Записки почтальона

Деньки стояли по-весеннему погожие. Настал апрель-месяц, и снега на городских улицах почти не осталось. Да и в драконьем камне не осталось той магии, которая давала драконихе способность творить волшебные кубики, превращающиеся во что угодно. Мы с Сису сначала растерялись, но тут опять-таки нас эскимосы выручили: они ведь хотели наняться к Кузьме Кузьмичу как игрушечных дел мастера, и мы с радостью их приняли. Они умели чудесно строгать и красиво раскрашивать мелкие детали тонкими кисточками. Жители севера и Кузьма Кузьмич так интересно мастерили, что я, Альва и Сису присоединились к этому полезному делу. Игрушки у детей будут! Поначалу всё шло прекрасно, но потом Сису что-то стала лениться: я поручал ей покрасить деревянную лошадку, а она тайком бежала гулять в весенний лес, и игрушка оставалась недоделанной. Или я приказывал вырезать ей ножом из соснового полена солдатика, а она там резанëт, здесь кольнëт, глаза игрушке ковырнëт и сейчас же ускачет в город за покупками. — Ты должна работать, так же как и мы все, — укорял я её как-то вечером, когда вёл на почте подсчёт отправлений. — Ведь писем к тебе уже целых пятьсот тысяч. Осталось совсем немного — и ты можешь возвращаться домой. — Я вполне могла бы и сейчас вернуться! — недовольно рычала дракониха. — Сердца людей давно стали тёплыми, как и климат, кстати. — Нет, не спокойно ещё в городе — не дремлют его злые главари. Да и мне с тобой расставаться жалко. И Альве жалко, и Инире… Всё любят тебя. Побудь ещё, и поработай для городских детей, чтобы уж точно заслужить нашу любовь. Сису над чем-то задумалась: — Работать… Ясно! И занялась мастерством игрушек, как ни в чëм ни бывало. И не поймëшь, что у неё в мыслях делается. Впрочем, и со мной в последнее время творится что-то нехорошее. Порой странный болезненный жар сковывает меня и не спадает долго. Я кашлял глухо и часто, хватаясь за грудь, стал бледнее, чем обычно, по словам друзей. Однако на всю эту хворь я старался не обращать внимания, а готовился пойти к Альве, чтобы показать ей игрушки собственного творения. И когда это утро настало, я сунул в сумку заводную обезьянку, механическую балерину и коня на колёсиках, и направился по улицам к школе. Улицы, однако ж, были почему-то заполнены толпами людей, которые кричали громко и гневно — по-видимому, протестовали. Мне захотелось узнать, кому протестует народ, и я протиснулся в толпу, отчего оказался зажатым меж двух баб, и закашлялся. Как ни был ограничен мой обзор, всё же я смог разглядеть Акселя Рыжего, что стоял на возвышении у колокола и кричал так, что по всей площади слышно: — Все верные нам, Рыжим, держите шаг! Ведь не дремлет наш Чёрный враг! Проследуем же от площади до самого берега морского, чтоб видели нас враги, чтоб попомнили они о том, что не сдаëтся славный род Рыжих! Вряд ли люди, не принадлежащие к Рыжим, приняли бы участие в этом параде. Мне же было совсем не до того. Мне бы только к школе прорваться, чтобы Альву увидеть! Но народ вдруг всей толпой развернулся и пошëл далеко к берегу Северного моря, увлекая за собой меня. Я отчаянно старался прорваться назад, но довольно скоро понял, что одному двигаться сквозь чинно идущую толпу невозможно. И мне волей-неволей пришлось поддаться этому людскому течению. Несмотря на плотную вместимость, холод сегодня пробирал совсем не по-весеннему. Своим ледяным дыханием, он, казалось, царапал мне грудь, вызывая глухой кашель. А Аксель где-то впереди ещё и покрикивает: — Кто шагает дружно в ряд? Непобедимый наш отряд! А почему молчим? Что за недовольные рожи у вас?! Ну-ка, песню за-пе-вай! Если кто-то и запел какую-нибудь маршевую или боевую, то, наверное, только представители Рыжего клана. Простые горожане пели хриплыми, ворчливыми, простуженными голосами, с неохотой, по нужде. Да и вовсе не пение у них выходило, а крик, слабый и отчаянный крик измученных душ… Неожиданно среди невольно шагающих, в стороне, я заметил Альву! Она так же покорно шагала вперёд, не замечая, куда и зачем движется. Словно почувствовав мой взгляд, она оглянулась на меня, не сказала ни слова, но грустные