Записки почтальона

— Как к тебе обращаться, приятель? — спросил я смотрителя. — Филатыч я. И работа моя незавидная — принимай да отправляй приезжих, которых сейчас вообще мало в наш город едет. — А мне предстоит отправить, слышь-ко, шестьсот тысяч писем! Тоже утомительно. И скучно. — А ты, дружище, не думай скучать. Знай себе: работай да работай. Я же как-то работаю! …Так мы дошли до двора, огороженного железным решётчатым забором, на котором было выгравировано: «ШКОЛА» — Пойдём, купим чего-нибудь на ужин, — предложил Филатыч и повёл меня на школьный двор. — Купить продукты? В школе? — удивился я. — Или ты надпись не смог прочесть? — Да нет тут давно никакой школы, — сказал Филатыч, роясь в ящиках с рыбой, стоящих на снегу. — Тут просто продают рыбу. Ну до чего ужасный город мне достался — уже в школе рыбой торгуют! Мне и так одной рыбы на сегодня достаточно… Весь двор был уставлен ящиками и ларьками с тайменями, селёдками, пескарями, форелью. Серебристые рыбьи глазки подозрительно глядели на меня, я сморщил нос и пнул ногой один ящик. — Эй, Филатыч, да она, никак, протухла! Зачем мы вообще ходим-бродим возле этой школы, если не находим ничего полезного?.. Я бы проворчал ещё что-нибудь, но в этот момент взглянул в окно школы и заметил прелестной красоты девушку, трудившуюся над большой форелью. — А кто эта таинственная красотка? — сам не зная, почему, спросил я у Филатыча. — Она? Да она нищая, — безразлично ответил смотритель. — Денег не имеет, вот и зарабатывает на рыбной продаже. Толкуют, что зарабатывает она на то, чтобы уехать из этого холодного и жестокого места. Я видел, как красавица, будто отчаявшись, отбросила в сторону рыбью голову, откинула назад свои длинные золотистые волосы и села на лавку, задумавшись о чём-то горьком. В её карих глазах было что-то тоскливое и беззащитное, как у Золушки. Я сразу как-то проникся к этой девушке жалостью и захотел во что бы то ни стало помочь ей. Взойдя на крыльцо, я уже хотел отворить дверь, но Филатыч схватил меня за руку: — Не надо! Она дикая, лучше не общайся с ней! — Но… — В самом деле, что тебе делать у неё? Вон, уже солнце садится… Лучше я покажу тебе, где находится почта. Я вздохнул и, ещё раз оглянувшись на школу, последовал за Филатычем. Он привёл меня… к покосившейся полуразрушенной избёнке, на которой была потемневшая надпись «Почта» — Ну, ваше сиятельство, пришли: дом, милый дом. Дверь со скрипом отворилась, и моему взору предстала холодная, грязная комната с железной печью в углу и письменным столом. Это был даже не стол, а старая дверь, положенная на два больших ящика, а полки, что были возле стола, представляли из себя насесты… с взаправдашними курицами. — Почему мы в курятнике?.. — срывающимся от растерянности голосом произнёс я. — Ты куда меня завёл? — Как — куда? На почту! Или ты надпись не смог прочесть? — усмехнулся Филатыч. — Была раньше почта, но когда, по военным причинам, всех почтальонов повывели, её превратили в курятник. А чем тебе такое жильё не нравится? Даже естественное освещение есть. Он указал на огромные щели в потолке; там не доставало досок, и через зиявшие дыры на пол падал свет и холодный снег. — А ещё — свежий воздух, и за дровами ходить не надо, — заключил Филатыч, показав на поленницу дров у печи и вышел за дверь. Мне было просто немыслимо оставаться в этом грязном и холодном сарае, и я кинулся за уходящим смотрителем. — Стой! Это что ж получается?! Я должен был тащиться в такую даль, чтобы любоваться на это уродство?! Да мне сейчас просто необходимо в богатых апартаментах принять ванну, выпить чашечку кофе… Филатыч снова фыркнул — на этот раз уже от смеха: — Ишь ты, королевич какой! Принять ванну, выпить кофэ… Молчи уж! Ты теперь лишь жалкий, нищенствующий почтальон, твоя задача — разносить письма, а дом для тебя значения не имеет. — Как — не имеет?! — чуть не закричал я. — А если я… насмерть замёрзну? — Жить захочешь — сумеешь согреться, — сурово ответил Филатыч. — И теперь я просто не имею права называть тебя «ваше сиятельство». С этими словами он ушёл, а я остался в развалинах один на один с курицами. — Теперь я знаю, что такое холодный приём! — обиженно сказал я одной из них. Мой приезд в Крайнесеверный принёс мне лишь разочарование. Я не знал, как мне жить в этом огромном страшном