Песнь дрозда

      Они возвращаются в дом в абсолютной тишине. Когда вопросы задает Сэм или отпускает короткие реплики, Барнс только молчит или кивает, уклоняясь от всякой необходимости говорить. Но когда рассуждениями берется задавливать Гельмут, Джеймс чувствует, как вскипает. И к пику это кипение подходит уже в доме.       — У сестры спроси, — бросает Барнс Земо, стремительным шагом направляясь к бару. Отвечать на буржуазно завуалированный вопрос «что блядь случилось?» от Гельмута Джеймс не собирался.       Эльза, к слову, тоже не была слишком разговорчива. На этих словах она лишь бросает на Барнса короткий взгляд, почти что убивающий его насмерть молнией. Джеймс стоически выдерживает это, делая большой глоток виски. Посмотрев на наручные часы, Эльза шумно выдыхает. Ее лицо недовольно морщится, и кажется, ещё минута и она капризно затопает ногами, как ребёнок.       Они говорят на кухне. Сэм тоже там, а вот Джеймс участвовать не торопится. Слух улавливает некоторые фразы, но он всячески пытается не слушать. Сразу после того, как она наотрез отказывается говорить о Брокере, и о том, «кто он нахрен вообще такой?», Барнс теряется в своих догадках и запрещает себе думать об этом. Взгляд цепляется за все подряд, отвлекая от мыслей и беседы на кухне. Но это «отвлекает» длится недолго.       Заканчивается сразу, как только Джеймс замечает несколько фотографий. Среди прочих они не слишком отличались, разве что наличием одного человека, чье лицо больше не появлялось нигде. Обе были, очевидно, из армейского архива Гельмута. Одна, постарше, видимо, после кадетской школы. Совсем молодой Земо в парадной форме, рядом другой юноша в такой же форме, и девочка с русыми волосами между ними. Она широко улыбалась, держа руки сложенными в замок, перед собой. Это был какой-то прием или вроде того, обстановка позади них была соответствующая. Другая была сделана лет через пять-семь, не меньше.       Та же троица, казалось, даже в том же месте. На Земо — старшем, все еще парадная форма, как и на его друге, но теперь погоны блестели звездами, а грудь двумя орденами. Волосы Эльзы такого же цвета, что и Гельмута, и здесь они казались не просто похожими, а будто одно лицо. Молодой офицер по другую руку от нее был высоким, выше Гельмута. У него были такого же цвета волосы, коротко выстриженные по бокам, и чуть длиннее сверху, на макушке. Они трое легко бы сошли за родню, но это было не так, понимал Барнс.       Кадр будто сделан случайно и оставлен только потому, что получились они хорошо. Чуть запрокинув голову, Эльза смотрит на этого офицера с широкой улыбкой, а он, опустив глаза, улыбается ей. Едва заметно показавшиеся в кадре пальцы на ее талии сминают голубое платье. Не нужно было быть гением, чтобы понять, кто этот человек. Джеймс опустил глаза, отступая от комода. Больше ни на одном фото его лица он не отыскал. Только семейные портреты. Гельмут в парадной форме с ребенком на руках, со стоящей позади него зеленоглазой, молодой женщиной. Эльза совсем маленькая, возможно лет трех-четырех, сидящая на руках старика. Их родители на фото со свадьбы и, кажется, уже лет через двадцать после нее. И несколько «групповых» фото с собравшейся всей большой семьей. Эта комната и раньше была похожа на зал памяти, а теперь она отчего-то стала казаться ее склепом. Сохраненная и законсервированная здесь память, на года, которая хранится непонятно для кого.       На кухне тон разговора набирает обороты, потому Сэм спешит свалить. Через пару минут, за ним, поле словесной битвы покидает и Эльза, кивая на часы и говоря о том, что ей давно пора. Гельмут выходит из кухни следом за ней, пытаясь закончить свой монолог, но Эльза игнорирует его. Барнс провожает ее взглядом к лестнице, пока она не скрывается на втором этаже. Не нравится ему идея отпустить ее одну на какой-то непонятный вечер, который так удачно застал ее здесь. Но тут же осаживает себя. «Ты уже убил сегодня, защищая ее. Для одного вечера — достаточно…». С другой стороны, Карли хотела убить ее и вряд ли не попытается снова.       