глаза красноречиво поведали всё. А голоса людей в толпе звучали, точно тихий гром, который вскоре наверняка разразится яростной грозой: — Вот узурпаторы! — Вечные настороженность и дрязги — какая ж это жизнь?! — Изверги! Клянусь, мы однажды доберëмся до вас! Когда «парад» наконец дошёл до берега, одни из простых разразились бранью, другие слезами, а я поскорее разыскал Альву, и уже потянулся в сумку за игрушками, как вдруг мы увидели Сису в человеческом обличии, размахивающую рыжей рогожей как флагом. — Сису! — впервые за долгие часы сорвалось с моих губ. — Ты почему здесь?! Почему не в мастерской? — А вам не всё равно, где мне работать? — простодушно удивилась она. — Я сделала вид, что участвую в параде Рыжих, а значит, никаких подозрений у них не вызову. Вот и работа! С пользой, между прочим. Альву тяжело вздохнула: — Ты не понимаешь, что мы, почтовые работники… — не договорила и махнула рукой. А я игрушки так и не показал. Просто не смог донести их целыми — они испортились из-за давки. Этим вечером я заставил Сису в мастерской красить заводную карусель. Но было ясно, что дракониха и в этот раз трудится безо всякого удовольствия. Мне опять нездоровилось, и я поспешил уйти домой, но, прежде чем я покинул жилище бывшего отшельника, Сису снова о чём-то задумалась и осторожно спросила: — А если я… ну, вдруг заболею, мне не надо будет работать со всеми? — Ну конечно, не надо! — бросил я, уставший от глупых вопросов. — Кому больная работница нужна? Сису, бросив работу, убежала к себе в иглу, а я, с трудом преодолевая кашель, дошёл до почты и поднялся на второй этаж — там находилась моя спальня. И хотя моя кровать была расшатана и стара, а в потолке зияли большие щели, через которые ко мне заглядывали вездесущие петух и курицы, всё же я сумел привыкнуть к такой нищенской обстановке. Да и не жил я почти на этой почте — я там только ночевал и письма принимал, так что ремонтировать её было некому. Да и некогда — я работал в мастерской Кузьмы Кузьмича весь день, а вечером валился на постель и быстро засыпал. Но раньше я спал не раздеваясь, потому что было холодно, а теперь я мог снять шинель, чтобы понапрасну не мять её, ведь ночи стали теплее, и метели уже не случается. А утром дороги были просто залиты ручьями: началась сильная оттепель. Я пригласил Альву в лес, думая немного погулять, пока в мастерской ещё не собрались все. В лесу заливались птицы, шумели сверкающие воды, и даже распускались подснежники. Глядя на эту красоту, всю дышащую возрождением жизни, я уже не чувствовал своей болезни и шагал по лесу уверенно и смело, как здоровый человек. — Ах! — воскликнула Альва. — Кто бы мог подумать, что однажды на крайнем севере распустятся настоящие цветы! — Это сбывается предсказание Кузьмича, — сказал я. — Посмотрим, что делается на побережье Северного моря. Мы отправились к морю, но дорога была затянута льдом, который сковал ночной мороз. Однако Альва придумала нечто мудрое: она взяла палку и принялась разбивать ею ледяное наслоение. — И ты ломай. Чем скорее вскроется лёд, тем скорее наступит весна! — изрекла девушка. — А мы ей в этом поможем, — я тоже схватил палку и начал колотить по льду. Так мы продвинулись к морю, на котором уже был ледоход. Но что это?! Мы видим Сису, сидящую по шею в ледяной апрельской воде и облизывающую небольшую льдину. — Лёд тронулся, господа! — весело крикнула нам она. — Лёд тронулся! — Да это ты умом тронулась! — вскричал я в ужасе. — Ты же простудишься! — Вот и хорошо, — спокойно сказала дракониха и улеглась на огромную льдину. — А чего в этом хорошего-то? — поразилась Альва. — А чего плохого? — засмеялась Сису и зашлёпала по воде хвостом. — Лежишь себе дома и не работаешь, а все тебя жалеют, все о тебе заботятся… Тут я понял, к чему вчера клонила Сису. — Это я виноват! — прошептал я. — Я еë надоумил! Точнее, она первая спросила… Нарочно, чтобы бездельничать… — В любом случае, нужно её спасти! — решительно сказала Альва, сорвала замëрзшую кисть рябины и попробовала приманить ею дракониху. Та, увидев свежемороженную ягодную гроздь, вышла было на берег, но заметила, что я