шуци

Скупое ржание былой жизни возвращает к новой. Лошади бьют хвостами, взмахивают. По сторонам раздается звук ломающегося сена, такой скрипучий и шустрый, ласкающий слух. Шкуры отливают лоском. Жеребцы пестрят красками сизыми, гнедыми и даже белыми. Чонгук всматривается лишь в одного, выделив его среди других острым взором. — Буревестник? — тихо, неверяще, на выдохе. Альфа стоит вдали, не решаясь приблизиться, чтобы проверить, мираж ли это. Прошлое обернулось появлением сестринского коня. Пропал, а Чонгук даже не пытался искать, обеспокоенный совсем другими вещами. Да и незачем — такая благородная порода вряд ли бы оказалась в плохих руках, если бы ее вообще удалось поймать. Гордый, непокорный, статный. Пышет властной силой. — О, так вот как его зовут, — раздается ласточкин мелодичный голос. Чонгук оборачивается к омеге, склонив голову, и прислоняет ладонь к груди — туда, где бьется монашеское сердце. Никто не приветствует принца так, как это делает монах, и это, несомненно, тому льстит. Тэхён проходит мимо, мягко похлопав по плечу, и приближается к гордому скакуну, который тут же отзывается на заботливую руку своего нового хозяина. Дается погладить, будучи в стойле, и даже не намеревается откусить пару пальцев — лишь шумно ржет и нервно бьет хвостом. Буревестник выглядит здоровым и ухоженным, слишком отличается от того образа, который остался в голове альфы, когда он видел коня в последний раз. Тот скрылся в неизвестном направлении, испугавшись произошедшего в усадьбе Чонов. И не удивительно — черные глаза-пуговки искрились животным страхом за свою родную подругу. Видели то, чего никогда не должны были. Животные, они, ведь, все понимают — даже больше, нежели сам человек. Не перенес Буревестник потери, убежал от нее подальше. Чонгук усмехается. Оказывается, Юми окружали одни беглецы. Получив должность личного стража, Чонгук зарылся в делах и постоянном присутствии подле принца, что совсем позабыл даже о своей любимице Искре. Когда выдалась свободная минутка, первым делом решил проверить воинские конюшни, построенные на скорую руку в лагере. Зашел в знакомое место, но будто оставленное далеко-далеко позади. Запах свежего сена и терпкого лошадиного шерстяного покрова тут же забился в ноздри. Альфа насчитал около пяти лошадей, которые раньше принадлежали его семье. Гнедые, бурые и пятнистые, они навевали воспоминания о доме. Бедняжки, совсем в воинском лагере захворали без заботливой материнской руки Киу. И это только те, которых он сумел вспомнить. Однако все равно это были не все «беженцы» — Чон уверен, что большую часть перепродали в столицу, чтобы отвести глаз от содеянного. Выручка, естественно, канула в лету. — Как он попал сюда, мой принц? — спрашивает Чонгук, становясь справа от омеги, прислонившегося к ограждению стойла. Альфа протягивает руку вперед и перебирает пальцами жесткую гриву, не получая от скакуна ни капли возражений. Тэхён удивленно на него смотрит, будто видит впервые. Не может понять, почему столь своенравное животное так легко дается постороннему, будто знает долгие-долгие годы. Чон кривит губы в легкой улыбке, наполненной скорбью. Не забыл сестринский любимец родной руки, вернулся в его жизнь — о большем и мечтать нельзя. Осталось что-то еще от его маленькой нежности, помимо кольца, пригретого у груди. — Случайно нашел его, — бегло проговаривает принц, отвлекаясь на осмотр других лошадей. — Прибежал к лагерю испуганный, никому не давался. А ко мне пошел, — кратко поясняет, на что Чонгук благодарно кивает. — Я назвал его Янтарь, — задумчиво произносит и скользит пальцами по податливой морде. — Но видимо это не твое настоящее имя, да, мой хороший? Похоже на правду. У животного страха глаза велики, сам знает. Буревестник оттолкнул его, в конце концов попав в чужие руки. И снова омежьи. Будто неизвестная тяга у него к тем самым — подвластным эмоциям и чувствам. Вот уж точно предвещает бурю, говорящее у него имя. И сам по себе такой же: гордый, упрямый, неукротимый. Ненароком Чон думает о том, что такой скакун подходит принцу куда более, чем его сестре, мягкой и ласковой. Хоть она и смогла найти подход к животному, окружив первозданной нежностью и заботой, а все же тому нужна была крепкая рука, которая смогла бы и приструнить, показать, что не все здесь решается животной волей. — Его зовут Буревестник, — спустя время признается Чон, и принц согласно хмыкает. — Он сбежал из дома, — не решается произнести главного и в чем-то признаться, но Тэхёну и не нужно. Он даже не догадывается. — Упрямец, да? — в голосе неприкрытое восхищение и довольство. — Хочешь вернуть его в родные земли? Отправим сразу же, — спрашивает принц, поворачиваясь полубоком к опешившему альфе. Нет, конечно. Не хочет. Видит, что Буревестнику и здесь хорошо, а Джиен вряд ли бы смог управиться с любимцем Юми. Нечего такому скакуну проживать свои года в стойле, будучи не любимым и не понятым никем. — Думаю, он здесь уже прижился, — отвечает альфа, на секунду прикрыв глаза. Слышит родное ржание и поздно спохватывается: совсем забыл об Искре. Давно не заглядывал к ней, увязнув в дневных заботах да разных поручениях, на что строптивица скорее всего обиделась. Припасенного в кармане яблока не находится — здесь военный лагерь, а не густой сестринский сад, пестрящий сочными плодами. — Это твоя? — Тэхён проходит дальше вдоль стойл и останавливается у самого дальнего. — Красавица, таких еще поискать надо, — любовно, Чон давно приметил, что принц питает куда больше теплых чувств к животным, нежели к людям. Гнедая лошадь смотрит на омегу недоверчиво, еще не зная, что в паре метров от нее стоит ее давний друг. Опасается даваться незнакомому лицу, но принц и не настаивает, лишь любуется животным, взращенным в ласке и заботе. Блестит на фоне всех остальных, взгляд приковывает — такую бы себе под бок да в теплоту, а не в полевые условия лагеря. — Искорка, — соглашается Чонгук. — Это мамин подарок, — зачем-то добавляет, даже не задумываясь о том, с кем делится подробностями своей жизни. Но Тэхён сегодня необычайно мягок и спокоен. Укрыт флисовым теплым халатом, под которым скрываются простые хлопковые штаны да черная рубаха — самое настоящее олицетворение уюта. Будто в спешке пришел в конюшни, завидев самого Чонгука, и даже не успел толком проснуться: кудри смятые, как и лицо, на котором отпечатался след подушки, набитой гусиными перьями. Ни лоска, ни темного взгляда на нем нет, но все равно чувствуется, что это там — где-то внутри. Альфа не теряет рядом с ним бдительности, потому что принц, как он уже успел распознать, таит в себе с десяток настроений, меняющихся по щелчку. Точно огонь, в который изредка то подкидывают поленья, то подливают воду: и никогда не знаешь, вспыхнет он, или же затухнет. — Она и правда сверкает, — соглашается Тэхён и быстро переводит тему. — Есть какие-то новости с утра? — вопрос, который для Чонгука стал ритуалом. Без него и день не начинается спокойно. — На границах тихо, — ровным тоном. — Вокруг лагеря тоже движения не было замечено, но учитывая, как скоро мы движемся, могу предположить, что ни сегодня так завтра начнут покушаться на Вашу жизнь, — отчитывается сухо и жестко. — Лазутчики, чтоб их. Так, как его приучил сам Тэхён. Без лишней скромности, без воды в строках и без удушающей паники. На секунду повисает тишина, пока принц раздумывает, потирая рукой подбородок. Чонгук заметил, что это его привычка: он всегда так делает, когда обеспокоен. Но ведь и волноваться не о чем — монах дал присягу защитить, в том числе и положить свою жизнь на это. — Неприятно, но переживу, — наконец отвечает омега, суживая глаза. — Поможешь мне, а, монах? — спрашивает со скудной улыбкой на губах. — Чем помочь? — вмиг подбирается Чон, готовясь. — Пережить. Чонгук сухо сглатывает. Принц смотрит на него выжидающе, сверкая зелеными всполохами огня, таящегося на глубине насмешливых глаз. Руки расслабленно лежат по швам, обрамляя фигуру, но он весь сам словно напряженная струна, желающая вырваться из ровного ряда таких же, как он, чтобы нарушить приятную слуху мелодию. Чон не хочет прерывать дивный звук лесной дриады — костьми ляжет, но не позволит этому произойти. — Это Вы мне помогите, — вкрадчивым тоном, на какой только способен угрюмый альфий голос. — Пережить. Тэхён вскидывает бровью, складывая руки у груди. Лицо — застывшее в камне изваяние. Мурашки пробегают по коже тонкими кедровыми иголками. Жалятся, не вызывая покраснения. Диалог пустой, не таится в нем никаких подтекстов. Все сказано ясно и без приукрас. Первое, но далеко не последнее признание в том, что связь между ними — надолго. Выбрали друг друга, еще сами того не ведая. Восприняли, но не осознали эту связь — между принцем и монахом, между властителем и подданным, между заблудшей душой и еще одной, потерявшейся… Тэхёну, отчего-то, хочется спасти одинокого маленького монаха. — У меня есть кое-что для тебя, — говорит неспешно, растягивая гласные только в ему свойственной манере. — Пойдем. Альфа кивает, пропуская принца вперед, а сам пристраивается следом за ним, пытаясь поспевать за порывистым спешным шагом. Тэхён не любил привлекать много внимания, всегда оказываясь в его центре, оттого и передвигался быстро и неуловимо, за несколько мгновений пересекая территорию лагеря. Чонгук видит, какими восторженными взглядами его провожают, и знает, что омега тоже это замечает, умело пользуясь. Красивый, слаженный, изысканный — совсем не место такому в сумасбродности и жестокости, присущей грядущей войне. Однако Тэхён держится стойко, будто именно в таких условиях и был взращен. Совсем не тепличный цветочек, скорее, острый стебель чертополоха. Шатер встречает их темной прохладой и сухим спертым воздухом. Плотные тканевые занавеси почти не пропускают света, плотно прибитые столбами к холодной земле. Чонгук бывает здесь чаще, чем в собственной постели под открытым небом — принцу так спокойнее. Знать, что кто-то оберегает его сон. Пространства много, и все поделено будто бы на секции: даже в походных условиях омега жил с размахом, впрягая служек и