Записки почтальона

Я с жадностью пользовался своей работой почтальона: чтобы развести по адресам все сделанные за время моей болезни игрушки, не хватило даже недели. Моё сердце наполнялось сладким ожиданием конца службы, ведь вот-вот должно было набраться шестьсот тысяч отправлений. К тому же мы перестали доставлять посылки ночью, ведь жители стали настолько мирные, что это теперь можно делать и днём. И однажды ко мне на почту пришло множество посылок с семенами плодовых растений, которые были присланы из другого города. Мы решили, что будет странно, если жители города станут получать от нас эти драгоценности просто так, поэтому выехали на площадь, чтобы торжественно уведомить их об этом. Чтобы призвать народ, Сису позвонила в колокол и крикнула «Все сюда!», а мы с Кузьмой Кузьмичом вытащили из саней посылки. — Люди добрые, посмотрите, какие подарки вам прислали жители тёплых стран! — рекламировал я наш товар. — Сажайте их у себя, чтобы вновь у вас зацвели сады, зарумянились груши и яблоки, а также заколосилась пшеница и взошли самые разные овощи. Я, Кузьма, Альва, Сису и Инира едва успевали подавать посылки желающим. А желающих было очень-очень много! Все хотели сделать у себя огород или сад, засеять собственное поле, или просто посадить декоративные цветы. — Сколько это стоит? — спрашивали восторженные получатели. — Бесплатно, я ведь не продаю, — смущённо улыбался я. — Наше дело — просто доставить от чистого сердца. «От чистого сердца…» — «Не берёт платы!» — «Вот благое дело!» — послышался восторженный шёпот со всех сторон, и люди посмотрели на нашу почтовую команду с восхищением и даже почтением. Но среди них были и те два семейства, которые, похоже, считая себя главами города, теперь страшно завидовали нам. Аксель Рыжий скрежетал зубами от злобы, а Элизабет Чёрная от досады трясла своей противной головой на тонкой, как кочерыжка, шее. Однако я и Альва не обращали внимание на их злобу, а скромно стушевались перед уважающим нас народом. — Я даже не думал, что почта помогает нам жить! — воскликнул один парень. — Настоящие герои! — хором восхитились две женщины. А один мужик насмешливо изрёк: — И только Рыжие с Чёрными, как всегда — дармоедовщина! И вслед за этим мужиком все разразились дружным хохотом. Такого наши враги уже не могли стерпеть! Аксель и Элизабет вне себя от ярости бросились в самую толпу и принялись расталкивать людей. — Пошли все отсюда! — орал Аксель. — Чтоб духу вашего тут не было!! Я тебе покажу «дармоедовщина»! Сам ты дармоедовщина! — Прочь! Прочь!!! — визжала Элизабет. — Обозвать меня осмелился! Мерзавец! Я тебе руки-ноги пообломаю!! Но не так-то просто разогнать целый народ! Хохот стал только ещё громче! Мы с Альвой переглянулись и усмехнулись друг другу; Инира и Сису хохотали дуэтом, а Кузьма лишь с улыбкой пожал плечами — с этими, мол, ничего не поделаешь. — Успокойся, ради всего, перестань! — кричала Акселю жена, пытаясь оттащить его за руку. — Хватит, прекрати, прекрати! — отчаянно вытаскивал из толпы Элизабет её муж. Но напрасно: и Элизабет, и Аксель пребывали в диком бешенстве, злясь на людей и на нашу команду, а больше всего — на меня. Госпоже Рыжей удалось оттеснить мужа подальше от людей, и его вопли постепенно затихли. А вот господин Чёрный, похоже, не был любим женой. Она огрела его клюкой, когда он попытался её увести, и с ненавистью проскрипела: — Гад почтовый! Славная фамилия нашей семьи была моей единственной гордостью и утешением, а ты обесчестил нас, опозорил на весь город! Из-за тебя весь уклад жизни вверх тормашками! Ты ещё пожалеешь! Как будто это я их обозвал! Я сделал вид, что не слышу её, и отдал приказ Кузьмичу катить на нашу фабрику игрушек. Но я пожалел… Ещё как. Дом Кузьмы уже давно стал игрушечной фабрикой, на которой бывший отшельник трудился вместе с эскимосами. Но сегодня Сису придумала создавать на ней не только игрушки, но и разные полезные