Ощутив на себе тяжелый взгляд, Барнс оборачивается. От вскинутых бровей и усмешки на лице Гельмута хочется его ударить. Барнс поджимает губы, отворачиваясь и делая еще глоток виски. Гельмут складывает руки на груди, устало и обреченно он смотрит в спину Джеймса, понимая, что со всем этим ничего не поделать.       — Я видел свое имя в твоем списке, — заговаривает Гельмут, замечая, как напряглись плечи Барнса, да и казалось, он весь.– Не нужно добавлять в него еще и ее… — Джеймс обернулся, теперь всем корпусом разворачиваясь к Гельмуту.       — Я и не собирался! — хмурясь, проговаривает Джеймс. Смысл сказанного не сразу доходит до него, но когда это происходит, Джеймс меняется в лице. А Гельмут, очевидно, заметив это, грустно усмехается уголком губ. Джеймс осушает стакан, подходя ближе, стает перед Земо. — Я не собираюсь вредить ей… — холодно, почти безразлично произносит Барнс. То, что кто-то считает, будто он мог бы «навредить» Эльзе, непросто злит, это давит, и почему-то угнетает. Да, он думал об этом. И много раз. Но эти мысли были лишь от злости, и так и остались только мыслями. Как бы он не злился, Джеймс не мог представить ситуацию, в которой и правда ударил бы ее или убил. Ему почему-то казалось, что это так очевидно, что иногда становилось неловко. Да и этого разговора он уж точно не ожидал. Гельмут недвусмысленно просит не трогать ее… Конечно, ведь Барнс все еще тот, кто мог бы это сделать! Джеймс криво усмехается, при этом плотно сжимая челюсти, так что выступают желваки. — Она мне… не безразлична, — с трудом выдавливает из себя Барнс, понимая, что для пытливого глаза Земо это и так давно не секрет. В подтверждение этому Гельмут кивает.       — Хорошо, — говорит он, почти так же холодно и со звоном металла в голосе. — Тогда, когда пойдешь на вечер и в дальнейшем, — обходя Барнса, произносит Гельмут. — Не приближайся к ней! — Джеймс остается стоять на месте с ощущением, будто его только что ударили по голове, а затем по коленям, сбивая с ног. Слова Гельмута оставляли неприятное послевкусие, и его хотелось поскорее чем-нибудь запить. — Официальный дресс-код, — уже у самой лестницы добавляет Земо. — Отыщи что-нибудь подходящее для этого…

***

      Здание, адрес которого указан в пригласительном, сбивает с толку. Барнс никак не может понять, было ли оно театром, или оперой, или галереей. Здесь были и статуи, и картины, и видимо, большой зал. Как будто все попытались уместить в одном месте.       Светлый, украшенный лепниной и золочеными канделябрами холл встречал гостей столиками с шампанским и приветливыми улыбками персонала. Джеймс заходит через парадную дверь, наверное, впервые с сороковых годов. Его встречает миловидная девушка с планшетом и парой охранников позади себя. Охраны здесь было столько, будто были приглашены пять американских президентов, не самым популярных у народа и соседей… усмехнувшись, подумал Барнс.       — Добрый вечер! — проговаривает девушка. Ее черное платье плотно обтягивает фигуру, закрывая плечи и колени, даже кисти рук. Но вот острый овал тонкого выреза опускается так низко, что хочешь не хочешь, да опустишь глаза. — Ваше имя, пожалуйста, — перехватив его взгляд, она широко улыбается, чуть сужая серые глаза и приподнимая тонкую бровь. Барнс усмехнулся уголком губ, придержав зрительный контакт. Заметив, как эмоции в ее глазах быстро сменились. От дразнящей дерзости не осталось и следа, только взгляд, коим был обласкан сержант Барнс, давным-давно.       — Я сопровождаю свою подругу, — уверенно проговорил Джеймс, протягивая девушке аккуратно сложенный пригласительный билет. Эльзе наверняка было достаточно назвать свою фамилию, поэтому об оставленном на столе приглашении, она и не вспомнила. Но там значилось «плюс один», а потому Джеймс решил ничего не выдумывать, ища другой способ попасть на этот вечер, а просто, ради разнообразия, войти в дверь. Бросив взгляд на бумагу, девушка собирается что-то сказать, но Джеймс опережает ее. — Канвальд, — говорит он, снисходительно улыбаясь. — Макс Канвальд. — девушка делает пометку на экране планшета, вписывая имя этого «плюс один».       — Ваша подруга вас ожидает в зале оперы, — вновь улыбаясь, почти мурлычет девушка. — Ваши места в секторе С, двадцать четыре и двадцать пять. Выступление госпожи Бергер вот-вот начнется. Приятного вечера, герр Канвальд. — Джеймс благодарно кивнул, не забыв наградить девушку долгим взглядом, по шкале «горячести» где-то на семь из десяти. Ведь она, перехватив его взгляд, даже обернулась, глядя в серые глаза до тех пор, пока Барнс не отвернулся. Ему вдруг захотелось рассмеяться. Может, время и изменилось, но женщины — нет, понимает он. Жаль, что Эльзу это не берет. Хотя… он ведь даже не пробовал, может, стоило бы? Барнс тут же избавляется от этой мысли. Ее брат час назад буквально и весьма убедительно просил Джеймса не приближаться к ней. А с другой стороны…       — Иди-ка ты на хрен, Земо, — едва пошевелив губами, произнес Джеймс и усмехнулся. Он перехватывает скан виски с подноса официанта и сделав глоток, осматривается. Это скорее привычка, чем необходимость. Зал вокруг него стремительно пустеет, а конферансье в ярком, будто парадном красном мундире настойчиво приглашает войти в зал.       Пройдя через красный бархат портьер, Джеймс оказывается в высоком зале. Под ногами начищенный до блеска паркет сменяется багровым ковром. Почти в тон ему и обивка кресел. Потолки украшены старинными росписями с парящими ангелами, полуголыми святыми и ветвями деревьев. Тяжелая лепнина с замысловатым рисунком украшает углы потолка. А огромная люстра сверкает кристаллами и золоченым каркасом. Красиво, действительно красиво, понимает Барнс. Он и не был в таких местах никогда. Даже будучи Зимним Солдатом. Хотя Барнсу казалось, что этот парень везде успевал побывать. Опустив глаза чуть ниже, Джеймс замечает пустующие ложи. И тут же понимает, все эти люди и так были «особенными» гостями. Видимо, организаторы посчитали, что нет никакой надобности выделять кого-то из них. Отыскав взглядом, тот самый сектор «С», почти что в самом центре зала, Барнс поднимается на пару ступень выше, и находит Эльзу. Камни, вышитые узором на ее молочном платье, сверкают в таком свете, и это не остается без внимания. Пожилая дама, сидящая от Эльзы через одно место, чуть наклоняется, улыбаясь и кивая на ее платье. Эльза улыбается в ответ. Комплимент и ответный комплимент… обычная человеческая вежливость, понимает Джеймс. Он и сам хотел сказать ей о том, как ей идет это платье и какая она красивая. Едва она успела спуститься с лестницы. Ну, как спуститься… Барнс усмехнулся, вспоминая, как Эльза чуть не скатилась с нее, а потом выровнялась с абсолютно невозмутимым видом.       Она и правда была красивой. Жаль только, что Сэм это заметил, сказав вслух, а не Джеймс, которому стоило это сделать. Светлые волосы были собраны в высокую прическу. На светлой коже лица алым цветом цвели пухлые губы. Чуть подведенные голубые глаза и чуть затемненные дуги бровей. В ушах тяжелые серьги, сверкающие почти так же, как камни на ее платье. Ничего лишнего, но в этом была какая-то особая красота. Джеймс перебирает в пальцах пригласительный, уже собираясь пройти и сесть рядом, но отчего-то передумывает.       Во внезапно опустившейся полутьме Джеймс теряет ее из виду. Обстановка заставляет отступить к стене и настороженно оглядеться. Он в очередной раз одергивает себя, напоминая, что это лишь прием. Не операция, не задание, и полумрак здесь лишь часть представления и угрозы не несет. Когда свет зажегся на сцене, озаряя часть зала, Джеймс бросил взгляд на Эльзу, убеждаясь, что она там же, где и была. Max Richter — Sarajevo       Из оркестровой ямы полилась музыка, постепенно нарастая от самой тихой ноты к той, которая заставляла внутренности вибрировать. Когда в луче света появилась женщина, очевидно, та самая дива, смолкли все, даже самые тихие, разговоры. Джеймсу даже показалось, что гости дышать перестали. Ей было не меньше пятидесяти. Светлые волосы, забранные в высокую, сценическую прическу, поблескивали седыми нитями.       