воинов из раза в раз таскать его вещи да обустраивать хоромы. Внутри пестреет теплым красно-оранжевым светом, отраженным от огоньков горящих свечей. С правой стороны расположен резной стол, по бокам от него — несколько сундуков. Чонгук знает, что в них хранятся карты и какие-то документы, но принц никогда не давал приблизиться к сокровенным бумагам, полностью не доверяя. Слева — длинная ширма, за которую альфе также воспрещен ход: личные одежды и собственная роскошная ванна. Боги ведают, для чего она в походе, но Чонгук лишь краем глаза видел, как служанка, приставленная к принцу, бегала с ведром в руках к речке и обратно, наполняя водой. Он тогда сжалился над ней, взял на себя непосильную ношу и чуть не надорвал спину. Как с этим управлялась бойкая омега — еще долго задавался вопросом. И это не считая того, что воду нужно было нагреть, но с этим уже управились без его помощи. Чонгук сидел у входа в шатер, затачивал свои кинжалы с помощью точильного бруска и ждал вечерних указаний принца: на утро им снова предстояло выдвигаться в путь всем лагерем, чтобы пройти вглубь вражеского государства. Раздающийся звонкий лязг прервало появление омеги. Альфа поднял взгляд, сидя на приставленном бревне, и обомлел, замер, застигнутый врасплох. Тэхён вышел к нему, распахнув занавеси своего шатра, весь разнеженный и распаренный, до того довольный жизнью и самим собой, полушутливо пожурил за то, что монах болтается без дела, и отправил спать. Шлейф дивных трав, оставленный после ухода принца, всю ночь не давал покоя, забившись где-то глубоко в легких. Сейчас же за ширмой выглядывает лишь край белоснежной ванны, сухой и вычищенной, большее внимание привлекает сам омега, перебирающий что-то на своем резном столе. Чонгук стоит у входа в шатер, не решаясь пройти дальше без приглашения, но принц лишь вскидывает ему рукой, немо говоря, чтобы он расслабился. В искусных руках — сверток с надорванной печатью. Письмо было вскрыто и перечитано от корки до корки. Несколько раз — из чистого интереса вперемешку с любопытством и собственной вседозволенностью. — Тебе из дома, — кивает Тэхён на бумагу, исписанную кропотливым почерком. — Юми — это твоя невеста? — без зазрения совести спрашивает, протягивая письмо, которое тут же вырывают. Чонгук сжимает зубы настолько сильно, что, кажется, слышен злостный скрежет. Дыхание и так затруднено из-за спертого воздуха, но теперь лишь усиливается. Шумные недовольные вдохи и резкие выдохи. Пальцы несколько раз то сжимаются, то разжимаются, грубо обрезанные ногти царапают кожу. Черный плащ висит на грузной фигуре, будто предвещает появление самой смерти. Альфа смотрит точно в зеленые глаза. Он — один из немногих, кто позволяет себе это, находясь с принцем на равных. Не боится пройти вглубь леса. Затеряться там и там же остаться. Не отводит взгляда, целенаправленно показывает весь свой гнев, плещущийся на дне темных зрачков. Тэхён не двигается и никак не показывает своего страха — попросту не боится. Внимательно следит, не совсем понимая реакции. Не отводит глаз, впитывает в себя всю темную злость и праведное негодование. Знает цену себе и своим силам, однако щекотливое ощущение чужой вспыхивающей ауры опаляет кожу и сознание, вызывая легкое ощущение стыда, какое омега не испытывал никогда прежде. Одним взглядом Чонгук дает понять, что невидимая до этого черта была не то что пересечена, скорее, преодолена в один прыжок. — Вы все чужие переписки читаете? — едко выдавливает из себя альфа. Отрывает глаза от застывшей фигуры принца, наскоро пробегается ими скорее по отчету, нежели теплому посланию от Джиена. Как дела у фермы, как рабочие, как идет восстановление — и ни слова о том, что откуда-то выведал, где сейчас Чонгук, раз смог прислать ему письмо гонцом. Почему оно оказалось в руках принца — еще один вопрос. «Сад Юми прекрасен… она бы гордилась тобой… ждет тебя вместе с матушкой… надеюсь, ты еще не потерял ее кольцо…» Металл обжигает грудь, и Чонгук наскоро прикасается к нему рукой, чувствуя сквозь рубаху. Убеждается, что сокровенное на месте, и в волнении прикрывает глаза. Несколько раз сжимает пальцы, нащупывая аккуратное колечко. Затем аккуратно складывает бывший сверток треугольником, выравнивая края, и кладет в сокрытый карман плаща от чужих глаз подальше. Да какие ж они чужие, раз так проникновенно следят за происходящим таинством. — Должен же я знать, чем промышляют верные мне люди, — проговаривает Тэхён, вызывая новую вспышку тяжкого гнева. — Так кто это? Джиен, Юми? Твои близкие? — не боится, не стыдится лезть туда, куда не просили, его интерес выше этого. Ничего он не знает, совсем ничего… глупец. Наглость с завышенным самомнением — спесивая смесь. Потешается принц, прекрасно видя, что Чонгук не в порядке, что не стоило выкапывать сокровенное и начинать бередить затянувшуюся рану, а все равно идет до конца. Альфе вообще не стоит отвечать, его право хранить свои секреты за семью замками. Не показывать своей боли, особенно тому, кто только будет рад ею воспользоваться. Монах весь покрыт ею, словно защитной коркой. Сдерешь — и уже вновь болит, кровоточит. — Юми — это моя покойная сестра, — сталь и злость сливаются воедино. Тэхён весь подбирается, услышав, узнав то, что терзало. Взгляд омеги неощутимо меняется, будто видит перед собой нового, доселе незнакомого человека. Пронизан этой тонкой нитью расстройства, сердце еще способно ощутить горечь другого — этого принц не потерял и не посмеет когда-либо. Этого у него не отнять. Чувствует чужое наболевшее как свое собственное, проникся этим горделивым монахом так сильно, что уже вряд ли отпустит от себя. Оставит. Оставит его подле. — Больше не читайте мои письма, а лучше сжигайте, — твердит Чонгук, плюется скопленным ядом, который предназначался совсем не принцу. Другим людям. — Если не хотите, чтобы я действительно в один прекрасный день не засадил Вам кинжал в глотку. — Ты не посмеешь, монах, — Тэхён, услышав, начинает походить на взъерошенную рысь, готовую броситься в атаку. — А Вы так и не научились выбирать себе людей в окружение, — огрызается, не боясь, говоря о своем печальном и ужасном. — Хоть у кого-то Вы заслужили верность? Тэхён потерян и обескуражен, не отвечает. Правда льется из монашеских уст — не заслужил. За столько лет не сыскал к себе ничего, кроме тупого восторга, не вызывал у людей столь сильных чувств как привязанность, доверие, не нашел друга и уж тем более не обрел любви. Что-то в нем не так, раз не довелось испытать всего. Важно в нем лишь то, что он красив, хитер и знатен, а большее… придет потом, возможно. Одинокий монах? Нет. Это принц одинок. Мальчик, обладающий зеленой аурой. Таким не восхищаться, такого только пожалеть за то, как с ним обошлись. Альфа только цокает на затянувшееся молчание, разворачиваясь на пятках, чтобы уйти. Все равно вернется, когда остынет. Ему больше некуда деваться. Связан по рукам и ногам. Они друг другу: и принц, и монах, ничего не сделают, лишь пытаются задеть злостными речами, ведь только так можно добиться хоть капли раскрытия потайного. Тэхён ловит его за кусочек темной ткани, мешкаясь. — Стой, — сипло, гортанно. И Чонгук останавливается. Не может не. Это не приказ, больше просьба, оттого и выполнить ее труднее. Альфа знает, что минуту назад что-то надорвал внутри императорской особы, но что именно — пока не догадывается. Самого пробили изнутри с какой-то жестокой легкостью, из-за которой сейчас раскаиваются. — В конце концов я выбрал тебя, — шипит Тэхён, поджимая пальцы. — А значит, что-то я все же понимаю. Альфа все еще стоит спиной, обдумывая. Принц все еще крепко держит за край плаща. Чонгук чуть поворачивает голову вбок, искоса смотря на огорченное, но ничуть не потерявшее своей утонченности, лицо. Растерянный, даже не так, потерянный вид заставляет трепетать что-то внутри. Тэхён поджимает губы, да так сильно, что те превращаются в две тонкие полоски. Разгладить их — смутное желание. Альфа сглатывает. — Разница в том, мой принц, — еле слышно. — Что это я выбрал Вас. Я сам пришел — сам же и уйду. Поэтому нет, — Чонгук скользит немым взглядом по ладной фигуре. — Вы не умеете выбирать. Лишь тянетесь к тому, кто обращается с Вами по-человечески. Вот оно. Жар, накрывающий лавиной. Энергия колеблется в воздухе, жалит масляными касаниями двух людей, запертых в собственной гордыне. Сгорят оба — до тла. И возродятся сразу же — друг в друге. Мальчик с зеленой аурой оказывается старцем с очерствевшей душой. Чонгук видит что-то, но не понимает. Хватается за протянутую зелень и тут же упускает ее. Расковырял, выкопал нутро, не найдя ему применения. Зарывает обратно за ненадобностью. Омега перед ним — открытая книга на незнакомом языке. Изысканная обложка, старинный переплет, а внутри — пустота, обреченная в словах. Забытые, мертвые, никем не используемые буквы. Наречия чистой силы, чернила расплываются по листам, отбивая размеренный ровный ритм… прерываемый на середине недописанной истории. Хоть самому садись за перо и выводи то, что успел понять. Закончи начатое, иначе же оно останется совсем бесхозным. Кусочек шедевра, о котором мечтает каждый, а замечает лишь один. Затерявшийся в толпе безликих и серых. Зеленый яркий огонек. — Прочь, — властно. Надменно. С присущей силой. Так, как говорил до этого со всеми. Так, как перестал говорить с Чонгуком уже давно. — Пошел вон, — повторяет шипением обозленной кошки. Огонь необузданный, первозданный, рожденный не рукой человека, но для него. Дотронешься — сгоришь. Чонгук не прикасается. Он уже достаточно обжигался в своей жизни, чтобы лезть на рожон прямо в пламя. Переждет, пока утихнет, пока зальется водой да потушится ветром. Или сильные порывы разнесут его еще дальше по свету? Чтобы сжег все на своем пути, оставил только горы пепла и крики мучеников, столкнувшихся с мальчиком, обладающим зеленой аурой. Полы шатра скрывают скорый уход Чонгука, и Тэхён раздраженно смотрит ему вслед. Монашеская гордость? Принц наступит на нее и переломит — обещает сам себе. Не спасти монаха хочется, уже нет, хоть это и произойдет само собой.