вещи для огорода и дома. Мы всей командой одобрили это предложение и я стал писать письма в другие города, чтобы они привозили нам побольше материала для изготовления и таких товаров, каких нет на севере, чтобы у жителей Крайнесеверного уж точно было всё для полноценной жизни. Я написал несколько писем в разные уголки страны и положил их в картонную коробку, чтоб не разлетелись по ветру; затем мы пошли с Сису на почту, чтобы приклеить марки на конверты новых писем и обсудить будущую доставку. Но войдя в почтовое отделение, мы увидели семью Чёрных, копающуюся в наших письмах и посылках! Я так и выронил коробку: — Это что?.. Это что в моей конуре происходит, а?! Один из мужчин отложил в сторону посылку и грозно взглянул на меня: — По приказу губернаторши Элизабет Чёрной все письма на почте должны быть уничтожены, а посылки распущены по складам. — Как?! — ужаснулся я. — Не может быть! — Это приказ! — твёрдо сказала женщина перекладывающая письма в большой мешок. — А мне в таком случае что делать? — воскликнул я в отчаянии. — А тебе не всё равно? — оскалил зубы огромный мужик. — Твоя почтовая служба окончена, ты свободен! Как я не спорил, он молча взял меня за шиворот и, как приблудившегося котёнка, вытолкал за дверь. Потрясённый и оскорблённый, повалился рядом и, стуча кулаками по снегу, завопил: — Караул! Разоряют! Грабят! Сису, подслушивающая мой разговор всё поняла, и, прежде чем я успел её остановить, приняла свой настоящий облик, ворвалась на почту и зарычала. Чёрные при виде настоящего дракона, конечно же, страшно перепугались, побросали всё и задали стрекача — только пятки в чёрных ботинках засверкали. Я зашёл в почтовое отделение и стал укорять дракониху: — Ну зачем ты показалась им? Ведь до полного выполнения миссии тебя не должен видеть никто. — Прости, ты так отчаянно отстаивал свою собственность, что мне стало жалко тебя, и пришлось отпугнуть их — по-другому ведь никак, — виновато улыбнулась Сису. Но в глубине души я был глубоко благодарен ей, ведь я уже смертельно устал терпеть гнёт как со стороны Рыжих, так и со стороны Чёрных. Когда мы с Кузьмичом везли мешок игрушек, то явственно слышали жалобы людей на жадных и самовластных Чёрных с Рыжими. — Губернатор-то доступы на почту ограничил, — вздыхал один мужчина. — Прежде чем нести туда письмо, надо теперь показывать его дежурным, и, если это за игрушкой, — вали, так сказать, назад! — Они все магазины игрушечные позакрывали! — жаловалась одна женщина другой. — И моим детям теперь нельзя игрушку купить. — Слыхала, что губернаторша затеяла? — ворчала старуха в огороде. — Все украшения на площади снять приказала, все общественные места запретила для посещения, да ещё и охранников своих туда приставила! Ни пообщаться тепло, ни повеселиться! Ни стыда у этих Чёрных, ни совести! — Совсем задавить они нас хотят! — ругался мужик в кафе. — Житья нам не стало от них, извергов проклятых! И хоть мы уже давно слышали, как люди выражали недовольство своими губернаторами, и каждый раз в сердцах наших при этом начиналась лёгкая, но неприятная боль, сегодня эта боль стала совсем невыносимой и переросла в горький и беспомощный гнев. Беспомощный, да, ведь мы не были в силах что-то изменить — только потому, что являлись простыми рабочими! Обыкновенным простонародьем, отдававшим все силы на улучшение жизни на Севере, а этим угнетателям ещё и не нравится!       «Так больше жить нельзя! — думал я, ворочаясь вечером на жёсткой постели. — С этими неправильными губернаторами нужно кончать! Сколько вреда они горожанам несли! Сколько трудностей у нас возникает из-за них! Но что, что мы, почтовые работники, можем сделать, чтобы освободить народ от гнёта богатых старообрядцев?!» С сокрушением сердца осознав, что мы бессильны против набитых деньгами воинов, я заснул. А когда проснулся, светлая и решительная мысль, словно утренний луч, озарила меня мгновенно: «Что мы, сами воевать не можем, что-ли?! Неужели невозможно острым словом поднять народ на борьбу с угнетателями?! Нет, возможно всё! Мы заставим Рыжих и Чёрных нас уважать! Пусть даже этот поход на врагов будет стоить нам жизни, но только ради того, чтобы люди были свободны, равны и довольны!»       