Красное летящее платье на ней из сотни слоев прозрачного шелка чуть колыхалось. В ярком свете, направленном на нее, и от бледности ее кожи платье казалось кровавым пятном, вызывая не самые лучшие воспоминания. Как и пронзительный взгляд ярко-голубых глаз. Барнс вдруг понял, что говорить с ней лично не захотел бы никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже находясь на приличном расстоянии от дивы и точно зная, что во тьме зала она не смогла бы рассмотреть ни одного лица. Когда ее глаза устремляются к пустоте, где стоял он, Джеймс чувствует нервный озноб, холодящий спину. Будто она смотрела прямо на него.       Когда женщина запела, Барнс почувствовал, как перехватило дыхание. Все внутри сжалось в тугой узел и болезненно задавило сердце. В ее пении не было слов, они были ни к чему. Ее голос сливался с музыкой, будоража самые страшные воспоминания, раздирая еще не зажившие раны. Он внезапно испытал все то, что тяготило его долгие месяцы, разом, в одной нескончаемой минуте. Всю боль, что жила в нем, он ощутил в ее голосе. И вдруг понял, о чем говорила Эльза. Этот голос и впрямь был магическим. Чарующий и волнительный он пробирался в самые дальние, самые потаенные уголки души.       Джеймс поднял глаза от сцены, мгновенно отыскав ее лицо. В полутьме, на которую она так рассчитывала, там, где никто не рассмотрит, он видит на ее лице то же, что переживал сейчас сам. Ее брови чуть приподняты у переносицы, челюсти плотно сжаты. С чуть приоткрытых губ срывается судорожный вздох. А глаза блестят влагой. Она быстро смахивает одинокую слезу, сорвавшуюся с ее ресницы, и как завороженная смотрит перед собой. Джеймс вдруг ясно представляет, что вспоминает она. Все то, о чем говорила Гельмуту. Разрушенный дом, тела родных, те дни, что она провела в тюрьме. Тот ужас, что испытала за пару лет, от падения Заковии до щелчка, когда рассыпалась, так же как остальные. Как и он. Думая обо всем этом, о той боли, что жила в ней. О той боли, что он видел в ее глазах сейчас, становилось еще хуже. Почти нестерпимо. Он не мог объяснить это себе, но отчего-то она во всех его размышлениях казалась важнее. Важнее, чем его собственные воспоминания. Влюблен… все стучало в его висках. И Джеймс понимал, что это не так. Он любил ту девушку. Энди, что была с ним, в самый тяжелый момент, единственная, кого он хотел видеть тогда рядом. И несмотря ни на что, это желание никуда не делось. Оно было закопано глубоко внутри него, но все еще жило. Ее звали другим именем, ну и пускай. Она не сказала правды, ладно. Она сказала теперь! Какая разница?       Ее голос звучал в голове, затыкая другие, те, что твердили о вине. Те, что не давали дышать, не давали спать и жить. Она говорила Гельмуту, о том какой он хороший человек, а Джеймс понимал, что с ней поступил не слишком хорошо. И удивление, почти шок, на ее лице, которое он увидел, когда расправился с теми двумя, подкрепляли это мнение. Для него пойти за ней было очевидным решением, а вот она этого совсем не ожидала. И это «не ожидала», было слишком натуральным для той, «которая знает и пользуется».       Джеймс облокотился на стену, упираясь в нее затылком, не отрывая глаз от девушки. «Да, Рейнер сейчас пришлась бы кстати!» с усмешкой подумал он, едва не потянувшись к сотовому. Кажется, ему одному с этим точно не разобраться. Барнс переводит взгляд к сцене, позволяя голосу Заковианской Дивы отогнать все мысли. Кроме, разве что, одной. Так странно, что что-то подобное могло его увлечь. Опера. «Надо же!» с усмешкой подумал Джеймс. Опера, лепнины и картины, мысли о «красоте», женщина… Что дальше, Бак? Модная стрижка, в гардеробе что-то, кроме черного, и абонемент в качалку?