ххх

Вечер наступает незаметно за заботами прожитого дня. Принц не покидал шатра, предпочитая отсиживаться в тени и прохладе из-за удушливой погоды на территории лагеря. Чонгук изредка подходил проверить, не случилось ли чего, но в ответ получал лишь угрюмую тишину. Молчание — показатель обиды. Монаху тоже обидно, но ему не положено пропускать мимо слова принца, облаченные в приказы. Однако тот и не трогал, лишь прятался в четырех тканевых стенах, сооруженных на скорую руку, и Чон предпочел его больше не трогать — просто следил, чтобы никто не нарушал его покоя, а сам занимался своими делами. На днях с легкой руки Кианга, который хотел, чтобы тот поменьше крутился возле принца, на Чонгука повесили отряд новобранцев, будто и он сам не пробыл без году неделя в лагере. Но возмущаться монах не стал. На него тоже смотрели здесь как на местное божество — баснословов прельщало наблюдение за таинственными монашескими техниками и приемами. Раззинув рты, провожали каждый его шаг, вслушивались в мимолетно брошенное слово и старались угодить. Чонгук по этому поводу ничего не чувствовал, но ему знатно это облегчало жизнь, потому что всеобщее внимание обещало ему защиту от проворных рук троицы, приближенной к принцу. В открытую Чона никто из них: ни Кианг, ни Фенг, ни Харас, не стал бы гнать, боясь наткнуться на стену непонимания от окружающих вояк. Монах старался не отсвечивать особо, чтобы не навлекать на себя беду раньше времени. Терпение — его благодетель, рано или поздно он за все воздаст и сам же уйдет безнаказанным. Подходящего для мести момента все никак не находилось, и Чонгук в дневной суете немного попустил изначальную идею своего пребывания в лагере, но не отмел до конца. Ему все еще предстоит узнать, кто и за чем стоял и почему с его семьей так жестоко расправились, гонясь за собственным богатством. Кто допустил и дозволил этому случиться, кто не заметил и остался крайним… копать к самым корням разросшегося сорняка предстояло еще долго, благо, растянувшееся время похода позволяло этому случиться. Чонгук только собирался зайти проверить Искру, которую поручил одному из своих новобранцев, но у самой конюшни его перехватила слуга, приставленная к Тэхёну. Девушка милая, с большими невинными глазами, чудом оказавшаяся в полевых условиях. Болтушка еще та, потому и опасна — совсем не следит за тем, что вылетает изо рта. Как-то она разговорилась, когда монах ей помогал перетаскивать одежды принца, что попала сюда по собственной воле, так уж ей хотелось военной романтики да героической славы. За душой у нее — ничего, в родном крае не держал никто, так что прибилась она к принцу сама, а тот ей позволил, будто вообще безразлично было, что берет под свою ответственность очередную пропащую душу. Однако, Чонгук сам видел, к девушке он относился хорошо. Так, как ему позволяла совесть. Не третировал понапрасну, не заваливал глупыми поручениями, предпочитал вообще не трогать, пока та сама не вызовется. Между ними сложился славный тандем, но Тэхён по-прежнему был отстранен и словно находился где-то далеко — возможно, просто выше, чем простая служанка. — Вас принц попросил зайти, — лепечет девушка, отряхивая походные штаны от пыли, поднявшейся из-за ее бега. — Сегодня ставка командования собирается, нужно Ваше присутствие, — коротко оповещает она и, не дожидаясь ответа, торопится в другое место, видимо, по поручению Тэхёна. — Благодарю, — кричит Чон ей вдогонку, и девушка по-доброму машет рукой, не оборачиваясь. Зайти, так зайти. Альфа с горечью смотрит на стоявшую вдалеке Искорку, к которой так и не успел подойти, и шумно выдыхает, разворачиваясь и надеясь, что после ставки ему удастся ее навестить на сон грядущий. Знает, что о ней здесь хорошо заботятся, и все же сердце не на месте, потому что не сам, потому что привел ее и бросил в незнакомом месте. Чонгук неспешным шагом движется по уже выверенной дороге прямо к шатру, куда позвал его принц. Смотрит по сторонам, замечая вдалеке Кианга, и они приветствуют друг друга скалящимися улыбками. Уже привычный для них двоих ритуал. Один из них жизни хочет лишить, а второй — избавиться от скорой проблемы, так близко подобравшейся к принцу. И оба сделать ничего не могут, не настал еще тот момент, когда руки развяжутся да омоются в крови по локоть. Фенг и Харас особо не отсвечивают, видимо, напуганные нахождением монаха в лагере, но им всем все равно приходится общаться друг с другом да пересекаться вот на таких ставках и собраниях. Принц без своего прибившегося пса никуда более не ходит, а Чонгук тенью следует за ним, действуя на нервы всем остальным. Между ними тоже сложился тандем, но Тэхён не был от него отстраненным, далеко нет. Чего стоила утренняя сцена — оба затронули то, что нельзя было ни в коем случае. — Заходи, — откликается принц, слыша легкий скрежет по ткани шатра, словно собака ведет лапой по закрытой двери, которую радушно открывает ее хозяин. Чонгук проходит внутрь, склонив голову в приветствии, и Тэхён, крутящийся возле стола, по которому раскиданы какие-то бумаги, заостряет взгляд на нем, растягивая губы в глумливой искрящейся улыбке. Все еще не переоделся с утра, подмечает альфа, да и вид у него заспанный, точно не поднимался весь день с постели, предпочитая отлеживаться вместо того, чтобы решать насущные дела. Но его никто и не трогал — Чонгук сторожил покой и спроваживал всякого решившего потревожить. — Совесть не мучает? — почти мурчит рысь, кружа возле стола, чтобы собрать примерные карты местности да документы, исписанные мелким спешным почерком. На монаха больше не смотрит, будто пустое место. Обиделся — сквозит это в каждом движении. Не любит, когда под него начинают копать, а сам лопату из своих рук не выпускает. — А Вас? — совсем страх потерял монах, от рук отбился. Стоит вальяжно, точно ситуация под его контролем, но они оба знают, кто здесь главный кукловод и заправляет всем, чем только придется. Тэхён приподнимает брови, поворачивая голову вбок и почти прикладывая ее к плечу. Птенец, с любопытством взирающий на старшего и более мудрого ворона. Так ли это на самом деле? Взгляд, направленный на монаха, далеко не невинный. Как и говорила когда-то матушка: расчетливый и жестокий. Нежный внешний вид обманчив по сравнению с тем, что кроется за ним. Чонгук тяжело сглатывает, поддаваясь влиянию, которое окутало его плотным полотном, не давая сделать и вдоха. Держится страж, стоит на своем, совершенно не понимая, откуда берется это — то, что поглощает с головой. Монашеский ум не способен раскусить тонкую уловку, которую использует принц, обладающий куда большим, нежели приемы древних мудрецов. Омега лишь смеется с этого, играется, прощупывает почву, хоть и раздражен отсутствием чужого раскаяния за сказанное ранее. Сам виноват — никто не просил его раскапывать кладезь чужой боли. Вот именно, что чужой. — А у меня совести нет, — подходит Тэхён ближе, крадется неспешно и с уверенностью, присущей только ему, вкладывает в распахнутые по указке руки все свертки, которые собрал со стола. Чонгук забирает их, влажными ладошками мажет по бумаге, боится испортить еще не высохшие чернила, а сам всматривается в подставленную темную макушку с примятыми вихрями волос. Принц опустил голову, взглядом впериваясь в просвечивающееся сквозь тонкую ткань рубахи кольцо. Любуется чистым золотом: не потому, что металл дорогой и редкий, а потому что кроется за ним душа монаха, которую хочется присвоить себе. Так близко друг к другу еще ни разу не находились, а у альфы нет возможности отойти — за спиной только стены шатра, оттолкнуть — руки заняты добровольно взятыми документами. Обезоружил его принц, обескуражил, не оставив идею раскрутить монаха на откровения. Телесные или словесные — какая ему разница? Одно лежит через другое. Чонгук дышит через раз, аромат лесной дриады колышет что-то внутри, разжигает кровь по сосудам, ветвям застывшего кедрового дерева. Тэхён играется, упивается и наслаждается. Так легко ему было подойти, подобраться, несмотря на сопротивление. Тянет руку к трепещущему сердцу, касается монашеской груди, захватывая указательным пальцем пригретое колечко. Ведет его наверх по хлопковой ткани и достает из-за ворота, подцепляя. Короткими ноготками, так кажется масляной иллюзией, оставляет кровавые раны и страшные борозды в тех местах, где соприкасается с чистой, тронутой лишь Солнцем, кожей. Кольцо, закрепленное на шнурке, как литое ложится в руку принца. Чонгук не видит, но зеленые огни глаз прожигают украшение, питают его своей силой, пытаются что-то прочесть, узнать его историю, а натыкаются лишь на непреодолимую стену — даже принц не способен ее ни сломать, ни обойти. Кому бы ни принадлежало это кольцо раньше, а этот человек не хотел, чтобы досталось кому-то еще. Тэхён медленно отходит назад, до последнего не выпуская шнурок из своих пальцев. Еще немного, и потянул бы за него, словно за поводок. Ошейник принадлежал Чонгуку. Альфа машинально наклоняется вслед за движением чужой руки, но вовремя останавливает себя, тут же выпрямляясь. Горбиться ему еще рано, хоть и вес пережитого давит на плечи. Разделить его не с кем, чтобы легче стало. Омега берет свою накидку, висевшую на спинке стула, надевает на себя, ведь ночи нынче холодные, и проходит мимо Чонгука, стоявшего по струнке, слегка задевая плечом. Видимо, разговор, так и не начавшись, был окончен. Альфа выходит вслед за ним, и они оба привлекают внимание всего лагеря, но оно ведь и не удивительно: слухи здесь ползут быстро, и все уже знают, что этим вечером будет решаться судьба дальнейшего похода. Остановятся ли на завоеванном, разделят ли армию или пойдут в другом направлении — только Тэхён ведал тем, что было у него на уме. Омега, ни на кого не смотря, ступает в направлении шатра Кианга, собираясь обсудить скорые планы и получить на них одобрение. Или же не. Монах — ночная тень, рожденная таинственным светом Луны, следует за ним по пятам. Неприкаянный, еще не до конца прирученный, но уже знающий свое место подле принца. У его ног. Как и признал: сам выбрал. Не жалеет, даже несмотря на излишнее давление. Перед самым входом в шатер Тэхён останавливается, сомневаясь, озвучивать ли очевидное, или это и так было ясно. — Не отходи от меня ни на шаг, — просит, не приказывает. — Не отойду. Слова не были нужны, Чонгук знает все и так. Сколько бы власти не было у самого принца — у кого-то ее будет еще больше. Тэхён скалится и не дается, веет величием от него и горделивостью, однако и на него находится управа. Альфа был удивлен, когда узнал об этом. Тонким взором подметил, как уменьшается аура принца в присутствии более сильной: не потому, что омега слаб, а потому что ему не хватает влияния более внешнего и не зависящего от него самого. Попросту — человеческого. Тот же Кианг был призван не прислуживать принцу, не направлять его в походных делах, а укрощать строптивца. Стоял в иерархии куда выше самого омеги, хоть это и нигде не высказывалось открыто. Тэхён был подневольным человеком, но со своими клыками. Это как игра на выбывание, в которой остались двое