В то утро я всё сообщил друзьям, и мы устремились на площадь. И только Сису я строго-настрого велел сидеть дома — не хотел, чтобы она невзначай показала себя драконом в этот значительный день. Всё же мои верные, хорошие друзья по дороге на площадь волновались. — Разве мы можем что-нибудь сделать против них? — в тревоге спрашивала меня Альва. — Может, откажешься, Алекс? — робко предостерегла меня Инира. — Это ведь совсем не то, что письма разносить! — Отказаться? От дела, которое принесёт мир? Вот ещё! — сердито отмахнулся я, взобрался на пьедестал и изо всех сил дёрнул за верёвку вечевого колокола, в который обычно звонили члены губернаторских семей, чтобы огласить жестокие указы. На звон колокола обернулись все, кто был на площади — они были очень удивлены этим неожиданным призывом. — Жители Крайнесеверного! — вскричал я в бешеном возбуждении. — Сегодня мы обсуждаем вопрос свободы и неволи! Не надоело ли вам каждый день терпеть губительные порядки, навязанные самовольно распорядившемися в городе Чёрными и Рыжими? В людях вновь закипела ненависть к заклятым врагам. Они вскинули кулаки вверх и закричали: — Очень надоело из-за них мучиться! — Не признаëм их губернаторами! — Правильно говоришь — свергнуть их! — Да здравствует народ! — Долой лентяев и тиранов! Я гордо обвёл толпу взглядом: — Так не позволим же себя мучить! Мы долго заблуждались, считая их вражду правильной. Но вот настало новое время, без войн и одиночества. Мы должны проучить губернаторов с их устаревшими и мерзкими порядками! Ради мира и милосердия пойдём на них войной! Согласны ли вы в этот же день пойти на врагов наших? «Согласны!» — «Хоть сейчас!» — «Защитим своё достоинство!» — послышалось отовсюду. К окончанию моей воодушевляющей речи вся площадь была заставлена людьми. Даже из окон стали высовываться, чтобы выслушать меня. Я даже не знал, что умею так хорошо говорить — просто мной двигала какая-то неведомая сила, направленная вперёд, к свету и благу людей. И моя речь словно подняла их из тени гнёта на путь к свободе при помощи вооружённой силы. Возбуждённо обсуждая предстоящую битву, многие сразу отправились по домам, искать хоть какое-нибудь оружие, а Кузьма Кузьмич объяснял оставшимся, что нужно подойти к дому Чёрных в обеденное время. Альва, приобняв меня за плечо, восхищённо шептала: — Ты был великолепен! Просто великолепен! — Погоди восхищаться, — предупредил я её, — вот совершим это восстание — тогда и будет известно, насколько мы великолепны. В час дня мы решили взять усадьбу Чёрных штурмом. Подходили мы тихо и незаметно, чтобы никто из наших врагов ничего не заподозрил. Альва вооружилась огородными вилами. И даже Инира приняла участие: привела с собой четвёрку ездовых собак. А за нами шли десятки и десятки человек — все, кто испытывал ненависть к Чёрным. Это были и те, кто слушал мою речь на площади, и те, что высовывались в это время из окон домов, и те, которые услышали о предстоящем восстании от товарищей. Все они были вооружены тем оружием, которое некогда использовали в междоусобицах — теперь оно будет направлено против поганого семейства, что так долго тиранило славный народ. Даже Кузьма нёс на плече тяжёлую булаву, которую одолжил у одного садовника. Впереди всех шёл я, неся в руке стальное копьё, — щедрый дар кузнеца — и сверкающими глазами глядел на высокий дом Чёрных, к которому мы приближались. Когда мы подошли близко, то я заметил Ивашку, в восторге разглядывающего через решётчатый забор наш отряд. Мальчик крикнул матери, отдыхающей в кресле-качалке: — Мам, смотри, революция! Я явственно увидел, как вязание из дрогнувших рук