норовлю ухватить её за хвост, и сейчас же ускакала обратно в воду. Я в отчаянии смотрел на весело плавающую вокруг льдин дракониху: что, если она и вправду заболеет? Мы же не знаем, как лечить сиамских драконов! А вдруг… умрёт?! Тогда мы все будем страшно горевать, а главные наши враги так и не будут примирены её магией, и вражда может возобновиться… Нет, нет! Мы спасём её, спасём, не смотря на все её глупости! Мне в голову пришла безумная мысль, я объяснил её Альве: — Я знаю, как нам её вытащить! Мы подплывём к ней на льдинах и заарканим её, как оленя! — Ты что! — схватилась за голову девушка. — А если сами, чего доброго, в воду упадём? — Так мы же и так упадём, — пожал плечами я. — Другого выхода нет. С берега аркан на неё кидать — так она заметит. Она же на берег смотрит, за нами следит, а на воде нападения не ожидает. Альва покорно опустила голову — всё-таки согласилась. Я сбегал на почту и принёс оттуда аркан для ловли оленей. Сису дремала на льдине и ничего вокруг не замечала — отлично! Я и Альва вскочили на льдины и стали медленно подгребать к драконихе. Когда я подплыл к ней на значительно близкое расстояние, то уже она раскрыла глаза. Тут я быстро накинул ей аркан на шею и крикнул: — Альва, помогай тянуть! Но пока она подплывала ко мне, Сису отчаянно вырывалась, чем заставляла меня скользить по льдине: каждую секунду я готов был слететь в ледяные объятия воды. Тут подплыла Альва, и мы вместе изо всех сил потянули Сису к берегу. Я приговаривал: — Смирись, Сису! Ты рискуешь жизнью! Но тут дракониха, похоже, напуганная нашим нападением, истерически крикнула: — Пустите-е-е!! — и рванулась так, что мы оба скользнули в воду. У-у, что это был за момент! Мне показалось, что в меня вонзились тысячи ледяных иголочек! Альва завопила, верёвку выпустила, и сразу на берег. Вызванный насквозь леденящим холодом инстинкт тоже гнал меня на сушу, но мысль о том, что Сису не должна оставаться в воде, была сильнее. Я вцепился правой рукой в аркан крепко-накрепко, а левой стал править к берегу. Сису, подцепленная арканом, теперь сопротивлялась слабее, но всё бормотала, чтобы ей дали «ещё немного повеселиться». Я выскочил, наконец, из воды и втащил на берег дракониху — та была обижена на нас обоих, и уже не желала купаться. Но когда мы оказались на берегу, положение наше от этого нисколько не улучшилось: я дрожмя дрожал, а Альва так расчихалась, что у неё заслезились глаза. — Чхи, кажется, я… заболела! — со страхом прошептала она это безвыходное слово. — А я-то нет! — сердито сказала Сису. — Заметьте, я хотела заболеть — а у меня не вышло! Я совершенно здорова! Значит, и вы не должны! — Верно! Не должны! — воскликнул я. — Бежим на почту быстро, как только можем, и согреемся там! Мы втроём помчались из лесу в город, но Альва на бегу кашляла и жаловалась на вдруг наступивший жар, а я… Не знаю, что при кашле чувствовала Альва, а я чуть ли не падал от боли, сжимавшей мою грудь, и кашлял сильнее прежнего. Может, оттого, что задыхался от быстрого бега, а может, оттого, что… окончательно заболел из-за своей безрассудной смелости. Бежать я уже не мог, я шёл, шатаясь от слабости и изнемогая от жара. Сису не понимала наше состояние и злилась на нас: — Давайте скорее! Чего вы там плетётесь еле-еле?! — Душит кашель… — с трудом проговорила Альва, облокотясь на дерево. Я из последних сил успокаивал их: — Ничего, ничего… Сейчас придём домой, и всё будет… Очередной приступ кашля заставил меня умолкнуть. Я упал на колени и поднёс ко рту фуражку. На ней сейчас же выделились две большие тёмные кляксы… О-о, ёлки-палки! Отчего же они такие тёмные?!! От ужаса и слабости всё перед глазами закружилось и рухнуло во тьму. А потом… Потом была моя почта, курицы на насестах и шинель, что сушилась на вешалке. И Сису передо мной — теперь её морда была вытянута от испуга. — А где Альва? — первым делом спросил я, приподнимаясь в постели. — Не волнуйся, она уже у себя в школе,— голос драконихи дрожал: — Вы как-то нехорошо болеете… без удовольствия! — Никто не хочет болеть, — серьёзно сказал я и снова кашлянул. — Теперь ты видела, как это