сильнейших. Они все ходят вокруг да около, подбираются, делают что-то исподтишка, а на деле — не рискуют, боясь все потерять. Принц умело обороняется от нападок так, как может только он сам. И если в данную минуту он попросил помощи монаха — значит, дело было слишком серьезным, и его собственного натиска перестало хватать. А может, он и вовсе решил проверить, что из себя представляет Чон на самом деле. В шатре еще никого нет, и Тэхён опирается ладонями о круглый стол, пока Чонгук рядом раскладывает бумаги, ранее находящиеся в его руках. Они вдвоем раскатывают увесистую карту по поверхности, на краях ставя утяжелители, чтобы ничего не свернулось обратно. Дело проходит в тревожной тишине — между ними обоими, помимо нависающей опасности в лице власть имущего, висит нагнетающая недосказанность. Раскрыть бы души им, вдвоем, только не находится нужного момента, да и не готов еще каждый из них. Чонгук уже сейчас видит, что принц словно бы сдулся, этот день выжал из него все соки, начиная с самого утра. Угрюмый, недовольный, настраивает самого себя на оборону, ведь хочет предложить Киангу отступить, дабы не навлекать на себя гнев семей, чьи сыновья и дочери полягут в этой изначально проигрышной войне. Дорога вглубь вражеского государства дается тяжело, это признают все, больше провизии и людей они теряют, пока пересекают болота да лесные массивы, в которых воздух влажный и спертый — рассадник для любой заразы, покосившей уже немало воинов. Идти к столице нет смысла, им не хватит орудий для осады, а большего и не добьются: подоспеет подмога с окружных территорий и захватит их в кольцо, из которого выхода уже не будет. Легче пойти на мировую, забрать себе то, что удалось, несколько кусков не самой лучшей земли, да уйти на север, где армия была нужнее. Однако Тэхён и не надеется, что ему позволят отступить, отцовский приказ был четкий и ясный. Либо с победой, либо останешься там. Мертвым, пленным, нездоровым — все одно, дома Тэхёна не ждали. Дома у него и не было. Весь фарс затевался ради одного, а тот потащил за собой кучу других, обладая способностью притягивать к себе каждого встречного. Заманивать глупых рыб в сети, а раненых птиц — в клетки. Надевать ошейники на собак. — Кианг тебя не жалует, — глухо произносит принц, пока находится наедине со своим стражем. — Почему? Вы были знакомы раньше? Святая невинность. Чонгук становится сбоку, едва соприкасаясь с омегой плечами, и задумчиво рассматривает раскинутую карту, не спеша ответить. Боковым зрением замечает дрожащие в волнении пальцы принца, которыми тот вцепился в край стола, и кладет свою ладонь сверху, успокаивая. Прикосновение легкое, почти невесомое и неощутимое. Не пересекает границ дозволенного, но Тэхён все равно изможденно выдыхает. Свою руку он так и не убирает. — Вам сказали, откуда я родом, мой принц? — вопросом на вопрос отвечает монах, заходя издалека. Тэхён в отрицании машет головой. Для него самого родной край не значил ровным счетом ничего, а потому он и не потрудился узнать, заботясь о куда более важных вещах. Его интересовали сведения, сокрытые глубоко на дне монашеской души, а то, что на поверхности… его упущение. — Вы знаете, кто такие Чоны? — Чонгук косится обеспокоенно на напряженные плечи. — Разводят лошадей, я проезжал мимо фермы… — глаза расширяются в понимании, и принц разворачивается корпусом, смотря в заинтересованный взгляд альфы. — Так это твоя? Потому Буревестник тебя признал… — механизм в голове был запущен, стоило только подмаслить правильными мыслями. — Не совсем, — Чон покачивает головой. — Ферма принадлежала моей матери, а теперь уже другому человеку. — Судя по письму, — которое я перечитал несколько раз. — Нынешний владелец — это Джиен? — Именно так, — соглашается Чонгук. — Надеюсь, Боги даруют ему сил, чтобы справиться с упавшими на его плечи обязанностями, и позволят восстановить дело всей жизни моей матери. — Что произошло с ней? Тэхён смотрит проникновенно, увлекшийся загадкой, ответ на которую ему пытаются дать. Чонгук играет желваками на лице, но осознает одну простую истину — принц ни о чем не знает. Не притворяется, не строит из себя невинного, не пытается обелить. Он просто не в курсе, что совершили за его спиной. Пресек бы, узнав? Вряд ли, ему бы не хватило духа. Сила зеленой ауры безмерна, но распространяется не на всех людей, поэтому Кианг ничего не боялся, поэтому не боялись и Харас и Фенг, гонимые жаждой легкой наживы. Даже если бы Тэхён знал о том, что готовится, он бы не смог помешать — пустил бы на самотек. Как бы то ни было, а чужие жизни его мало волнуют: одной больше, одной меньше в этом нескончаемом водовороте человеческих душ. Но сейчас, когда он так смотрит… Чонгука начинают терзать сомнения. — А этот что здесь делает? — прерывает их томительную тишину злачный голос появившегося на входе Кианга. Они не отскакивают друг от друга, находясь в спасительной близости, и альфа все еще укрывает своей рукой чужую успокоившуюся, подвигаясь спиной, чтобы скрыть от лишнего взора их прикосновение. Кианг не замечает, или делает вид, что не, и недовольно проходит дальше, обходя стол по кругу, из-за чего расстаться все же приходится. Тэхён складывает руки на груди, высказывая раздражение, Чонгук — за спиной. Безразличие. Напускное — так, как может только он. — Он мой страж, если ты позабыл, — подает голос принц, и монах поражается его двойственности: от былой мнительности не осталось и следа. Лишь неумолимое знание собственной непревзойденности и уверенная сила власти. Кианг, подверженный первым порывам, теряется, Чон видит: его сковывает, что происходит с каждым, решившим пойти против принца. Это оно, это его необузданное и первозданное, против которого выстоять сложно, если вообще возможно. Тэхён пользуется этим умело, давит, давит и давит, чтобы не осталось ничего. — Он не входит в состав командования, а потому должен покинуть шатер и дожидаться тебя снаружи, — вдвоем говорят о нем, словно его здесь и нет. На деле — проверяют друг друга. Принц в кои-то веки не захотел находиться в одиночестве в окружении стервятников, что слетелись на будущий труп. — Он останется, — стойко перечит Тэхён. Чонгуку с его ракурса не видно всего, ведь он следит лишь за выражением лица разозленного Кианга. Тот с принцем начинает немую войну, выйти победителем из которой сможет лишь кто-то один. Монах не вмешивается, понимая, что он здесь лишний, хоть и является непосредственным объектом разногласий. Все решится и без него, он знает, что Тэхён додавит, как делал это всегда. Омега озирается по сторонам, проверяя монаха и слегка уводя взгляд, а после вспыхивает зеленым, запугивает своим неукротимым, и Кианга начинает трясти от злости. Тэхён смотрит прямо, уверенно. Слишком яркого для ночной темноты шатра взгляда не сводит, внутренне ликует, потому что сумел запугать того, кто был призван пугать его самого. Колышется энергия, отдает вибрацией, доходит даже до замеревшего монаха, который доселе такого не видел — не приходилось еще ни разу в жизни ему встречать что-то такое чувственное и неукротимое. — Останется, — принц дрожит из-за того, как внутри его раздирает его же собственная сила. Кианг всего на секунду, решающую все, прикрывает глаза, а затем использует грязный прием. Медленно поднимает руку и проворачивает кисть по кругу в сжатом кулаке, прежде чем разжать все пальцы, будто что-то показывает. Демонстрация, призванная укротить. Жест, значащий многое, но Чонгук совершенно ничего не понимает, следя за совершающимся таинством. Тэхён сейчас борется не за него и его присутствие на этом собрании, за что-то более существенное и весомое для него самого. Речь не о Чонгуке — о чем-то более темном и наболевшем. О том, что грызет принца с самого дня появления на свет. Монах видит многое, но не успевает осознать — настолько быстро проносится происходящее перед глазами, будто время ускорили в несколько раз. — Псинам место за порогом, — скалится Кианг, и его шрам, оставленный чарами и пересекающий половину лица, некрасиво изгибается, портя властвующий вид. Тэхён проигрывает. Монах нутром чувствует сотрясающую дрожь омежьего тела. Переводит вопросительный взгляд на вмиг сжавшегося Тэхёна. Принц трепещет ресницами, промаргивается в наваждении, сбрасывая с себя оскал стоящего напротив Кианга, и отшатывается назад. Чонгук хватает его за локоть, поддерживая равновесие, но омега отталкивает его так сильно и злостно, будто это он виноват в том, что только что произошло. — Подожди меня снаружи, — голос не ослаб и не сломлен, в нем сквозит скупое смирение. Чон не верит услышанному, смотря то на принца, то на его укротителя. Не перечит, спешно кивает головой. Ему и самому малодушно не хочется здесь оставаться: в месте, где произошло слишком многое, чтобы осознал простой человеческий разум. Прежде чем отпустить острый локоть, монах прижимается губами к омежьему уху, опаляя дыханием, и шепчет: — Кричите, зовите меня, если что-то произойдет, — в волнении сглатывает. — Дайте почувствовать, что что-то не так. Тэхён спешно кивает. Полы шатра вновь скрывают уход Чонгука, но теперь омега совершенно не хотел его выгонять. — Доволен собой? — проходит несколько минут, прежде чем Кианг начинает наступление, оставшись наедине с собственной головной болью. — Завел себе преданную собаку? Принц молчит, не ведется на явную провокацию. Кианг хочет его разозлить, чтобы кара от него была закономерной. Все же, руки у него связаны, пока Тэхён не начнет представлять реальную опасность. Приказ Императора-отца был предельно ясным: сдерживать и устранить, когда придется. Когда, а не если. Омегу с зеленой аурой боялась даже собственная властная семья — настолько не имела границ сила, которую Тэхён мог черпать в огромных количествах. Таких, как он, всегда презирали. От него бы избавились еще в детстве, если бы не знатное происхождение и возможная тень, кинутая на родовитое имя, оттого и принялись всячески скрывать существование мальчика, принесшего только горе и смерть. После — сослали, за ненадобностью. Глаза мозолил сильно, пугал даже тогда, когда ничего не умел. Когда научился, чтобы себя оборонять, вызвал ответную реакцию: немедленно убрать с пути. — Что молчишь? — продолжает укротитель, и Тэхён, до этого момента стоявший к нему полубоком и опустивший голову, медленно ее поднимает. Страшно. Шрам вспыхивает болью, будто совсем недавно его оставили, хотя прошло уже немало лет. Просто человек, нанесший его, находится рядом. — Мерзкое отродье, — шипит змеюкой, вмиг подползая к стоявшему непоколебимо принцу. — Говорил Императору, что надо было тебя еще в утробе прикончить, — не следит за речью, представления никому не нужны. — Избавились бы сразу от проблемы, — плюется, плещет ядом. Боится Тэхёна, потому что тот чаровник, а он — бывший их укротитель. Рука, готовящаяся опуститься на омежью щеку, останавливается стойким захватом. Принц не позволяет себя ударить, сопротивляется обрушившейся на него силе. Скалится сам, губы прикусывает, а чужое запястье сдерживает. Хочет опалить, но Кианг и сам отскакивает от него, испугавшись чего-то