Записки почтальона

В самый разгар весны Филатыч в очередной раз пришёл навестить меня, а на пороге Кузьма Кузьмич сообщил ему, опустив глаза: — Почтальон безнадёжен… Как это не ужасно… но это правда. Я чувствовал себя всё хуже и хуже: боль в груди словно когтями терзала меня изнутри. К тому же на первом этаже часто бывали мои друзья, и я улавливал каждое их слово. — Неужели он до сих пор не здоров? — с замиранием сердца спрашивала Альва Филатыча. — Ему хуже… — подавленно отвечал станционный смотритель. — Это какая-то страшная болезнь… Я даже не знаю, чем её лечить! Похоже, как княжичу ему не суждено выжить почтальоном на крайнем севере. А уж сколько счастья-то он нам дал, голубчик наш белый… Я слышал, что про меня говорят добрыми словами. Сису рассказывала, что эскимосы со светлой печалью меня вспоминают, как прекрасного преобразователя. Будто я уже…       Я и без того уже всё понимал. Я с ужасом осознал, что меня уже не вылечить. От этой жуткой заразы мог умереть каждый житель Петербурга, и вот она настигла и меня. Неужели я умру?! Неужели больше не буду работать, дружить, радоваться и печалиться?! Я ведь так нужен людям Крайнесеверного, и ещё нужнее своим друзьям! В полдень этого дня ко мне пришла Сису с лекарством из сосновых иголок и заявила, что мне это нужно немедленно выпить. — А оно поможет? — с отчаянной надеждой спросил я. — Должно помочь… — дрожащим голосом проговорила дракониха. Я с трудом проглотил сосновое лекарство и взглянул в окно, чтобы как-то отвлечься от прескверных мыслей. А за окном везде — во дворе почты и даже на городских улицах, — пробивается нежная зелёная травка. Деревья тоже начали зеленеть, и становиться более приветливыми, а птицы на ветках распевали на все голоса. Всё радуется, всё ликует, а я лежу в постели, кашляя каждую минуту, и вокруг меня — тоска да печаль… Сису смотрела на меня, смотрела, и вдруг как взвоет! — Ой, Алекс, это всё из-за меня! Если б я тогда в воду не полезла, тебе не пришлось бы меня спаса-а-ать!.. — Не думай об этом! — улыбнулся я. — Конечно, если бы не твой глупый поступок, я сейчас был бы здоров и доставлял бы игрушки детям. Но я вовсе не из-за тебя заболел. По словам Кузьмича, я подхватил эту хворь намного раньше. Не отчаивайся! Меня ведь пытаются вылечить — значит, я поправлюсь всё равно. — Правда? О-о, я верю в это! Сису ушла домой, надеящаяся на моё скорое выздоровление. Пускай она надеется… Не мог же я сказать этой доверчивой драконихе, что болезнь вполне может окончиться плохо! Несмотря на принятые лекарства, задыхаюсь от жара и кашля. Телеграмма папе уже отправлена, но на север путь не близкий. Что за ужасная болезнь! Что за мучение! На ужин я попросил у Филатыча один кусочек хлеба. — Что вы, ваше сиятельство, можно ли так голодать? — встревожился станционный смотритель. — Открой окно, друг мой, я хочу видеть расцветающий сад… — слабо улыбнулся я сквозь мучения от жара. Филатыч покачал головой, но окно всё-таки раскрыл. Апрельская ночь была ещё прохладной, но я продолжал смотреть на красоту природы, застывшей во мраке и залитой светом яркой луны. Как-то там мой отец? Получил ли он от нас телеграмму? Даже если получил, то увидиться мы не успеем, ясно чувствую… Не видать мне больше родимого города с его гранитными набережными, величавой рекой и пышными садами… Я откинулся на подушку и закашлялся. Филатыч достал с полки готовый сосновый настой. — Княжич, родненький, золотой, выкушайте ложечку… — всхлипнул он. — Не надо… Всё равно не помогает… Добрый смотритель, не желая беспокоить меня, спешно удалился с почты. Ни одно снадобье меня уже не спасëт. Я понял, что это всё… Что ж, если так, то я должен в последний раз насладиться хотя бы сладким сном. Мне начало грезиться, как разноцветные сиамские драконы прыгают по воздуху единым кругом, вдруг расступаются, и моему взору открывается тот самый шар, магию которого использует Сису. А вот и она сама. Берёт шар в лапы и идёт прямо ко мне… Неожиданно всё исчезает, и я слышу, как скрипят ступени на лестнице. Совсем