***

      Он наблюдает за ней, стараясь держаться подальше. И пускай уже понимает, что самое время подойти, все еще не решил, что скажет. Джеймс чувствует себя юнцом, млеющим от девчонки, которая улыбнулась. И наверное, он бы нашел хоть какое, мало-мальски, внятное оправдание, если бы каждый раз не спотыкался о свой возраст. И даже простая математика, с вычетом семидесяти лет, когда ему было уж явно не до чувств, все равно не спасала. Ему, по человеческим меркам, должно было быть около тридцати. А это уже достаточно зрелый возраст.       Эльза проходится по залу, сжимая в тонких пальцах бокал шампанского. О чем-то говорит с другими гостями, которые, объединившись в небольшие группки, рассредоточились по залу. Она говорит то с одними, то с другими. Улыбается, кивает, снова улыбается. Ее спина пряма, а плечи расправлены, подбородок чуть вздернут. По залу она будто не идет, а медленно плывет, плавно перебирая ногами, под подолом платья, заканчивающегося чуть ниже колена. Джеймс скользит взглядом по ее фигуре, понимая, что никого другого и не замечает. Платье молочного цвета подчеркивает каждый изгиб ее тела. Округлые бедра, талию, полную грудь. Овальный вырез, под самым горлом, так что ткань закрывает грудь, а длинные широкие рукава, тонкие руки. Джеймс замечает глубокие прорези в них, когда она вытягивает руку, беря бокал с шампанским. Мужчина сглатывает и делает большой глоток виски, а в голове все крутятся недавние воспоминания из самолета. Те, в которых он уже прикасался и к ее бедрам, и к шее, и к талии, и груди. Те, в которых целовал ее, и был внутри нее, пускай даже не так, как ему бы хотелось. Хорошо, что он ушел, понимает Барнс. Не сделал бы этого, решиться подойти к ней сейчас было бы еще труднее. Она злится, это было очевидно. И у нее было достаточно причин для этого. Lawless — Dear God       Эльза оставляет гостей. Незаметно и осторожно она отступает к распахнутым высоким дверям галереи. Застывает на пороге, будто не решаясь войти. Одним глотком осушает бокал и оставив его, на ближайшем столике, неторопливо проходит по залу. В пустоте стен стук ее каблуков отдается грохотом набата. У дальней стены, прямо напротив холста, исписанным страшными изображениями, она опускается на край дивана. Он больше походил на скамью, обитую тканью. Жесткий и узкий. Эльза смотрит перед собой, вглубь черноты изображения, всматриваясь в образы. Огненный дождь, страх на лицах, и ужас в глазах. Они были настолько реальными, что Эльзе вдруг показалось, будто она слышит крики и плачь.       — Хаос, — заговаривает мужчина, сидящий с другого края. Он неотрывно глядел туда же. Черный пиджак на худощавом теле, казался снятым с чужого плеча. — Бесконечность, стремящаяся к хаосу… разрушение и смерть. И рождение новой жизни, пред гибелью старой. Будто все наше существование, на одном полотне. — Эльза замечает проблеск зеленого цвета, у самого края холста, понимая, о чем он. Масло, смешанное в грязь и льющуюся кровь, и стремящуюся пробиться сквозь них молодую поросль папоротника. Мертвые вороны, и выглядывающие из гнезда мелкие клювы. Мертвецы, и женщина, что качала колыбель. Ее профиль был бледным, но спокойным, будто она абсолютно не замечала, что происходит вокруг, поглощенная своим дитя.       — Слишком очевидные метафоры, — пожимая плечами, проговаривает девушка.       — Современное искусство, — пожимая плечами в ответ, говорит мужчина. — Это, наверное, лучшая работа, которую я видел от нового мастера. Радует, что не белый холст, с двумя плевками и тремя станицами того, что хотел сказать автор, — с усмешкой добавляет он. Эльза коротко смеется, кивая, абсолютно соглашаясь с этим утверждением. Такая работа и впрямь была редкостью, среди «новых».       — Ты выглядишь великолепно, — немного помолчав, проговаривает он. Эльза улыбается краем губ и кивает.       — Спасибо, — говорит девушка. — И спасибо, что пригласил, — добавляет она. Неудобно заерзав на месте, она пытается устроиться, на жестком диване. — Я тысячу лет не слышала, как она поет. Это было прекрасно… — едва слышно добавляет Эльза.       — Не за что, — почти небрежно бросает он, мотнув головой, отчего светлые волосы, зачесанные назад, качнулись. Краем глаза Эльза замечает, как он кривится, проходясь по ним рукой и укладывая назад. Ей хочется засмеяться. Наверняка подобные прически его раздражают. Сколько она его помнила, он был поклонником невероятного бардака на голове. За что часто становился жертвой шуточек пижона Гельмута. — Я знал, что ты придешь. Когда узнал, что ты летишь сюда, предложил разбавить скучный вечер. Как-то же мне нужно было заманить тебя, Эльса. — собственное имя произнесенное на заковианский манер, непривычно режет слух. Отдается странным сгустком боли, стающим поперек горла. Девушка поворачивает к нему голову, рассматривая задумчивый профиль. — А Дива все еще рада услужить нам. Что редкость сейчас. И определенно радует… Я слышал о Гельмуте. Он с тобой? — он поворачивает голову, внимательно всматриваясь в голубые глаза. Эльза едва заметно кивает, заставляя мужчину кивнуть каким-то своим мыслям. — И какой он теперь? — устремляя взгляд зелено-карих глаз к картине, спрашивает мужчина. Эльза слышит волнение в его голосе, и даже маска сдержанности неспособна скрыть его.       — Такой же, — отвечает она, едва заметно улыбнувшись. — Только, кажется, стал заносчивей. И иногда болтает сам с собой, — слова девушки заставляют его улыбнуться.       — Догадываюсь, почему он здесь, но не могу вмешаться… Мы не можем… Ты понимаешь? — Эльза кивает.       — Я и не просила…       — Тебе и не нужно было, — он опускает глаза к своим, сцепленным в замок, пальцам. Перебирает ими, и на его лице девушка успевает уловить тень стыда и вины. Она отворачивается, едва не закатив глаза. «Еще бокал не помешал бы», думает она. — Ты слышала о Сынах Заковии? — спрашивает он, и ее сердце падает куда-то вниз, будто в пропасть. Эльза напряженно сглатывает, поджимая губы. — Заткнись! Она должна знать! — шипит он, заставляя ее удивленно вскинуть брови. Эльзе уже хочется пошутить о том, что не один Гельмут съехал окончательно! Но она понимает, что скорей всего, в его ухе наушник. А потому, понимает, что их здесь всегда было трое. — Они становятся сильнее и пользуясь всеобщей истерией, от этих детишек, укрепляются. Мы делаем все что можем, но… пожалуйста, побереги себя, Эльза! Я знаю, это коснется тебя… — Эльза фыркнула, сложив руки на груди.       — Они назвались именами героев нашей страны, и собираются истоптать это имя в грязи, а ты беспокоишься обо мне? — зашипела она в ответ. Хотелось сказать это громко, но она помнила о прекрасном эхе в этом помещении и гостях, в десятке футах от них. Вряд ли они вообще должны были обратить на себя хоть какое-то внимание. Он внимательно всматривается в ее лицо, и шумно выдохнув, говорит.       — Вернись домой! Эльза, пожалуйста. — Она молчит, только смотрит в его глаза, а затем, усмехнувшись, качает головой.       — У меня нет дома…       — Это не так! Ты знаешь, что это не так, — настаивает он. — И не только Гельмут твоя семья! — он протягивает руку, легко сжимая ее ладонь. — Ты не одна во всем мире, Эльза.       — Заковия была нашим домом, — сжимая его руку в ответ, проговаривает девушка. Она опускает глаза, рассматривая длинные мужские пальцы и громоздкий перстень на одном из них. — Нови Гард был нашим домом. И от него ничего не осталось. От нашего народа ничего не осталось. От нас… — она замолкает, поднимая глаза, но сталкивается лишь с прежней решимостью. И сама уже начинает сомневаться в своих убеждениях.       — Заковия жива, пока живы мы! — вкрадчиво проговаривает он. — Пока жив наш язык. Пока жива память о героях Заковии. Пока Дива поет свою песню. А Ванда Максимофф бросается во врагов красным светом! — он усмехнулся. — Заковия как страна, Эльза, лишь точка на карте. Наш дом там, где наша семья. Те, кого мы любим… Мы должны лишь помнить, откуда мы родом! И не забывать тех, от кого мы пошли. А где нам жить, не имеет значения. Мы всегда будем заковианцами, даже если переселимся на Луну! — она внимательно слушает, пропуская через себя каждое его слово. Хочется обнять его. Безумно. Просто бросится на шею, и крепко прижать к себе. Сколько они не виделись? Сколько не говорили?       — Как же мне тебя не хватало, — почти неслышно произносит Эльза. Он улыбается краем губ и кивает, давая понять, что это взаимно. Он отстраняется, принимая прежнее положение, и откидывается на спинку дивана. Чувствует, как она собирается уйти, уже перемещаясь к краю дивана, чтобы стать на ноги.       — Что прикажешь делать с твоей свитой? — спрашивает мужчина, возвращая голосу прежний спокойный и безучастный тон. — Мужчина, что ходит за тобой, он друг или враг? — Эльза хмурится, пытаясь отследить момент, когда упустила слежку.       — Какой мужчина? — спрашивает она, хотя уже и сама понимает кто это. Но тут же отгоняет эту мысль. Он бы не стал ходить за ней, зачем? А вот какой-нибудь приспешник Карли — стал бы. Вряд ли идея убить ее, в голове Моргентау куда-то делась.       — Шатен, короткая стрижка, — пожимая плечами, начинает перечислять он. — Серые глаза. Высокий. Черный смокинг. — он тихо смеется, вызывая очередной приступ недоумения. — Вольфганг говорит — «Красавчик».       — Вольфганг? — это имя сбило с нее тяжесть мыслей. Эльза широко улыбнулась, почувствовав, как сердце забилось быстрее. — Он здесь? — мужчина кивнул, и снова улыбнулся.       — Ты подросла, малышка Эли-лей, — проговорил он, но Эльза понимает, что слова принадлежали другому. Вот кто был в его наушнике! Он был здесь, все это время, и слышал весь разговор. Он был ближе, чем все эти годы. — И никто не скажет тебе, но ты похожа на бабушку. Такая же красавица…       — Я скучала, Вольфганг…       — Я тоже. Так что насчет твоего друга? Я знаю это лицо, это лицо Зимнего Солдата. Он пришел с тобой, или за тобой? — мужчина внимательно всматривается в ее лицо, и уже от себя добавляет — Просто если он за нами, то я отошлю охрану. Все знают, от него живым не уйти, так зачем другим умирать за меня?       — А если за мной? — усмехается Эльза. Он одаривает ее серьезным взглядом, и говорит.       — То я сделаю все, чтобы защитить тебя. Ну, хотя бы умру, зная, что пытался, — с усмешкой добавляет мужчина.       — Он больше не Зимний Солдат, — ее губы трогает улыбка, и это вызывает странную подозрительность на лице мужчины. — Его зовут Джеймс. И сегодня он уже спас мою жизнь, так что вряд ли он здесь затем, чтобы навредить. — мужчина утвердительно кивает, давая понять, что ответ принят.       — Вольфганг говорит, что ему понравилась наша музыка… — не без улыбки замечает он.       — И? — слыша на законченность в его словах, тянет Эльза. Мужчина закатывает глаза, прицокивая языком. Но все же договаривает.       — И что ему стоит поменьше пялиться на тебя. Это не мои слова, но сказано угрожающе… — поднимая руки, быстро проговаривает он. Эльза тихо смеется. Тишина, разбавляемая лишь звуками из большого зала, вновь наполняет пространство вокруг. Эльза понимает, что пора уходить, как бы ни хотелось, остаться еще ненадолго. Она поднимается, расправляя платье, и медленно шагает к двери, слыша напоследок лишь короткое.       — Бабушка очень скучает по тебе… — она останавливается на мгновение, сбиваясь с шага. Подавив в себе желание обернуться, Эльза идет дальше. Останавливается в дверях, окидывая взглядом зал, и широкие лестницы ведущие наверх. Дива говорит с мэром, и его мелкой стайкой политических пираний. Поймав ее взгляд, Эльза низко склоняет голову, а подняв ее, замечает улыбку, на светлом лице женщины, и легкий, едва заметный кивок. Ей бы очень хотелось поблагодарить лично, но девушка понимает, что даже подойти сейчас не может.       Она цепляется взглядом за светлую макушку мужчины, стоящего далеко, у перил, на площадке второго этажа. Он стоял вполоборота, о чем-то разговаривая с девушкой, лицо которой, было смутно знакомо Эльзе. Она замечает на нем гладкий черный пиджак и край белого платка, торчащего в нагрудном кармане. Чувство сожаления охватывает ее молниеносно, заставляя дыхание сбиться. Это место было полным людей, которых она знала. Тех, кого помнила из детства. Политики, что были гостями в их доме. Представители «заковианской интеллигенции», что сбежали сюда, и остались, принимая Латверию за свою новую родину. Семья… от которой она ушла. Которую оставила. Гельмут всегда был роднее всех, любимей всех, и важнее. Гельмут был центром мироздания. Сколько она себя помнила. «Одна во всем мире», он будто прочитал ее мысли, говоря их вслух. Так она и думала, пока сидела на полу камеры, в которую ее бросили, после того, что натворил ее брат. Одна во всем мире… и никто не пришел за ней. Мартин не пришел… Его она ждала больше всего. И до последнего верила, что он придет за ней, спасет. Даже спустя столько лет, даже когда сама, казалось, давно отпустила его, все равно верила в это. Эльза знала, что ему это по силу. Она знала, что Мартин смог бы сделать это. Ворваться в тюрьму, взрывая стены и круша все на своем пути. Как герой Голливудского фильма. Отыскать ее камеру, отпереть дверь, сказать что-нибудь, что было в стиле Мартина. А после забрать оттуда. Каждый шорох за толстой дверью камеры, отдавался надеждой в ее сердце. И когда «шорох» затихал, надежду сменяло горькое разочарование. Он не пришел. Потому что она не была столь важна, как ей бы хотелось. Потому что все его слова — ложь. Потому что, видимо, посчитал, что Эльза такого геройства не достойна…       Мысли от Мартина устремились туда же, куда и все последние дни. К Джеймсу… Она всматривалась в лица, но его так и не отыскала. «Зачем он пришел сюда?». Кажется, она совсем не способна его понимать, с усмешкой осознает Эльза, направляясь к выходу. Он протягивал руку, и тут же сыпал обидными словами. Он спасал ее от пуль в Мадрипуре. Пошел за ней в лагере, чтобы защитить… Присматривал. Убил тех солдат, что должны были убить ее, чтобы защитить! Это было то, чего она ждала от Мартина, который клялся в любви, но никак не от человека, который считал ее предательницей и лгуньей. А он именно так и считал, и так и думал! И все равно защищал ее, а потом оттолкнул. В общем-то, поступил как Джеймс…