старухи полетело на землю. Почти смертельный испуг изобразился на её лице. «Началось!» — сердце моё подпрыгнуло от радости, когда я увидел, что Элизабет испуганно утащила сына в дом, наглухо заперев при этом входную дверь. — Эй, черняки! — рявкнул Кузьма Кузьмич. — Открывайте, разговор есть! Другие люди тоже начали ломиться в ворота: — Именем свободы народа — отоприте!! — Если не дадите посовещаться словами, придём к вам силой! Я изо всех сил вглядывался сквозь решётчатый забор в окна дома, но видел там только мелькающие силуэты. Тогда я совсем случайно посмотрел вверх… Откуда-то с крыши на нас полетел целый град стрел! В ужасе я закричал «Посторонись!!!», и все люди отступили далеко назад. — Значит, по-хорошему не желают… — нахмурил брови я, когда стрелы иголками утыкали землю. Я и без того уже устал держать в себе всю ту ярость и ненависть, которую таил на Чёрных, поэтому схватил своё копьё и, с криком «Вперёд, товарищи!», кинулся к воротам. Все с воинственным рёвом побежали громить ворота; стрелы, воткнутые в землю, так и захрустели у них под ногами. — Р-р-азойди-ись! — зарычал Кузьма Кузьмич и так хлопнул по воротам булавой, что они слетели с петель. Весь наш легион пробежал двор, и без труда выломал входную дверь, открыв доступ в дом. Дворовые псы хотели было броситься на революционеров, но две хаски Иниры, статные и опытные, погнали худых псин, как зайцев. — Ищите! — приказала эскимоска оставшимся двум собакам. Те навострили свои носы и повели её в дальние комнаты. Альва с Кузьмой тоже принялись за поиски хозяев, а все остальные начали заранее задуманное разоружение — то есть, принялись выносить из дому всё оружие, которое там находили. Только мы с Альвой отправились обыскивать второй этаж, как услышали где-то внизу визг Иниры и злобный лай собак. Мы мигом слетели вниз по лестнице, устремились в столовую, откуда доносился шум, — и что же? Топотун тянет свои огромные ручищи к перепуганной эскимоске, а её собаки грозно щёлкают зубами, но отступают назад. — Лапы прочь!! — закричала Альва, прыгнула на врага и вцепилась вилами в его фрак. Пока великан пытался сбросить надоедливую девушку, я и Инира с собаками хотели снова обыскать комнаты вторых этажей, но оттуда вернулся Кузьма и доложил: — Там никого нету. Куда они запрятались — ума не приложу! Мой боевой дух как-то разом потух; Инира от растерянности даже поводки собак выпустила. Но в этот момент из столовой послышался отчаянный призыв Альвы: — Алекс, на помощь! Топотун, забавы ради, ухватил Альву за шиворот и держит на весу; бедная девушка вертется, дёргается, но только всё больше задыхается. Я не хотел причинять вреда старшему брату моего доброго товарища Ивашки, но когда этот великан стал так издеваться над моей любимой Альвой, я не смог удержаться от гневного порыва. Я, наверное, в исступлении пронзил бы Топотуна копьём в спину, но тот оглянулся, свободной рукой перехватил его и отшвырнул в сторону. Похоже, он тоже страшно рассердился, потому что схватил меня за горло и швырнул вместе с Альвой в чулан. — И что теперь прикажешь делать, революционер? — нахмурилась девушка. С досады я пнул деревянную стену, отчего выпала одна из досок. Я с удивлением заглянул в дыру... — Альва, да за стенами, оказывается, проход есть! — Значит, они могут быть там! — воскликнула она, и мы, вынув из стены ещё несколько досок, прошли в таинственный ход. Лай хасок послышался за поворотом впереди; мы устремились туда и увидали, как стена отодвигается сама собой... Столько неожиданностей за один день! Нет, это... отодвинулся камин, и отодвинул его Кузьмич! В углу комнаты Топотун топтался с хасками, повисшими на его одежде. — Мои собачки учуяли врагов за камином! — радовалась Инира. — А вот и застенный путь! — заметил я лестницу, ведущую в тайный коридор. Ни секунды не медля, мы стали сбегать вниз по ступеням. Да, вы хитры, Чёрные, но мы, рабочий народ, в сто раз хитрее