городище. Я не знал, что нужно сделать, чтоб меня полюбили. Хоть бы кто-нибудь в этом невыносимом месте услышал, понял меня…       И вдруг я вспомнил: девушка, бедная торговка рыбой! Причём у неё такое же желание, как и у меня — поскорее убраться из Крайнесеверного. И если ей нужны деньги для этого, то я могу ей помочь. Я выбежал к своей повозке и стал рыться в ящике, где хранилась оставшаяся еда. Наконец, из всей провизии я присмотрел копчёного окорока, за которого денег можно было выручить больше, чем за рыбу, и направился к бывшей школе. Я взошёл на крыльцо и постучал в дверь, даже не задумываясь о том, что скажу ей. Мне сразу послышался её голос: — Стойте у прилавка! Я сейчас! Когда я вошёл в класс, моему взору предстала отвратительная картина: на партах, на полу и на полках валялась потрошённая рыба, и целые её гирлянды были привязаны под потолком. Смрад от неё такой, что я даже кашлянул — не слишком ли много рыбы за один день? — О, наконец-то к нам почтальона прислали, — томным голосом проговорила девушка, разрезая форель на части, — а то я уж думала, этот город совсем дикий. — Сперва позвольте представиться — Алекс Ларин, поневоле выполняющий почтовые обязанности. А вас как звать? — А так ли это обязательно тебе знать? — недовольно спросила она. — Ну всё-таки! — В таком случае, я Альва, а ты в данный момент покупатель. Ну, будешь рыбу покупать, или глупые вопросы задавать? — Альва?! — рассмеялся я. — Что ещё за собачья кличка! — Во-первых, собачья кличка звучит как «Альфа», — девушка вышла из-за прилавка, грозно глядя на меня. — а во-вторых, если ты пришёл надо мной… Но я поспешно протянул ей окорок; Альва повертела его в руках и снова задала вопрос: — И зачем это? — Я узнал, что ты собираешься уехать из Крайнесеверного, и решил помочь тебе. Эту сырую рыбу уж и не покупает никто, а курицу купят непременно и заплатят за неё больше. Но Альва рассердилась: — Вот что: я была бы рада, если б ты хоть что-нибудь из рыбы у меня купил, тогда б у меня хотя бы пять копеек было. А продавать я смертельно устала! Да и как этому злому народу докажешь, что у меня продаётся одна-единственная курица?! Эта девица была совсем не то, что наши петербургские барышни — она представляла из себя суровую и упрямую натуру. — Знал бы, принёс деньги… — дрожа от непонятного страха, я отступил назад. — Так что же? — Но мне отец запретил держать их при себе. — Тогда брысь! — прошипела Альва и швырнула окорок в окошко. Я выскочил за дверь, не зная, что делать теперь. Помог, нечего сказать! Я побрёл к себе по утихшим и стемневшим улицам, едва различая дорогу, не то от сильного снега, не то от слёз, вдруг набежавших мне на глаза. Мне действительно было жаль Альву. Бедная, почти не имеющая никаких средств к существованию, девица тоскует в Крайнесеверном. И совсем никто её не жалеет… Как и меня.       Проходя длинную улицу, я заметил, как из одного двора мужик, похоже во время очередной драки, выкинул за ворота другого. Выгнанный грубо отряхнул свой помятый сюртук и ушёл, но на месте, где он только что стоял, что-то блеснуло. Я пошёл на этот блеск… и увидел пять рублей! Серебряная монетка, точно игривый светлый глазок, смотрела на меня отражающимся светом луны. Я в изумлении взял пять рублей и, всё ещё не веря в это чудо, понёсся обратно к Альве. Распахнув дверь, я лишь протянул руку вперёд. Альва взглянула и была очень удивлена. — Как? — она взяла монетку и впервые улыбнулась мне. — Как ты достал пять рублей? — Просто повезло. — честно признался я. — Ты просила — вот я и доставил. Почтальоны обязаны доставлять заказанные вещи. — О, Алекс, я и не думала, что ты — такой… Эта девушка Альва, которая десять минут назад казалась мне дикой, теперь глядела на меня с добротой и восхищением — она такая же, какой я представлял её до этого. — Надеюсь, этого тебе хватит, чтобы уехать, — сказал я. — Нет, чтобы уехать мне нужно больше, — смутилась Альва. — Но пять рублей — это и в самом деле много. Большое спасибо тебе. — Если нужно будет, я доставлю тебе что-нибудь ещё. — Что ж, тогда до завтра? — До завтра. …Снежинки носились по воздуху в какой-то бешеной пляске, будто тоже радовались. Я шагал к себе на почту, всей душой чувствуя, что приобрёл подругу, которая будет здесь мне единственным утешением. Если она, конечно, не уедет.