ужасно. Но не беспокойся, рано или поздно мы вылечимся. — Да… Я поняла всё! Мне стало так страшно, когда я увидела… вот это, — она показала мне мою фуражку, перепачканную… кровью. И я всё вспомнил. И тут же всё понял. Ведь если от кашля у тебя кровь — не жди ничего хорошего! — Слушай, Сису… — встревожился я. — Это… плохо! — Понимаю! — крикнула дракониха, даже не дослушав меня. — Сейчас постираю, и будет как новенькая! Она убежала. А ведь я совсем другое имел в виду! Плохо было то, что на этот раз я выкашливал кровь, а ведь до этого, если мне случалось простужаться, у меня такого не было вообще! Сейчас я сидел в кровати, тщательно укутанный одеялами, и уже чувствовал себя согревшимся… даже слишком. Приложил руку к своему лбу — он весь пылает. Ёлки-палки, боюсь, болезнь опасна! Одним лишь утешил я себя: — Кузьма Кузьмич предсказывал восхитительную погоду, и весеннее тепло меня вылечит. Утром я начал волноваться о многом. Кто же теперь будет принимать письма детей дракону? Кто же будет, наконец, игрушки развозить? Кузьмич, что-ли? Но мои волнения развеялись, когда прибежала Сису и всё рассказала: — Кузьмич и эскимосы уже знают, что вы с Альвой болеете, но продолжают делать игрушки. Ты их обязательно развезёшь, когда выздоровеешь! А уроки в школе сегодня, представляешь, проводила я! — Ты?! — Ну, в облике человека, конечно. И хотя Альва протестовала, я всё равно сумела детей кое-чему научить: писать сиамские иероглифы! Оказывается, быть учительницей — очень интересно! Завтра буду рассказывать ученикам историю возникновения сиамских драконов… А ты уже собираешься обедать? — Не могу — сил нет. Я ещё и не завтракал… — Тогда позавтракаем вместе, — с прежней весёлостью заявила дракониха, сбегала на первый этаж и принесла оттуда два куриных яйца. — Повезло нам, что у твоих куриц сегодня не пусто. Сейчас мы их на печке-то сварим, а потом обчистим… Как выяснилось, у Сису прекрасно получалось варить. Я съел яйцо и почувствовал, что слабость уходит. Потом пришёл Кузьмич и велел выпить мне горячее молоко, чтобы температура понизилась. Затем подал мне ещё одно лекарство — морковный сок с конопляным маслом. — Ты что, и правда думаешь, что я буду это пить? — с отвращением взглянул я на лечебный настой. — Не выпьешь — не вылечишься! — строго сказал Кузьма. — И игрушки детям уже больше не развезёшь. Пей, пожалуйста, это может помочь тебе. Я всё же выпил. Температура спала, и я стал спрашивать, как продвигается игрушечное дело в мастерской. — Да ничего, работа спорится, держимся. Наши эскимосы уже знают, что ты пока доставлять не можешь. Инира говорила, что скучает по тебе… Я с интересом выслушивал новости и сообщил, что мечтаю снова вернуться к почтовому труду. Вообще, мне хотелось не только поработать ещё немного — когда счёт письмам закончится, я непременно уеду в Санкт-Петербург. Хоть и придётся расстаться здесь со всеми друзьями, и в том числе с Альвой, но по своему городу — блестящему и величественному — я уже так соскучился! Однако на следующий день температура подскочила снова. «Не помогла настойка!» — с досадой думал я, кашляя в платок. И опять ко мне приходила Сису и рассказывала про то, чему она учила на уроке детей. Я спросил про здоровье Альвы, и дракониха сообщила, что ей уже лучше. Эта весть обрадовала меня, поэтому я проглотил лекарство Кузьмы уже без брезгливости.       На следующий день ко мне пожаловала выздоровевшая Альва. Она сказала, что у неё была обычная простуда, но она прошла, благодаря заботе нашей верной Сису. Я сразу стал рассказывать ей, что мне очень не хочется болеть, что Сису готовит мне еду, а Кузьма Кузьмич лечит какими-то непонятными лекарствами. Однако чуть ли не каждую минуту мою грудь терзала боль, я подносил к губам платок и с силой кашлял в него. — Ах, скорей бы выздороветь! — тоскливо вздыхал я. — Тогда я разнесу, всё, что нужно, и поеду в мой родной Петербург… Альва тоже вздохнула и взяла мою бледную руку в свои, закалённые солнцем и трудом руки. — Я бы поехала с тобой, — сказала она. — Поехала бы с удовольствием! Мы бы устроили праздничный бал в усадьбе твоего отца… Он ведь нам