же, как и Гельмут с ней. Не хотела говорить, не хотела слушать. Обрывая его и отстраняясь. Что удивительного в том, что он разозлился? Ничего.       — Я помню, когда ты родилась, я так страшно ревновал… — внезапно заговаривает Гельмут, вырывая ее из плена мыслей. — Чтобы заслужить одобрение, поощрение от отца, я должен был быть лучшим, всегда и везде. А тебе было достаточно размазать краски на обоях. Он всегда говорил мне, что я должен защищать тебя. Что я должен заботиться. Мне было двенадцать, и я не понимал, почему? — он опустил взгляд к своим рукам, сцепленным в замок. Голос Гельмута звучал тихо, а слова казались лишь сказанными вслух мыслями. — Ты старший Гельмут, говорил он, ты мужчина. Безопасность семьи, их благоустройство, твоя ответственность… А я был просто ребенком. Я злился. Злился на него, на мать, которая это поддерживала. Все вокруг будто с ума посходили, и мне хотелось кричать и крушить все вокруг, чтобы привлечь к себе их внимание. Я злился, на тебя… Ты вечно крутилась рядом. Везде таскалась за мной. У тебя были такие большие, добрые глаза, — он усмехнулся. — Когда я прогонял тебя, и ты смотрела так непонимающе и обижено, что становилось стыдно… Я многое видел на службе, Эльза. И делал многое. Вещи, от которых волосы должны вставать дыбом. Но по-настоящему я был в ужасе, лишь пару раз в своей жизни. Когда тебе было пять, когда Симкария напала на нас. Прежде чем Зоковианская армия отбросила их назад, они дошли до самого Нови Гарда. Я помню ту ночь, как будто это было вчера. Помню, как мы спускались в подвалы, когда за окнами грохотали взрывы. Когда симкарцы обстреливали город… Они стояли под самыми воротами нашего дома, и могли ворваться в любой момент. Их солдаты убили бы всех нас. И никого бы не пощадили. Я помню, как Ожник сказал, что не смог найти тебя. Мама плакала, бросалась назад, в дом, чтобы найти тебя. И пока ее успокаивали, я вернулся назад, за тобой… — его голос едва слышно дрогнул. Гельмут почувствовал ее взгляд на себе, но посмотреть в ответ не смог. Он не мог быть слабым, не сейчас. И никогда. — Мне было страшно, не из-за грохота, не из-за смерти, которая могла прийти в любую секунду. Я боялся за тебя. Ты была маленькой, беззащитной… Я должен был защитить тебя. Я вытащил тебя из шкафа, в своей спальне, где ты спряталась, и бежал через весь дом к подвалу. Их снаряды крушили наш дом, все тряслось как от землетрясения. А я чувствовал только облегчение и радость, потому что смог найти тебя. Я пошел за тобой, не потому, что был «старшим». Не потому, что отец сказал. А потому что ты была моей сестрой, и я любил тебя! О том дне, в Латверии… и Мартин… даже вспоминать не хочу, — он мотнул головой, зажмуривая глаза и сжимая переносицу. Судорожный выдох срывается с его губ, а вместе с ним и слова. — Я был в ужасе, когда не смог дозвонится Хайке… ни ей, ни отцу, ни Карлу… Я помню, как приехал туда… туда, где раньше был наш дом. Помню, как стоял там, смотрел на развалы, на то, что осталось от нашего дома. Я все надеялся, что они выбрались. Что спрятались. Что успели… надеялся, пока мы не откопали их тела, — он замолкает, шумно выдыхая. А Эльза все смотрит на его профиль, порываясь обнять его. «Боль» вспоминаются ей слова Барнса, «Боль от потерь». И тут же она напоминает себе то, что ответила тогда ему.       — Когда меня взяли, — он поднимает глаза, смотря перед собой на старое, покосившееся дерево, яблони. — Когда сказали, что у них моя сестра… Сказали, что она расскажет все. Выдаст им, где я скрывался, где готовил свою операцию. Тайник, в котором я держал все, что собрал на Зимнего Солдата и Гидру. Разобранные шифровки, досье, наработки, все это было им очень нужно. Мне сказали, что если не расскажу я, ответишь ты. Ведь у тебя нет ни солдатской выдержки, ни выправки, ни подготовки. Ты всего лишь женщина, а женщины существа хрупкие, — он скривился, повторяя когда-то сказанные ему слова. — Я был в ужасе, Эль, — он