вас! Сзади раздался шум голосов и топот ног — другие люди тоже обнаружили спуск в подземелье. Мы спустились и пошли вперёд по тоннелю, что закончился тупиком, где пытались собственноручно выломать стену Элизабет и её муж. Вот глупые! Ивашка, конечно, не принимал в этом участия — только и ждал, когда мы их найдём, и очень обрадовался, увидев меня. — Стоять! — звонко крикнула Альва и, для острастки, нацелила на них ружьё. — Стрелять будем! Элизабет, как увидела в своём тайном подземелье почтальона и учительницу, так едва жизни от страха не лишилась. — Всё… — прошептала старая. — Конец роду Чёрных! Бунтовщики в нашем родовом гнезде… Сейчас останутся от нас всех рожки да ножки… Преисполненная ужаса и отчаяния, она с плачем рухнула на пол. Я такого просто терпеть не мог и носком башмака приподнял её подбородок. — Ты у меня в ногах не разлëживайся! — сердито сказал я, глядя угнетательнице народа в глаза. Я бы испугал её как-нибудь получше, но из уважения к Ивашке не смел этого делать. А она назад пятится и слёзно так говорит: — Только не убивай нас, только не убивай! Всё, что угодно, вам сделаем, только не трогайте нас!.. Я торжествующе улыбнулся: эта Элизабет меня не столько ненавидела, сколько боялась. Да! Это сладкое, сильное слово — революция! Ведь никто из врагов не ожидал, что почтальон возьмёт в руки оружие и поведёт на них народ. Впервые я почувствовал себя настоящим победителем — и не только у меня, но и у всех, смотрящих на поверженную губернаторшу, было такое же чувство. Как будто развалились незримые оковы, и мы, подобно почтовым голубям, взлетели вверх и раскрыли над целым городом свои белые крылья, готовые оберегать жизнь и вносить в неё свет и тепло. — Всё, что угодно, говоришь? — насторожилась Альва и прошептала старухе что-то так тихо, что я не услышал бы. Да я и не мог слышать, потому что Ивашка потащил меня за руку наверх. — Почтальон, пойдёмте, надо сказать Топотуну, что битва окончена. Как же я рад, что вы провели революцию! Этого мама как раз боялась больше всего. Давно пора было её напугать чем-нибудь, а то ведь она меня совсем не любит, потому что мне не родная. Во двор не пускает, игрушки не покупает, а Топотуна любит без памяти, он ведь её родной сын. А теперь она, наверное, посмирнее станет, и меня начнёт любить… И всё благодаря вам всем! Мальчик говорил скоро и с увлечением. Я, счастливый и довольный удачным исходом своего великого дела, добродушно гладил маленького друга по голове, и улыбка не сходила с моего лица. Пока Инира собирала своих собак, а Ивашка объяснял всё брату, я вышел во двор, и даже свет солнца показался мне зарёй новой жизни. Ко двору Чёрных подъехала собачья упряжка, и из неё выпрыгнули могучий чернобородый человек и тонкая красивая женщина с такими же чёрными косами, как у Иниры, только ещё длинней. Девочка, смеясь, прыгнула в их тёплые руки, а её четыре собаки стали скакать рядом с радостным лаем. — Доченька, где ты была? — спросила красивая женщина. — Ты такая самостоятельная! — удивлëнно улыбаясь, говорил ей могучий человек. — Без нашего ведома ушла, да ещё и лучших собак увела. А Инира радостно кричала: — Мама! Папа! Мы наконец-то освободили город!                               * * * Люди смеялись и обнимали друг друга, будто закончилась какая-то долгая, тяжёлая война. Некоторые даже складывали прямо на улицах костры и жгли там всё боевое оружие. На лицах всего народа так и светилась заря новой жизни — все они были готовы жить по велению сердца и строить свой мир, где нету ни страха, ни зла, ни голода, ни горя — мир где все равны. И, надеюсь, Аксель и Элизабет тоже скоро смешаются со всеми. Наверное, наш серьёзный разговор подействовал на своенравную старуху, и её законы теперь будут не губить народ, а только приносить ему пользу. Я весь оставшийся день наслаждался этим подъëмом души и сладкой продолжительной радостью от нашей всеобщей, настоящей победы.