темного, сквозящего в каждом властном движении. Зеленый — он, ведь, к скорой смерти. — Ещё раз попытаешься прикоснуться ко мне, и ни Чжоу, ни мой дражайший отец тебе не помогут, — угрожающе, коварно, жестоко. — Шрам был малой жертвой, дальше — я заберу твою жизнь, — была бы сейчас рука в захвате и переломалась бы пополам. Омега не был таким изначально, его научили, потому что существовать хочется каждому. Жить — еще больше. — Смелее стал с монахом под боком? Не боишься, что он первым избавится от тебя, когда прознает о твоей природе? — Ты до этого момента не доживешь, — скалится Тэхён, сверкнув клыками. — Собрание на сегодня отменяется, я устал. Смотрит на опешившее лицо в последний раз, прежде чем повернуться спиной, ничего не боясь, и направиться к выходу из шатра. Рысь горделиво взмахивает хвостом. Кианг прав: Чонгук будет разочарован, если узнает о том, что принц — омега-чаровник, укрытый собственной семьей от всего мира и вместе с этим брошенный на рожон. Вся монашеская суть противится существованию чар, ведь те нарушают мировое равновесие. Омеги, забирая силы, оставляют прорехи в необъятном полотне энергии их мира. Залатать никак не получится, пока само не исправит повреждения. Чаровники, не ведая границ, оставляют после себя лишь магические дыры да искривления. Монахи, чья сила берется из их внутренней сущности, никогда такого не примут. Чонгук встречает его снаружи, стоя рядом с походным костром, разожженным у шатра Кианга. Быстрым взглядом окидывает омежью фигуру, проверяя сохранность, и останавливается на глазах, напряженных и властных. Смотрит, а Тэхён делает шаг к нему. И еще один. И еще. Манит пальцем, безмолвно прося вернуться в свое мнимое укрытие, и альфа выходит вперед, позволяя идти за собой, будто это он ведет принца на поводке, хотя это далеко не так. Они неспешно пересекают лагерь в душной тишине. Монах ничего не спрашивает, не интересуется, да и сам Тэхён не горит желанием что-то рассказывать. Самому кажется глупой эта из ниоткуда взявшаяся привязанность к обладателю грузной покореженной спины, а сделать с этим ничего не может. Все в этом образе: и темная грива волос, и черный потрепанный временем плащ, и таинственное сестринское кольцо, и необъятная любовь к лошадям, пленяет, не оставляя и выбора. Страшно из-за этого, не то слово, но Чонгуку доверять нельзя. Тот и сам никому не верит. У входа останавливаются, стоят друг за другом, двинуться дальше не решается ни один из них. Тэхён, ведомый собственным желанием обладать, приникает всем телом к сгорбленной спине. Лбом упирается в колкие позвонки. Карабкается тонкими скользкими пальцами по плащу, словно по горе. Крадется, точно вор. Прикладывает ладонь к лопаткам и давит, заставляя развести их и выпрямиться. Дыхание спирает у обоих. — У меня есть кое-что для тебя, — шепчет так же, как и утром, и монах слабо улыбается. — Письмо? — вопрос-уловка. Чонгук словно повис в воздухе, тело ватное-ватное и шага сделать не дает, точно ноги прикованы цепями или вовсе вросли в землю. — Нет, — невинно качает головой. — Ты же сам сказал их сжигать. Принц обходит его вокруг, скользя пальцами вверх по лопатке, правому плечу и, спускаясь, по предплечью. Открывает полы шатра, приглашая за собой, и тут же уносится к сундукам, что-то в них начиная перебирать. Чонгук немо наблюдает за его мельтешением, не понимая, каких подарков судьбы ему предстоит ожидать. От Тэхёна — всего. Тот возвращается через секунду с темно-зеленой тканью в руках. — Это тебе, — прерывисто, но довольно. — Твой плащ совсем истрепался, и я подумал, что тебе захочется получить новый. Чонгук вскидывает бровью, забирает омежий дар и расправляет его, понимая, что сшито было точно по его размеру. Цвет символичный и даже нравится ему, хоть он никогда таких вещей и не носил за ненадобностью. Принц испытующе смотрит на него, следит за реакцией, будто хочет откупиться. Даже не так, купить монаха. — Это отцовский, — кратко поясняет, почему не расстается с родной вещью. — Служит напоминанием, — о том, что не стоит убегать. — О, вот как, — тянет Тэхён, скрепив пальцы в замок. — Но мой определенно лучше, да? — слепо заискивает, ничем его не смутишь. Нарывается на комплименты и признательность, такова его сущность. — Да, — соглашается альфа. — Благодарю. — Примеришь? — уже не просьба, уже приказами разбрасывается. Такими невинными и непосредственными, что и не подумаешь, что принадлежат ему. В ответ — молчание, и легкое поднятие руки для того, чтобы развязать черный дряхлый плащ, змейкой спустившийся к ногам. Сваливается небрежной кучей, которую пока не стремятся убрать. Взамен надевается ткань другого цвета, более статная и подходящая для того, кто находится подле принца. — Не ищи исцеления у того, кто тебя сокрушил, — кивает в сторону старого плаща. — Ищи у того, кто возвысил. Тэхён, услышав, самодовольно улыбается.

ххх

— Приятного тебе аппетита, монах, — мерзкий голос такого же мерзкого обладателя. Чонгук утирает рот рукой, отставив похлебку в сторону на сырую землю, и поднимает взгляд на возвышающегося над ним Хараса. Свиная морда кривит своим пятаком, нарываясь на гнев монаха. Чистой воды провокация, чтобы тот нарушил дисциплину среди вояк да сыскал себе наказание. Не берет только в расчет подлец, что Чон и так уже несет на своих плечах наказание. Пожизненное. За излишнюю гордыню. — И тебе не подавиться, Харас, — плюет Чонгук. — А то ведь и от удушения помереть можно, — намекает на ситуацию, произошедшую в стенах Суда. Масляная морда гулко сглатывает на потеху остальным, кто уже привык наблюдать за вечной руганью между приближенными принца. Чем не угодил им всем новый страж — оставалось только гадать. Свой это человек, простой, хоть и веет от него недосказанностью да тайными знаниями. Ещё и с принцем постоянно крутится, все внимание на себя забирая. Новобранцы души в нем не чаят, кликая монахом-отцом. И ни у кого мысли не возникает, что это тщательно выверенный и воссозданный по кусочкам образ того, кем он был когда-то давно. Старцы, настоятели и его Учитель тоже видели в нем славного мальца, который должен был вырасти во что-то большее и лучшее. Вырос. А лучше не стал от слова совсем. — Угрозами разбрасываешься? — подойдя ближе, проговаривает Харас неслышно остальным, но Чонгук четко распознает его слова. — Ты же в моем доме посмел, — огрызается монах, не видя никакого смысла в этих речах. Итог-то один: злобу они подстегивают все сильнее, разогревая на медленном огне. Как подойдет, так разольется по печи, обожжет все, до чего сумеет добраться. Чон немедленно поднимается, из-за чего спесивый Харас отскакивает, как от прилипчивой хвори, и получает несколько смешков от сидевших рядом новобранцев. Монах им приветливо машет, поторапливает наставнически, чтобы быстрее ужинали да укладывались по постелям. Утром им вновь предстоит пересекать долгий путь: Кианг, будучи посыльным командующего Чжоу, так и не дал добро на то, чтобы отступить, из-за чего принц последние дни ходит смурнее самого грозового неба. Все понимают, что дело плачевное у них, но никто не теряет стойкости духа, бойкости да хорошего настроения. Если вернутся чудом, то прославятся их имена в Империи на долгие-долгие годы: и принц, и Император золотом осыпят тех, кто принесет победу в таких тяжелых условиях. Все только этой надеждой живут и помышляют. Чонгук уходит, ни на кого не смотря, важным видом рассекает воздух да движется в направлении конюшен. Хочет отвести Искру и Буревестника к водопою, расположенному к северу от разбитого лагеря, чтобы искупать пыльную шерсть да напоить от душной жары. Выдается свободная минутка, пока принц отсиживается где-то за своими бумажками, вечно их перебирая и раскладывая туда-сюда, будто это приносит ему успокоение. Альфа в его работу не лезет, когда того не требуется, не трогает попусту. Понимает, что принц обеспокоен чем-то, слишком нервный и дерганый, все не по его происходит. Не умеет мириться с ситуацией, до победного будет стоять на своем: не обломится, не убежит. У монаха это волей-неволей вызывает уважение, сам такому не научился, как бы не пытался. Даже в стенах его родного Храма ему не смогли привить стойкости, оттого и не сумел он закончить свое обучение, не вернувшись после смерти кровинушки. Искру он замечает первой, та приветствует его радостным ржанием, машет хвостом спешно из стороны в сторону, видя родное лицо среди десятков незнакомцев. Чонгук размашисто проводит рукой по ее шее, гладит, не скрывает улыбки, а сам взглядом ищет строптивого красавца, ныне принадлежавшего такому же строптивому. И красавцу. Не находит — хмурится, рукой подзывая к себе молодняк, чтобы узнать, куда подевалась пропажа. Паренек подбегает к нему и на недовольный вопрос говорит, что принц сам его забрал, решил покататься по округе, развеяться. Уже с полчаса его нет вместе с конем. Чонгук еще больше кривит лицо: не положено так. Куда же принц без него, в одиночку, хоть и с боевым товарищем, по вражеской территории. Совсем страх потерял со своими тактиками и планами. Безумец — спесивый, горделивый и самоуверенный. Альфа зыркает злобно, и паренек сжимается под его взглядом, совершенно не понимая, когда успел провиниться. Спешит покинуть общество раздраженного монаха, склоняет голову и убегает к другим лошадям, сверкая пятками. — Бросили нас с тобой, да, Искорка? — смягчается Чонгук, чувствуя беспокойство своей верной подруги. — Пойдем искать или подождем, как думаешь? — разговаривает, словно с человеком. А Искре палец в рот не клади, каждое слово альфы впитывает, собирает острым лошадиным слухом. Реагирует, когда тот недоволен, откликается, когда счастлив и рад. Подбивает его хвостом по бедру, будто нагоняет, чтобы торопился, последовал за принцем. — Эх, — тяжело выдыхает на очередную проблему. — Пошли за нашими пропащими, — соглашается, недолго думая. На скорую руку запрягает седло, садится следом. Искра покорно ждет, подставляется. Чонгук направляет ее, выводит в свет, движутся они вдвоем к выходу из лагеря. Монах забыл спросить у паренька-конюха, в какую сторону ушел принц, куда его душа повела, но решил, что все-таки объедет округу в надежде, что наткнется на властное присутствие омеги. Неспешно пересекают они с Искрой изученные совсем недавно дорожки, глубоко в лес заходить не хотят, но, возможно, придется. Темнеет уже, Солнце почти заходит за край земли, отчего и жара спадает, принося за собой вечернюю прохладу. Спокойно здесь, хоть это и вражеские границы, кишащие злыми людьми и обезумевшими от голода животными. Воздух свежий, не застойный. Ветер гуляет по оголенным участкам кожи, однако тело плотно укрыто темно-зеленым плащом, сливающимся окрасом с раскидистыми листьями деревьев. Удружил принц — подарок был подобран с его утонченным вкусом. Это только потом Чонгук, при внимательном рассмотрении, приметил и дорогую ткань, и извитой узор невиданных нитей, и качественный пошив. Боги ведают, где принцу удалось достать такой изыск, рядом с которым старый отцовский плащ и рядом не стоял. Но альфа носит и его, не решается расстаться с памятной важной вещью. Принц