наконец посмотрел на нее. — Я боялся представить, что будет с тобой, что они сделают… И я ничего не мог сделать. Ты была права, я не рассчитал… Я не думал, что они возьмутся за тебя. Для всех мы не общались больше года. Не виделись, не говорили. Я думал, что так, смогу обезопасить тебя, но ошибся… И я не знал, что говорить тебе. Что сказать, сейчас, когда мы встретились, после всего. Извини? Разве тебе станет легче от этого? Разве так я смогу все исправить? Нет… Я виноват, Эль. Я виноват перед тобой. И я никогда не смогу исправить это, — он протянул руку, касаясь пальцами ее щеки, стирая скатившуюся слезу. Эльза прикрыла глаза, шумно выдыхая, пытаясь, успокоиться. — То, что они сказали, — чуть наклонившись к ней, тихо проговорил Гельмут. — Это все неправда. Мои поступки, не твои! И ты не виновата ни в чем! Даже в том, что твой брат козел! — Эльза улыбнулась, сквозь слезы, по-детски шмыгнув носом. Гельмут пригладил назад падающие ей на лицо светлые пряди, и невольно улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Мне жаль, Эль… — проговорил он. Поддавшись порыву, Эльза крепко обняла его, уткнувшись носом в его плечо. Он тяжело вздохнул, обнимая ее в ответ и оставляя короткий поцелуй в волосах, чуть выше уха.       — Я ничего им не сказала, — почти неслышно проговорила Эльза ему на ухо. — Они спрашивали о тайнике, но я ничего не сказала… — Гельмут отстранился, сжимая в ладонях ее лицо.       — Записи все еще там? — спросил он, внимательно вглядываясь в ее лицо. Эльза отрицательно мотнула головой. — Ты забрала их? — ему не нужен был ответ, только задав вопрос и посмотрев ей в глаза, он уже знал его. — Они у тебя? — голос его становится нервным, а сам он как будто замирает, будто каждая мышца в его теле напряглась.       — Я все сожгла, — немного помолчав, отвечает Эльза, и Гельмут выдыхает с облегчением. Он аккуратно касается губами ее лба, и улыбается, теперь уже не грустно, а скорее облегченно и ободряюще.       — Молодец, — кивает мужчина. — Ты молодец. Никто не должен был получить их, никто не должен использовать… — Эльза кивает, вспоминая исписанные листы, старые папки и красную книжку. И тот мешок, в который это все было завернуто и покоилось на дне старого колодца в «дроздовом доме». Но сказать Гельмуту правду не решилась. Пускай так, думает девушка, так ему спокойнее, а у нее еще будет время, на то, чтобы развести большой костер. Она выравнивается, освобождаясь из его объятий, и ладонь вытирает мокрые следы от слез, на щеках.       — Мне пришлось их использовать, — заламывая пальцы, признается она. Решаясь, Эльза поднимает глаза к брату, ожидаемо, натыкаясь строгий взгляд. — У меня не было выбора, — тут же оправдываясь, берется объяснять она. — Барнс был единственным, кто говорил с тобой последним. Единственным, с кем Я могла поговорить. Пришлось… — она замолкает и кривит губы в усмешке. — Пришлось заставить его. Найти подход. А там было много информации о нем… О Зимнем Солдате, о его операциях. О Джеймсе Барнсе… Слушай, если бы такое писали в Википедии, я бы не полезла в твои жуткие тетради смерти! — замечая, как Гельмут хочет что-то сказать, быстро проговаривает Эльза. Мужчина поджимает губы и кивает, давая понять, что ответ принят. К тому же другой вопрос, беспокоил его куда сильнее, нежели листы, которые и так уже были уничтожены.       — Твой… друг? — повторил он, сказанные ею слова. Эльза отвела глаза в сторону, затягиваясь, пожимая плечами. Гельмут пытливо следит за ее лицом. Замечая едва проступивший румянец на щеках, он усмехается и качает головой. Гельмут смотрит перед собой, так же как она, рассматривая высокий забор из белого камня. Он знает, что вновь будет виноват в ее злоключениях, ведь Барнс должен будет убить его. Цепочка событий, которая приведет к самому плохому для нее финалу, выстроилась в его голове за минуту. Мужчина шумно выдохнул, устало потирая переносицу. Он уже знал, о том, что скоро произойдет. Но как сказать ей? Друг? Черта с два! Он видел, как Барнс смотрел на нее в Мадрипуре. Видел его взгляд в самолете, и видел, как только что он бросался за ней сюда, утешать и успокаивать. Но хуже, то, что он видел, как она смотрит на него. И видит прямо сейчас, как она краснеет как школьница, едва разговор заходит об этом американце.       — Он хороший человек! — видимо, восприняв его вздох, как начало длинного монолога сводящегося к одному емкому «он тебе не пара», повторила Эльза. Берясь уже на берегу доказывать, что Гельмут ошибается.       — Мартин не такой, как ты думаешь, Гельмут, — перекривляв ее, повторил когда-то сказанные Эльзой слова. Она громко фыркнула, и поджала губы. — Сколько бед нам принес Мартин…       — Нам? — переспросила Эльза. И от Гельмута не укрылось раздражение и злость в ее голосе. — Мне! Вообще-то! — поправила она.       — Мы семья, Эльза, он навредил «нам», — поправляет Гельмут. Эльза задерживает на нем злой взгляд, и вдруг остывает. Воспоминания о Мартине, и его присутствии в их жизни, заставляют Гельмуту кипеть. Это не укрывается от ее глаз. Даже под его масками, она всегда умудрялась разглядеть его лицо. А потому, была уверена что он и сам не верит в то, в чем пытается убедить ее относительно Джеймса.       — Он, правда, хороший, — проговаривает Эльза. Она опускает глаза, рассматривая носки своих туфель и вдруг улыбается. — Он позвал меня на свидание, — говорит девушка. Но улыбка не задерживается на ее лице надолго и угасает, едва она успевает договорить. — Точнее, не меня… А девушку с которой познакомился в Вашингтоне. Теперь-то он вряд ли захочет ужинать со мной. — Гельмут поджимает губы. Ему хочется ответить «тогда он будет еще большим идиотом, чем уже есть», но он не может так сказать. Не должен он поддерживать ее в этих чувствах. — Мы общались несколько месяцев. Я пыталась помочь ему… социализироваться, что ли. Мы пили кофе, гуляли, слушали музыку, фильмы смотрели, — она вновь улыбается, а в груди Гельмута все сжимается. — Как нормальные люди. Как все…       — Эльза, — когда она замокает, зовет Гельмут. — Ты уверена, что то, что ты к нему чувствуешь, это не жалость? — Эльза вскидывает брови, чуть хмурясь. Но мужчина понимает, что это то самое зерно, которое стоит сажать. Он не может открыто запрещать ей, она взрослая, да и не послушает. А вот заставить ее саму думать «правильно», это было выходом. — Ты умная девочка, так ведь? — он вновь приглаживает ее волосы, по-отечески сжимает плечо и заглядывает в глаза. Как же она похожа на маму, вдруг понимает Гельмут. Тоже лицо, и глаза, и даже хмурится так же. — И ты всегда пыталась рассмотреть во всем что-то хорошее, что-то доброе. Пыталась помогать всем подряд. Тащила в дом то котов, то собак, то птиц… — усмехнулся он, вспоминая сколько раз, она еще ребенком прятала под кроватью какую-нибудь живность, найденную на улице. И всегда причиной притащить животное в дом было одно и тот же — жалость. «Там мороз», «Он голодный» «У него сломано крыло, лапа, голова…». — Ты не думаешь, что Барнс просто очередная «несчастная зверушка»? Которую ты пожалела, и пытаешься вылечить, накормить, в плед завернуть? — он говорит по-английски, точно зная, что Барнс услышит. Гельмут знает, слух у Зимнего Солдата отменный. А его пристальный взгляд, устремленный к ним, во время всего этого разговора, трудно было не ощутить. Краем глаза, наблюдая за движением в большой зале, позади них, он замечает, что Барнс ушел. Он слышал и ответа дожидаться не стал. И правильно, понимал Земо. Потому что, видя упертую уверенность в ее глазах, точно знал, Эльза с ним не согласится. Пока нет.       — Он не зверушка, — подтверждая его мысли, проговаривает Эльза. Гельмут кивает, давая понять, что настаивать на продолжении разговора не намерен. В этом акте он уже сделал все, что смог. Гельмут обнимает ее, оставляя поцелуй на лбу. Поднявшись, отряхивает свое пальто и уходит, давая ей время обдумать его слова.