Сезон сакуры

Кто-то давно говорил мне, что в этой жизни стоит избегать всего трёх вещей: красивых мужчин, недомолвок и лестниц. «Бинго!» — злорадно похихикала О-Кику. Истертые временем ступени тянулись бесконечно, петляя серпантином вокруг вершины Ёго. Древние камни потрескались, между щелей прорастали мелкие травинки. Деревья роняли розовые слёзы мне под ноги, устилая дорогу сплошным цветущим ковром. В воздухе стоял сладкий аромат. Всё это было живописно и очаровательно первые три поворота. После четвёртого приторный запах начал душить, а желание оглядывать пейзажи стремительно исчезало с каждой новой ступенькой. Я остановилась на середине одного из пролётов, упираясь ладонями в колени и попыталась отдышаться. — Вы не могли бы побыстрее? — донеслось с верха лестницы. Комиссар стоял ровно, с характерным хрустом потягивая что-то из стаканчика с трубочкой. Я почувствовала, как на лицо сама собой выползает злобная гримаса, и впилась в него взглядом, давая понять, что если он ещё раз меня поторопит — я за себя не отвечаю. — Слушайте, а у вас разве нет каких-нибудь других дел? — кое-как преодолев оставшуюся половину, поинтересовалась я, когда мы поравнялись. — Ну, там… я не знаю… посмотреть на камни в саду? Или обсудить с богатыми снобами очередной праздник? В общем, чем там обычно занимаются надменные аристократы с кучей свободного времени. В стороне от лестницы в траве подёргивала ушами красивая лисичка с умными глазами. Я остановилась, присела поглядеть и даже протянула ей ладошку. Она аккуратно обнюхала костяшки и недовольно фыркнув, поспешила удалиться. Я посмотрела на длинный пушистый хвост, что разметал лепестки, и они разлетелись, как конфетти, а когда обернулась, комиссар уже почти преодолел следующий пролёт. — Вас неверно проинформировали, леди Кейрин, — он еле заметно обернулся через плечо. — У надменных аристократов в самом деле очень мало свободного времени. — Ага, конечно, — я выпрямилась, поспешив догнать комиссара, бросила на ходу: — И прекратите звать меня «леди». Аж тошно. Вдруг он так резко остановился, что я чуть не налетела на его спину с размаху. До храма оставался всего один пролёт. Комиссар замер на второй ступени, обернулся и смерил меня взглядом. — В мире не так много бесценных вещей, достающихся бесплатно. Вежливость — одна из них. Даже вы можете себе её позволить. Я изогнула бровь, хмыкнула и протиснулась вперёд. На пару ступеней выше остановилась и, повернувшись, отрезала: — Хотите, чтоб вам кланялись в пояс — найдите себе субтильную барышню в шёлковом кимоно. Он прошёл мимо и через ступень отозвался со снисходительной усмешкой, от которой родинка в уголке губы у него дрогнула: — О, боги! Вы такая старомодная. — Говорит мне человек, что под белым фраком прячет обычное хаори, — поднимаясь, резанула я. С самым непроницаемым лицом комиссар шагнул вперёд, но не опередил меня, а остановился на одну ступеньку ниже, так, что теперь глаза у нас были на одном уровне и проговорил ровно: — Как мило, что вы осведомлены о деталях моего костюма. Не успела себя одёрнуть, подумала о комнате с футоном, о жаровне и — о, Архонт, за что мне это? — о ключицах. «Не вздумай краснеть! Не позорь нас!» Поздно. Я поняла это по одному только взгляду комиссара. Замялась и отвернулась, лишь бы он не видел моего лица, но попытка спрятаться выглядела ещё более нелепо. Я слышала, как он почти беззвучно посмеялся, довольный собой и своей глупой выходкой. Поднялся на пару ступеней и уже сверху договорил как ни в чём не бывало: — Но если хотите знать моё мнение, я предпочитаю гармонию во всём. Тот, кто стремится в будущее, отрекаясь от своего прошлого, обречён навсегда потеряться на этом пути. Меня это разозлило. И его дурацкие слова, и поведение, и этот тон. Я тоже поднялась, хотя лестница кончилась: мы стояли на одном уровне, но я всё равно была ниже. «Но мы-то обе знаем, что злишься ты не на него», — заметила между прочим О-Кику. На несправедливость судьбы и предвзятость богов, с чьей руки мне была положена такая доля. На бессмысленные правила. На Эврара за то, что он не обернулся. «А как насчёт тебя? На себя ты разве не злишься?» Я подняла голову и поглядела вдаль. Где-то на горизонте сквозь синюю дымку виднелись еле проступающие очертания ещё одной горы очень далеко отсюда. Интересно, смотрит ли с неё кто-нибудь сейчас сюда, на нас? Не хотелось оборачиваться, и я попыталась найти глазами Селестию, но с Наруками её было не увидать. Тогда я стала смотреть на другие еле заметные в мороке башенки, висящие в воздухе там, где согласно картам, начинались земли Моракса. Эврар сказал, что годы впитывания