лишь недовольно поджимает губы, когда не видит на нем своего подарка, но ничего не говорит по этому поводу. В лагерь возвращается Чонгук уже затемно, так и не наткнувшись на принца и Буревестника, будто те чудом обошли его острый взор и чуткий слух. При свете факелов заводит Искру в сооруженное на скорую руку стойло, замечая невдалеке и коня принца. Вот же, стоит. Довольный, выгулянный. Видимо, и у Тэхёна должно быть такое настроение. Чуть завидя грузную статную фигуру, служанка принца спешит к нему, неспокойная и с порозовевшими щеками. Мнется, не решаясь подойти, пока монах находится рядом со своей лошадью, опасается приближаться к большим, по ее меркам, животным. А что-то гложет ее сильно, Чонгук косым взглядом замечает и, чтобы не смущать девушку, подходит к ней сам, хрипло здороваясь. — Там принц требовал, чтобы Вы немедленно к нему пришли, — лепечет служка, отводя взгляд. — Он очень недоволен тем, что Вас так долго не было на месте. — Я собака ему что ли? — причитает Чонгук, вместе с девушкой направляясь в сторону личных шатров. — Предупреждать надо, когда он хочет куда-то отлучиться. — Не злитесь, он просто своенравный, — заверяет его внезапная собеседница. — И Вы это… — мнется, что-то недоговаривает, и монах вмиг напрягается. — Не заходите так резко. Чонгук приподнимает брови, затем немного хмурится, будто что-то обдумывает, но в конце концов его лицо принимает обычное непринужденное выражение. — Понял, — кивает. — Что-то случилось? — Принц хотел узнать о том, насколько мы подготовлены к завтрашнему выступлению. — Разве я за это отвечаю? — тоном недовольным из-за того, что омеге вновь вбилась в голову смутная идея. — Пусть зовет своих приспешников. — Захотел Вас, — пожимает плечами служанка и, не желая обсуждать решения принца, отходит в сторону полевого огня, куда прибились кухарки после сытного ужина. Компания подруг всяко лучше насупленного монаха. Чонгук утомленно вздыхает и, не оповещая о своем приходе заранее, отодвигает плотную ткань. Шатер встречает его тусклым пламенем свеч и плеском воды. Ранее стоявшая ширма отодвинута куда-то в сторону за ненадобностью, хотя сейчас пришлась бы кстати. Сверху на нее наброшены одежды принца. На сундуках вблизи лежит стопка мягких полотенец. Пол усеян ковром, промокшим скопившимися каплями. Зрение затруднено из-за стоящего дыма вперемешку с паром. Монах тяжело сглатывает, когда видит ванну, заполненную водой до самых краев. Белоснежная, резная. Нужна тонкая кропотливая работа, чтобы создать такую. Пряный аромат трав и сладости забивается в ноздри, вынуждая поднять взгляд на того, кто является его обладателем. Тэхён расслабленно лежит в воде, скрытый мутной пеной и дымом горящих благовоний. Его веки слабо прикрыты, лицо выражает самую настоящую безмятежность. Он знает, кто застал его в столь шатком положении — не противится. Сам же позвал. Лишь дергает оголенной ступней, по которой вниз скатываются мыльные капли к острой коленке. Дальше все скрыто от посторонних глаз, все в рамках разумного приличия. Выглядывают раскосые ключицы и колючие плечи, а голова закинута назад за бортик. Влажные волосы оставляют мокрые следы на ковре. Завились в кудри, ставшие еще темнее, нежели прежде. Мягкие, ароматные, точно шелк, созданный искусной рукой. Омега лениво приоткрывает глаза, смотря из-под ресниц, и улыбка начинает слабо искриться на лице, предназначенная лишь для одного. Такая холеная, довольная, какой никто и никогда у принца не видел. Еще немного, и замурчит рысью от своего маленького блаженства. — Мона-а-а-х, — тянет игриво, срывая последний звук. — А где ты был? Чонгук, завороженный видом, еще нескоро приходит в себя. Стыд заливает уши. Понимает, сам попался в ловушку, хоть его и пыталась предупредить служанка, стоя у входа. Не послушал ее — был резким, как и его появление. А сделанного не воротишь, теперь придется подыгрывать принцу, который вновь решил пощекотать разум. Нравится ему, выводить из безопасной среды всяких монахов. Наслаждается этим, прощупывает благодатную почву, подготовленную для того, чтобы оставил на ней свои ростки. — Вас искал, — прокашливается Чонгук. Тэхён откровенно потешается. — А я здесь… — удовлетворенно. — Лежу. — Вижу. Виснет тишина, неловкая лишь для одного. Пока обнаженную фигуру поедают глазами, принц и сам не грешит возможностью рассмотреть обескураженного монаха. Того глядишь, и выбежит отсюда, сверкая пятками, а всему лагерю потом судачить о том, что омега там с ним делает, раз личный страж деру дает. На его место претендентов много, а нужен, почему-то, только один, в данную минуту смущенно переминающийся с ноги на ногу. — Отчет за сегодняшний день, — переключается Тэхён, незаинтересованно отводя взгляд на отдаленную ширму. — Воины на рассвете готовы выдвинуться в путь, основные приготовления завершены, — чеканит альфа, смотря только на лощеное лицо и не спускаясь ниже. — Большая часть шатров собрана, погода позволяет спать на земле. Лошади откормлены и в кратчайшие сроки будут запряжены, но людям все равно придется идти пешком, — останавливает речь, что-то обдумывая. — Не исключаю потерь, потому что впереди болотистая местность. Разведка сказала, что идти там опасно, но другой дороги нет, если мы не хотим сделать крюк. — Я бы обошел, чтобы не потерять никого и ничего, помимо времени, но сам понимаешь… — Понимаю, — соглашается монах. — Будем рисковать. И, если придется, вытаскивать тех, кому не повезет. — Тебя не должен волновать никто, кроме меня, — принц вновь приоткрывает глаза, грозясь. Потребность обладать высока. — Я — превыше всего, — кивок. — Подай руку. — Вы слишком многого от меня хотите, — на выдохе произносит Чонгук. — Хочу, — соглашается. — Потому что могу. Руку, — повторяет крайний раз. Альфа преодолевает несколько шагов, переступая через самого себя, прежде чем вплотную приблизиться к владельцу распаренной и разнеженной кожи. Никогда сам не прикасался к принцу — не положено ему ни правилами, ни законами, ни обычной совестью. Вынуждают пренебречь всем. Монах внимательно смотрит сверху вниз на ожидающего его действий принца. Тот провоцирует на глупости и не скрывает этого, да вот только у Чонгука воспитание сильнее, и собственные понятия стойкие. Поворачивается крепкой спиной, чтобы не смотреть туда, куда не следует, и протягивает правую руку ладонью кверху. Мыльные всплески прогоняют мурашки по коже, прежде чем чужая изысканная кисть ложится, давя своей тяжестью. Чонгук чувствует бугры и неровности, которых быть на омежьей ладони вообще не должно, и думает спустить это на выделяющиеся линии жизни. Нет, не они. Но тоже отпечатки, оставленные непростой судьбой. Тэхён поднимается на ноги, по колено стоя в пенной воде, и, опираясь на подставленную монашескую руку, перешагивает через бортик ванны, босыми ступнями ощущая неприятный ворс ковра. Ежится из-за вмиг окутавшего холода, а согреть некому. Главный огонек повернут спиной, к такому не подберешься. — В сундуке напротив тебя лежит рубашка, — распоряжается монахом, как сам того захочет. — Подай. Дышит шумно, наблюдая за сведенными от напряжения лопатками. — Одежда на ширме за Вами не подходит? — интересуется на свой страх и риск Чонгук, подается вперед, приметив искомый сундук. — Не хочу ее, — Тэхён дразнится точно ребенок, желающий, чтобы все его капризы были исполнены. Альфа перебирает чужие вещи, находя белую приятную на ощупь ткань. Пойдет, на его скромный вкус. Думает уже развернуться, чтобы протянуть одежду, но вовремя себя останавливает. Заминка заметна со стороны, вызывает смешок от омеги, стоящего позади. Не стыдится ничего, и правда, совести нет у него, чтобы так поступать. Стоит себе обнаженный, приличия не зная. Чонгук идет спиной вперед, делает несколько шагов, затылком чувствуя присутствие принца. Не хочет неуклюже задеть. Вновь отводит руку в сторону, подавая белую рубаху, которую тут же хватают цепкие пальцы. Слышится минутное копошение, но у монаха даже любопытство внутри не играет — выдержка тренированная. — Полотенце тоже, — насмешка. — А не наоборот? — ляпает альфа, думая, что правильнее было бы обтереться, прежде чем надевать на себя сухую чистую одежду. — Я жду, — твердит неумолимо, и Чонгук стискивает зубы. Находит взглядом те сундуки, которые ближе ко входу в шатер. Еще ранее заметил на них полотенца, вот и пригодилось. В мгновение пересекает расстояние до них, вешает на свое предплечье, будто и создан быть удобным в быту предметом. Понимает, что принц уже одет — можно не делать из себя шута и подойти спокойно. Осекается на полувзгляде, видя, что рубашка на Тэхёне и до середины бедра не доходит. Это вмиг останавливает, вызывая злостный выдох. Омега расслабленно прислоняется к бортику ванны, не боясь через него перевалиться, и теперь сидит, ожидая, когда выполнят приказ-просьбу. Ноги вытягивает перед собой, красуясь изящными и смуглыми. Чонгук плюется ядом внутри себя, вновь подходя спиной и чувствуя себя неимоверно глупо. — Не думал, что когда-то стану Вашей служанкой, — проговаривает сквозь зубы недовольно, а сам полотенце поудобнее подает. — Дай отдохнуть бедной девушке, — кривляется Тэхён, промакивая влагу с темных волос и наклонив голову. — Вы же ее и загоняли. — И тебя загоняю, — соглашается, не коря за грубость. — Привыкай, монах. — Привык уже, — альфа решает не препираться. Застывает тишина, пока Тэхён наскоро вытирает себя, приводя в приемлемый вид. Чонгук неслышно цокает, когда слышит, что тот подходит к злополучной ширме, все же хватая с нее одежду. И стоило того это представление? Видимо, да. Принц насладился сладким потерянным видом, чего еще ему желать. Насладился и кротким раздражением от человека, который не смел ему перечить, хотя вполне мог — Тэхён, сам себе не веря, все бы ему простил. — Поворачивайся уже, монах, — едко проговаривает. — Не думал, что тебя так сильно испугает оголенная кожа. Альфа делает разворот, становясь напрямую к принцу, стоящему у деревянной ширмы. Замечает на нем и застегнутую рубаху, и широкие штаны, предназначенные для сна, и даже частично высохшие волосы, свернувшиеся в неряшливые прядки. Витает уют и что-то нежное, такое не свойственное именно этому омеге. Словно и он может создать домашний очаг — такой, какой умеет. Чонгук заинтересованно осматривает похорошевшую фигуру, будто впервые знакомится. Тэхён позволяет, подпитываясь чутким вниманием, которое и так получает с лихвой, но конкретно от этого человека — слишком мало. — Не кожа пугает, а ее обладатель, — завороженно и неспешно произносит Чонгук. Тэхён улыбается. — Какой ты пугливый, — подстегивает, сверкая. — Робкий сейчас. А гордыни сколько. Преданный? — оглядывает с полуоборота, задавая вопрос. — Не зря меня здесь прозвали Вашей собакой, — принц заливисто смеется, услышав. — Это все, я могу идти? — Останешься? — Тэхён многозначительно кидает взгляд на коврик, лежащий у входа в шатер. Чонгук ведет подбородком, оценивая шутку. — Предпочту спать на открытом воздухе, — отрезает, не намеренный больше участвовать в чужом искреннем веселье. — Хороших Вам снов. — И тебе, монах, и тебе.