рядом прошелестел тихий голос: — Алекс, ты не спишь? Это Альва! Я с трудом открыл глаза и заметил, что у неё шубка надета прямо на ночную сорочку — похоже, она спешила ко мне прямо из своей постели. Глаза у девушки были заплаканные. — Алекс, миленький, как ты себя чувствуешь? — спросила она, делая усилия, чтобы не расплакаться. Бедняжка! Она предчувствовала, что я буду при смерти. А мне не хотелось умирать! — Как хорошо, что ты пришла… С тобой мне сразу становится легче… И знаешь, мне кажется, что я больше не увижу ни Петербурга, ни отца! — Что ты! — испугалась Альва. — Ведь он уже едет к тебе! — Да, но, боюсь, мы не встретимся больше… — как-то мечтательно вздохнул я, хотя и понимал, что жить мне осталось, наверное, считанные часы. — Только пожалуйста... не уходи... Побудь со мной ещё немного. Альва скинула с себя шубку и легла рядом со мной. — Нет, Алекс, я останусь здесь до утра. Ты непременно встретишь своего отца, он заберёт тебя с собой. Ты обязательно будешь работать на почте, как всегда работал… — следующие слова она почти крикнула: — Ты ведь не умрёшь?! — Я не знаю… Ничего другого я не мог ей ответить. Девушка, беззвучно плача, положила голову мне на плечо. Одну руку я уронил на грудь, другая покоилась на золотистых волосах Альвы. Я устремил свой угасающий взгляд на ясные звëзды в окне. Я не хотел умирать. Ведь, как я давно знал, я создан для того, чтобы доставлять людям добро. Везде, где я был, воцарялись мир и радость. Я ведь сделал всё, чтобы город Крайнесеверный был не таким северным и крайним. Почти всё… А мог бы сделать больше… Но теперь уже поздно думать о будущем, потому что…                         * * * Я проснулся от светлого-светлого луча, скользнувшего в мою комнату. Но… к моему удивлению, никакой хвори я не почувствовал. Прежнего жара, как не бывало! Кто же меня вылечил этой ночью? Кто же это со мной сделал?       Альвы рядом не было — наверное, ушла. Тогда я встал, оделся и пошёл к ней в школу. Я сам не понял, это у меня вышло, но я хожу, я дышу полной грудью, — я здоров, я счастлив! Так я дошёл до рынка, на котором, как всегда, было много народу, в том числе и Сису в облике человека, продающая игрушки детям. — Алекс! — обрадовалась она, заметив меня. — Значит, волшебство сработало! — Так это ты меня исцелила! — воскликнул я и обнял её. — Да если б не вспомнила, то не исцелила бы, — рассказала девушка. — Ко мне Инира вечером пришла, плачет — мол, видела тебя через окно почты, поняла, что ты вряд ли до утра доживёшь. «Ты же волшебница, — говорит, — придумай что-нибудь!» И тут я вспомнила, что у меня в камне ещё волшебство есть: та синяя дракониха Амба обладала даром исцеления и передала свою магию в камень. Не чуя лап, я примчалась к тебе, и вижу трогательную картину: ты спишь в обнимку с Альвой! Несколько минут я светила на тебя магией из камня, пока вся она не вышла, а потом тихонько снесла Альву в её школу. — Сису… спасибо тебе! — в восторге прошептал я. — Ты совершила чудо, ты спасла меня! — От такого создания, как я, всегда можно ждать чудес, — усмехнулась она. — Я вот устроилась на продажу сделанных нами игрушек и продаю их детям. Не пропадать же нашему бизнесу. — Сегодня же займёмся доставкой! — помахал я ей рукой и понёсся по улице в школу. Преисполненный радости, я влетел на школьный двор и остановился у крыльца. В дверях стояла печальная Альва и, вероятно, думала обо мне. Но, подняв голову, она ахнула, и её печаль мгновенно исчезла. Я протянул ей навстречу руки и улыбнулся так же нежно, как это делал раньше. Она, как птичка, стремительно слетела с крыльца и упала в мои объятия. — Я думала, что уже не увижу тебя, — шептала Альва. — Но как? Какое волшебство? — Волшебство драконьего камня! — сообщил ей я. Природа между тем продолжала оживать: цветы на газонах и деревьях издавали душистый аромат, птицы пробовали свои голоса и вили гнёзда, ветерок слегка качал свежую листву. Я был счастлив так же, как и всё вокруг: я снова могу продолжить свою любимую работу, и при этом жить, и жить, и жить!