позволил бы? — Конечно, позволил бы. Он только кажется суровым, а на самом деле любит меня. И тебя бы тоже полюбил… Да, мне в последнее время стало жаль не только себя, но и других. Мне было даже совестно, что я тогда не ценил папину мудрость и уехал, даже не попрощавшись с ним. Почему мне вдруг так захотелось сказать ему «прости»? А потому что с каждым днём чувствовал, что лечение идёт неудачно. Я увядал, словно цветок на осенней пустоши, и к еде уже едва притрагивался. Один раз Сису пустила ко мне Иниру. Девочка на минуту смутилась моего угасающего вида, но потом улыбнулась: — Поправляйся, Алекс, ведь детям нужно доставлять игрушки. Но знаешь, что я придумала? Как только выздоровеешь, раздаешь их и нам — маленьким эскимосам. Мы будем очень рады этим диковинным подаркам! Что ж, хорошо придумала! Я по-прежнему лежу с высокой температурой, а она уже в будущее лестницу строит! — Боюсь, лечение предстоит серьёзное, — надменно сложив руки на груди, проговорил я. — Сначала подожди некоторое время, а потом уже меня используй. — тут я сказал сурово: — Знала бы ты, эскимоска, кто я такой на самом деле! — Знаю! — тут же кивнула Инира. — Ты наш почтальон! Сделав усилие я сел в постели и заявил прямо: — Перед тобой его сиятельство княжич Алексей Алексеевич Ларин! Девочка от смеха так и повалилась — странно, как моя важная речь могла рассмешить её?.. — Уморил! — сквозь смех сказала Инира. — Но его сиятельство, или не его, а доставить нам подарки ты всё-таки должен. Учти! Она помахала мне рукой и убежала, уверенная, что всё будет прекрасно. Разумеется, она не верила, что я гораздо выше, чем обычный почтальон! Да и выздоровею ли я вообще? Я всё же прощал себе эту частую раздражительность, проявляющуюся из-за болезни. Этим вечером мне было очень одиноко: лежу на своей жалкой постели один, в этих деревянных развалинах, называемых почтой, и гляжу лишь на куриц, изредка заходивших ко мне на второй этаж. Но тут, в самую одинокую минуту, ко мне пожаловал… станционный смотритель. — Здравствуйте, ваше сиятельство, — приветливо поклонился Филатыч. — Кузьма Кузмич сообщил мне о вашей болезни, и я решил, что нужно помочь. Он положил на тумбочку разрезанные лимоны. Подумать только: этот работник станции находит в себе учтивость обращаться ко мне, как к важному человеку, да ещё и прислал мне лекарство! — Очень неожиданно, — я даже несколько смутился такой чести. — А разве лимоны помогают? — От простуды — очень. Стоит только заварить с ними чай, и… — Нет, это точно не простуда… — с тоской заметил я. — Эта болезнь гораздо серьёзнее. Филатыч вздрогнул, увидев брошенный на стул окровавленный платок — похоже, он понял, что дело худо. — Ой-ой-ой, тут, похоже, поможет другое лекарство — из сосновых иголок. Но сейчас извольте выкушать чай с лимоном, он вам тоже будет полезен.                         * * * Моя рука уже еле водит по бумаге, глаза закрываются сами собой. Я смертельно устал, хоть и не бегал весь день по адресам — проклятая хворь вымотала меня. Однако я должен это дописать! Держу на коленях дневник и пишу; небо за окном синее, не чёрное как обычно — темнеть стало поздно. Петуха в моей комнате уже нету — его Сису продала на рынке, чтобы он не беспокоил меня по утрам своим надоедливым громким криком. Только одна курица сидит на насесте — остальные находятся на нижнем этаже. Сидит и смотрит на меня сердито, словно говорит: «Время позднее, иди спать!» Но я ещё не собираюсь, хоть и клонит в сон от усталости. А может, не от усталости, а от усилившегося жара? Да, чувствую, в эту ночь сон будет крепок. Хорошо было бы, если утром мне принесли такое лекарство, от которого я бы выздоровел! Но пока все снадобья тщетны. Обмакиваю перо в чернила, снова кашель… Нет, всё это не к добру! Надо бы попросить Альву послать телеграмму папе о моей болезни. Но что, если… если… Нет, об этом не то, что писать — даже говорить страшно! Не буду вообще думать о плохом. Буду надеяться, что верное средство найдётся, и я снова буду разносить письма и игрушки, а потом прибуду в Петербург… Ведь если надеяться и верить, то обязательно сбудется. Всё! Кончил!