ххх

Удушливая погода крепко липнет к телу. Влажно, сыро и жарко — невозможное сочетание. Деревья, не виданные доселе в родных землях, сбиваются в плотные кучи. Мошек полно, хоть прячься от них, а все равно никуда не денешься. Одним словом — ужасно. Воины пробираются через заросли, уставшие и взмокшие. Одежды их тяжелые, снаряжение уж тем более, не говоря о лошадях, запряженных увесистым провиантом. За чем идут — сомневаются. Куда глаза глядят. Перешептываются те, у кого силы находятся, что принц совсем уже из ума выжил, чтобы вести людей в такие дикие земли. Не привык их народ, выращенный в горах и лесной прохладе, к таким условиям. Чонгук прибился слева от принца, будучи верхом на Искре. Омега идет в середине войска, следя за тем, чтобы воины не растягивали стройные ряды. Буревестник несет на себе важную особу, сам горделив из-за своей задачи. Тэхёну такой конь под стать, невозможно это оспорить. В паре и принц, и монах вместе со своими прирученными скакунами выглядят гармонично, будто так и должно быть. Иногда неспешно переговариваются, но большую часть времени молчат, озирая дорогу и людей. Альфа находится в состоянии повышенной боевой готовности, зорким взглядом следит за всем, что происходит в округе. Не хочет неприятностей — куда уж их еще больше. Не хватает только внезапного покушения на представителя имперской семьи. Тот и сам в силах защитить себя, и все же, отчего-то, нуждается в своем страже. — Скольких мы уже потеряли? — шепчет принц тихо-тихо, чтобы не дошло до чужих ушей. — Мне доложили о десятерых, они были в начале строя, — отвечает Чонгук, и голос его не выдает ни скорби, ни сожаления, лишь скупую правду. Устал он горевать по своей кровинушке, чтобы его теперь трогали смерти людей, которых он не знал. Может, где-то там, глубоко внутри, он испытывает тяжелую разочарованность тем, что ушли совсем-совсем молодые души, еще не попробовавшие ничего в своей жизни. Пали смертью не храброй, но от того не менее беспощадной. Даже тел не осталось, чтобы вернуть на Родину — все увязло в болотных топях, куда по неосторожности ступили. — Кианга среди них не было? — интересуется Тэхён, все ему нипочем, находит повод уколоть. — Мало ли. — На что Вам его смерть? — безразлично отвечает альфа, не ведя и бровью. — А тебе на что? — даже в такой ситуации пытается копать. — С чего Вы взяли, что я желаю ему смерти? — Богов ради, монах, я не только в шатре своем сижу, а еще и с воинами и слугами общаюсь. Слухов полон лагерь, что вы с самого начала что-то не поделили, — раздраженно проговаривает принц, покачиваясь в седле, пока Буревестник преодолевает расстояние, копытами перебирая вязкую землю. — У меня есть повод его недолюбливать, — Чонгук сначала медлит, пережевывая слова. — Он убил мою семью, — выпаливает, решаясь не таить. Обрубает сразу все вопросы на корню. Тэхён резко поворачивает голову вправо. Слышен хруст позвонков. Брови хмурит, и взгляд смурной. Глаза расширены в не скрытом изумлении и непонимании. Приостанавливает Буревестника, заставляя встать и Искру с сидящим на ней альфой, пока ряды воинов продолжают идти, кидая взволнованные взгляды на своего командира и его подчиненного. Недолюбливать. Принц смотрит, проверяет, лгут ли ему. Кому позволит совесть вообще о таком соврать? Монах взирает в ответ, с открытой нараспашку душой. Вот он я, ты же так этого хотел. Умаслил свое необъятное любопытство? Теперь успокоишься? — Почему ты молчал?.. Редкие переговоры проходящих мимо воинов. Писк летающих мошек. Крики рассекающих небо сказочных птиц. Душно, но тишины не устанавливается, звуков слишком полно. Пестрит воздух самыми разными, а голосов двух человек не раздается. Тяжело им друг с другом так стоять. Гадают оба, куда их завела жизнь, раз они остановились посреди кишащей толпы, а слов: и грустных, и безразличных, не находится у обоих. — Вас это не касалось. — Что изменилось теперь? — заглядывает в глаза проникновенно, ранимый внутри и раненый изнутри. Все. Ужасный окрик прерывает их туманное раскрытие. Звонкий женский голос звучит где-то позади, резко прерываясь и возвращаясь вновь. Зовет на помощь. И принц, и монах оборачиваются в ту сторону, замечая какое-то мельтешение. Ряд нарушается, люди сбиваются в кучу, смотря на страшное. Смельчаки выходят вперед, снуют туда-сюда в поисках скорого решения. Не в первой им встречаться с таким, а паника все равно захлестывает. Суета следует по пятам. Кого-то вновь затянуло цепкой хваткой болота. Искра бьет хвостом Чонгука по бедру, призывая поторопиться. Альфа спешно слезает с нее, не медлит в считанные секунды, оставляя поводья у верного человека. — Куда собрался? — раздраженно кличет принц, и Буревестник преграждает дорогу упрямому монаху, громко ржет. — Твоя забота — это я, — застывшее лицо выражает недовольство прерванным разговором. Чонгук обходит коня вокруг, не видя никакой преграды. Необходимые для спасения чьей-то души минуты невозвратимо ускользают, пока он продолжает препираться с омегой, которого обуяла его непомерная спесь. В самом деле: не весь мир крутится вокруг него, хоть Чонгук и обязан быть рядом круглые сутки. — С Вами ничего не случится, мой принц, а девушка может умереть, — говорит, будто неразумному ребенку. Уговаривает. — Ей поможет кто-то другой. — Хватит, — плюется Чонгук. — Вы невыносимы, — и это правда. Сейчас не повод показывать свою гордыню и желание обладать. — Что же, иди спасай бедняжку, — вздергивает подбородком. — Можешь не возвращаться, я не жду. — Через десять минут я буду полностью в Вашем владении. Тэхён больше не смотрит на него, махнув рукой. Надменно отводит подбородок, вскидывая. Обиженный жизнью, и монахом в частности, мальчик. Не уезжает дальше, только следит. Все-таки ждет. Когда альфа добирается до места происшествия, преодолевая расстояние в несколько скорых шагов, ситуация становится только хуже: девушка, попавшая в плен топи, увязла по самые колени. Тянет руки вперед, дрожит, саму себя скоро хоронит. Нельзя ей двигаться, чтобы не погрузиться вглубь еще больше. — Рубите самые толстые ветви, какие только найдете! — кричит грубо Чонгук на чужие глупость и ступор. — Что ж вы встали, вояки, Боги вас раздери! Сам взглядом ищет, что бы использовать в качестве крюка, чтобы девушка могла ухватиться. Деревья здесь вычурные, не то что привычные кедровые леса, крепкие и прочные их стволы. Тэхён машет ему рукой, привлекая внимание, и пальцем указывает на раскидистое древо, которое будто бы ждало того, когда его обнаружат. Чонгук благодарно кивает и сам берется за топор, вовремя поданный новобранцем, рубя прямо с плеча точным ударом. Лезвие бьется о кору, прорывая ее. Альфа обрубает и мешающие листья, которые будут биться о лицо, когда сделанный прут начнут забрасывать в топи. — Сейчас я закину вот это, — кивает на грубый обрубок, обращаясь к окружавшим его воинам и тонувшей девушке. — Прямо ей в руки. Ты крепко держишься, поняла? — девчушка судорожно кивает, слезы омывают ее светлое лицо. — Мы будем тянуть все вместе. Она увязла уже сильно, придется напрячься, — твердый ровный тон настоящего управленца. — Все, полетели. Чонгук, вытерев влажные ладони о ткань штанов, размахивается по команде, и ветвь достигает свою владелицу. Омега цепляется пальцами за конец, боится отпустить, напрягается изо всех сил. Монах тоже напряжен — сжимает толстый конец дерева, скользящий в руках и стремящийся вырваться, и тянет на себя. Настигает неудача: вытащить девушку разом не получается, но она хотя бы перестает увязать еще больше. За альфой пристраиваются еще несколько человек, прикладывая больше силы. Даже троих недостаточно для того, чтобы помочь обреченной. Прочно держит ее болото в своих кандалах, сковывая самыми настоящими цепями. Девушка продолжает всхлипывать, не останавливаясь, когда чувствует легкое движение своих ног, которые все же пытаются вырваться из плена с чужой помощью. Совсем небольшая тяга вверх, а сколько усилий приходится приложить троим крепким альфам, чтобы осуществить ее. Выдыхаются уже все спустя несколько минут отчаянной борьбы, а никто не бросает на произвол судьбы, продолжая бороться за жизнь бедняжки, оказавшейся в смертельной опасности. — Не смей отпускать ветку! — рявкает на нее Чонгук, заметив слабое сдавшееся мельтешение. Сильный плач режет по ушам. Тянуть начинают уже вчетвером, но все без толку. Альфа безумными глазами водит вокруг, ни на чем не сосредотачиваясь. Мысли разбегаются, думать в такой ситуации просто невозможно, действует, скорее, инстинктивно, нежели что-то осознавая. Стоит идти до конца, раз взял на себя ответственность, не послушав уговоры принца. Тот смотрит внимательно за чужим сопротивлением, следит зорко, не сводя взгляда с напрягшейся спины своего стража. Буревестник также не двигается, лишь немо высказывает свое недовольство и острый налет паники, долетевший даже до животного. Чонгук, сам того не ведая, взглядом обращается к сидящему на коне принцу, прося помощи одними большими глазами. Не понимает, к кому тянется и что требует. Просто Тэхён — единственный, на ком можно сосредоточиться в этой бесконечной погоне за жизнь. Омега и сам все видит, слабо улыбается. В нем находят источник силы, скрытой от неразумных умов. Монах тоже неразумен, но что-то чувствует и о чем-то догадывается. Полыхает зеленый, под стать цвету болота, и то само по себе начинает бурлить и покрываться лопающимися пузырями. Треск стоит страшный, но девушка начинает ощущать собственные ноги, которые будто бы отпустила чужая цепкая рука, утягивающая на самое дно. Альфы прикладывают последние усилия и резким рывком дергают за ветвь, тут же отбрасывая ее в сторону. Бедная девушка с громким вскриком летит в распахнутые объятия монаха, приникая всем дрожащим телом к нужному теплу. Чонгук покачивает ее из стороны в сторону, словно малое дитя, и успокаивает мягким тихим шепотом на ухо. Все вокруг начинают суетиться, ища для спасенной сухую одежду и крепкий горячительный напиток, чтобы расслабилось утомленное тело. Монах, все еще крепко обнимая девушку, поворачивает голову в сторону принца, косо наблюдающего за ним. — Спасибо, — одними губами, неслышно для остальных. Тэхён раздраженно и весь в напряжении выставляет свою статную спину и прямую гордую осанку, уезжая подальше от всего произошедшего. Чонгук устало выдыхает, передавая служанку в чужие руки, уже готовые позаботиться о ней в дороге, и мчит к Искре. Догонять своего непокорного и своенравного. Когда это происходит, они совершают небольшой перевал, собираясь отдохнуть от долгой и муторной дороги. Тэхён стоит у кромки неглубокого озера, служащего водопоем, и ополаскивает лицо из-за удушающей жары. Чонгук становится позади, оповещает о своем присутствии лишь шумным дыханием. — Ты бы кинулся так ко мне, если бы мне угрожала опасность, монах? — звучит оскорбленно и как-то приглушенно. А вопрос терзает и разум, и душу. Монах ничего не отвечает. Все ясно и так.

ххх

В каком направлении подует ветер, в том и двинется пламя. Чонгук следит за яркими всполохами разожженного камина, согревающего в ужасно холодную ночь. Температура в этой местности скачет от высокой к низкой и обратно, совсем не щадит путников, оказавшихся здесь в первый раз. Ужин давно закончился, но отбоя все еще не звучит. Воины хотят отпраздновать первую небольшую победу: им удалось захватить маленькую, но очень важную крепость, намеченную по плану. Дальше — больше. Все позволяют себе пропустить по кружке одурманивающего напитка, ни в чем себе не отказывая. С легкой руки принца Тэхёна получено разрешение. Омега и сам не против расслабиться в кои-то веки, снять напряжение, скопившееся за месяцы, проведенные в походах и полевых условиях. Воины сидят за крепкими деревянными столами внутри крепости, расположились по бокам от стен, выполненных знатным камнем. В центре, но чуть в отдалении, восседает и сам Тэхён, изредка вскидывая руку вверх, чтобы поддержать чей-то очередной тост. Чонгук находится не так уж и близко к нему, но все же следит, чтобы ничего не произошло — это уже вошло в привычку. Он, как и положено, занимает стол, предназначенный для самых приближенных лиц. Собственно, ест он без аппетита и празднует без радости: гнилые рожи напротив портят его личное пиршество. Лучше голодать, чем есть с кем попало. Харас и Фенг его чаяний не разделяют, довольствуясь и вкусной пищей, и сладким питьем. Чонгук старается на них даже не смотреть, думая о том, куда же его все-таки завела жизнь. Разделяет трапезу с теми, кого грозился убить, и так и не довел начатое до конца. А стоило бы: те все пытались вывести монаха из равновесия, чтобы тот допустил ошибку и был попран с позором со своей важной должности. Злили его, насмехаясь. Не дождутся: альфа держит себя в руках. Во многом из-за того, что и сам принц сдерживает его самодеятельность. Обиделся, маленький мальчик, что его променяли и бросили. До сих пор и слова не сказал с момента спасения служанки, а ведь прошло немало времени. Зыркает только недовольно всякий раз, как Чонгук считает себя вправе обращаться к нему или заговаривать первым. Монах смирился: он, наконец-то, научился ждать. Ждет оттаивания принца даже больше, чем осуществления собственной мести. Плюнуть бы ядом в тарелки холеных рож, да только не может, о чем жалеет. Да и все-таки яд — это удел слабаков, а ему надо изощренней и больнее. Жаркая агония при воспоминаниях о дне смерти сестры и матери до сих пор не оставила измученное свалившимся горем тело. Надо выпустить это на волю, покарать обидчиков. Чего не смог сделать закон — сделает сам монах. Фенг даже закашливается от того, каким взглядом его одаривает Чонгук. Кусок свинины идет не в то горло, и Харасу приходится похлопать собрата по несчастью по спине, дабы смог проглотить и наполнить свой бездонный желудок. Следом запивает крепким напитком и морщится из-за оставшегося послевкусия, утирая оплеванный подбородок рукой. Монах улыбается, скрывая растянувшиеся в уголках губы за собственным стаканом, поднесенным к лицу. Надеется только, что принц совсем скоро пойдет в свои новообретенные покои, и ему самому не придется высиживать здесь еще дольше — устал он от этой праздничной суеты и неприятных людей. Хочется спокойствия и уединения, коих не ощущал уже очень давно. Отдохнуть в теплой мягкой постели, охраняя чужой сон от покушающихся рук. — Как тебе наши лошади, монах? — прерывает мучающие думы злачный голос. Чонгук тут же кривит лицо и недовольно ведет скулами, громко отхлебывая из собственной кружки. Не имеет желания отвечать, хотя язык колок на острые высказывания. Лишь прикрывает глаза, порываясь уйти, пока не довели до плохого. — Оглох, монах? К тебе обращаются, — повторяет Харас, взявший откуда-то смелость. То теряет ее, то вновь обретает. Все время бегал от альфы, поджав хвост и лишний раз не трогая, когда оставался один. Теперь же прочувствовал свою силу, думая, что у него есть какая-то власть над Чонгуком. Не было и не будет, ныне они на равных, а, возможно, монах и того выше. Принц всегда предпочитает выбирать именно его, а не кого-то другого. Это что-то, да значит. — Ты про лошадей, которых нагло увел с фермы моей почившей матушки? — ровным тоном, будто не задело ни капли. А оно и не задело. Время, оказывается, умеет отпускать острую боль, переводя в хроническую, с которой учишься заново жить. — Хороши. На ферме Чонов других не водилось. Оценили по достоинству? — Чонгук нападает в ответ, переходя с обороны в наступление. Ему многого не надо, лишь одними словами пока что проучить, осадить, чтобы не зазнавались сильно, думая, что монах забыл причиненную скорбь. Альфа с резким скрежетом отодвигает стул, краем глаза подмечая уход принца, испарившегося так, будто его здесь и не было. Не попрощался ни с кем, лишь бросил свою тарелку с чаркой, нагружая заботами свою служанку. Монах не будет терять время — попытается еще раз его выловить, чтобы разрешить обиду. Она, ведь, и сердце, и душу съедает, обгладывает до самых косточек, высасывает все соки. Лучше перед сном поговорить, чтобы отпустило в крепкое спокойствие. Альфа и глаз толком не смог сомкнуть с тех пор, как оплошал перед Тэхёном. Только потом понял, почему тот так обозлился. Должен быть рядом. Всегда. Сидеть на привязи и кидаться по команде — этого от него и требуют. А еще верности и привязанности, которых, как верно подмечал монах ранее, принцу так и не удалось ни у кого получить. Чонгук не из тех, кто так просто отдает себя человеку, но что-то в нем неумолимо ломается всякий раз, как Тэхён смотрит на него своими пронзительными зелеными огнями, вынуждая склонить голову. Не заставляет — просит, чего не делает ни с кем другим. А монах и рад, высунув язык, служить, как служил бы настоятелем в Храме. Храмом, почему-то, стал омега с зелеными глазами. Жестокий и мягкий, повелевающий и подчиняющийся другим, сильный и слабый, алчный и ценящий каждую звонкую монету. Юный мудрец. Весь сложенный из углов да осколков непонятной и не признанной никем другим, кроме Чонгука, фигурой. Оттого и особенный такой. Маленькая рысь. Чонгук поднимается, чтобы уйти к своему омуту красоты. Поворачивается спиной, прежде чем слышит пущенное стрелой в спину: — А принц и оценил. Он же подсобил в этом деле. Ваша ферма была сугубо его желанием. Замирает, не дыша. Ослышался? Нет, было сказано вслух: четко и ясно, слова не спутаешь. Провокация? Но альфа на них и не ведется. Попытка разрушить его связь с Тэхёном? Но у них и так сейчас нелегкие времена. Зачем?.. Сердце стучит, воплем истекает, попрекая своего хозяина за слабость. Чонгука ничего спасти не может. Почему его семья, его нежные и любимые, его ласковые девочки должны были умереть…? По прихоти власть имеющего так бесчестно, так грубо, так бесчеловечно, так нагло были лишены жизни маленьких светлячков, оставивших монаха одного в ночи. И не понять боли тому, кто такое же не переживал. Скорбь — предназначение для живых, не мертвых. Им уже все равно: мук, страданий не испытывают, уходят, будто дела у них в этом мире закончены. А за них это решили. Так и выдвинули заключительное: закончены. Нечего тебе тут делать, предоставь дорогу другим. А тем, кто остался, им-то что делать? Почему к ним нет снисхождения? Почему они за чужую смерть платят своей жизнью? А сейчас стервятники, обглодавшие остатки, насмехаются над Чонгуком, правыми себя считают. Ни раскаяния, ни стыда. — Язык проглотил, монах? Тэхён же сказал: у него нет совести. А альфа не поверил в начале, думая, что тот наговаривает на себя. Не обращал внимания на то, что глаза-то у принца не выражают любви, не переполнены спокойствием — только чистой наглостью и собственным величием. Подсобил. Прикрыл гиен в волчьей шкуре, чтобы те свои грязные дела совершали. Если не умеешь управлять алчными желаниями и собственной гордыней, то они будут управлять тобой. Власть — это рубашка из огня. Надеваешь ее, и сам себя обрекаешь на страшное сожжение разъедающего жара. Сначала греет тепло и сладко, наслаждаешься мимолетным мгновением томительного подчинения остальных. Привыкая, не замечаешь, как становится горячее и страшнее, как пламя захватывает тебя с головой и топит, будто самой настоящей водой. Вот такое противоречие. Власть, какой бы она ни была, оборачивается одним и тем же… — Вы не доживете к утру, — обещает Чонгук, даже не смотря. — Спите крепко, — выпрямляется, не требуя более ничьей помощи. …у всех, кто познал ее вкус. Застывшее лицо уходит, угрожая скорой расправой. Путь монаха лежит к одному. Туда, где своей расправы ожидает и принц. Еще ни о чем не подозревая.