энергии не могут пройти даром для моего бренного тела. Но я не пользовалась помощью О-Кику без крайней необходимости. И тогда мне подумалось, а что если она что-то натворила? Это бы объясняло, почему Эврар так о ней отзывается. — А если в прошлом нет ничего хорошего? Если оно настолько пугающее, что хочется просто забыть его? — Даже из самых тёмных дней всегда можно вынести немного опыта. Впервые за долгое время его голос не прозвучал насмешливо или пренебрежительно. Я повернулась. Лепестки качались и падали на волосы. Комиссар легко поймал один из них в воздухе, поглядел на него так, словно в оттенках розового скрывалась тайна. Потом протянул руку и положил лепесток мне на ладонь. Он был словно шёлковый. Я погладила трепещущие края, дунула: розовое пятно чуть взмыло и полетело вниз. Я следила за ним ещё немного, пока не потеряла среди прочих. Потом отвернулась и поспешила догнать комиссара, поднимающегося по ступеням святилища. И тут в груди у меня что-то истерично заёрзало. О-Кику встрепенулась. «О, нет… Кажется, я знаю, что он задумал! Нам надо убраться. Прямо сейчас!». — Что ты мне предлагаешь? — шикнула я. — Просто сбежать? Мы обошли храм, спустились во внутренний двор к огромному дереву. Ствол переливался так, словно вены выступали из-под коры, и элементальная энергия, наполняющая их как кровь, бурлила внутри, мерцая лиловым светом. Тень от кроны покрывала собой весь двор, склоны, галереи и сам хондэн. За секунду до того, как его двери открылись, я услышала: «Тебе это не понравится. У меня от неё мурашки по коже…» — А у тебя есть кожа? — я хмыкнула. «У меня есть всё, что есть у тебя». — И кто это — «она»? Никакого ответа я не получила. Из нутра храма запахло благовониями и едой, и у дверей появилась изящная фигура Гудзи в бело-красном. О-Кику мгновенно умолкла, словно придавленная чьим-то весом, забилась в самый дальний угол сознания и только изредка сверкала глазами в темноте. Из-за её отсутствия я и сама начинала чувствовать себя неуютно. Жрица же чуть прищурила глаза, лениво окидывая нас взглядом. Радужки у неё стали тёмно-пурпурными, похожими на глаза Камисато. — Надо же, комиссар Ясиро собственной персоной, — она любезно улыбнулась, но почему-то это ощущалось сотней маленьких проглоченных иголок. — Как поживает ваша очаровательная сестра? — У неё всё прекрасно. Благодарю за заботу, леди Яэ, — комиссар ни на грамм не поменялся: всё тот же гладкий, безукоризненно вежливый тон и всё то же ровное лицо будто бы с пришитой намертво почтительной улыбкой. Хотя даже я поняла, что это был очень выточенный и намеченный вопрос. Гудзи спросила про юную Камисато первым делом вовсе не для того, чтобы выказать ей честь, а скорее, чтобы показать, кто из их семьи её явный любимчик. — И что же вас привело под сень Священной сакуры? — не меняя лукавого выражения лица, спросила леди Гудзи, а потом внезапно перевела взгляд за спину комиссара, прямо на меня. — Да ещё и в компании подружки. Розоватый кончик пушистого уха, торчащий из-под прядей, еле заметно дрогнул. Она ухмыльнулась, а мне показалось, будто я стою тут голая. — Небольшая проверка, требуемая для ежегодного отчёта. Хочу лично убедиться в сохранности того, о чём мы оба беспокоимся. Комиссар сделал вид, что меня не существует, не поддаваясь на провокацию, и я мысленно поблагодарила его за то, что не придётся участвовать в разговоре. — Ммм… — задумчиво протянула жрица, наконец-то, отводя взгляд от нас и глядя на дерево. — Снег на сакуре только портит впечатление. В конце концов, всему своё время и место. И с этими словами, за которыми ничего нельзя было угадать, она развернулась и жестом пригласила идти за ней. Комиссар кинул мне через плечо короткое: «Подождите здесь». Я только пожала плечами — не очень-то и хотелось. Хотя до того, как дверь закрылась, я успела, вытянув шею, чуть заглянуть внутрь хондэна. Ширма, чайный столик и святилище — больше ничего не разглядела. Дверь закрылась, отрезав все звуки. Я посидела на ступеньках, прислушиваясь. Даже если они о чём-то говорили, храм сохранял безмолвие. Может, чудеса леди Гудзи, а может, особая архитектура. Устав напрягать слух, я встала и пошла к нише, где одна из жриц предлагала погадать. Вытянула палочку, и она обменяла её на бирку. Один из убегающих вниз столбцов гласил: «Подвиг цветка в том, чтобы распускаться в срывающих руках. Подвиг рук в том, чтобы беречь уже сорванное». Я недоумевающе поглядела на жрицу — девушку едва ли сильно старше меня. — Кажется, счастливая, — задорно проговорила она. — Что это может значить? Она пожала плечами. — Может, вас ждёт награда за испытание. А может… — и бросив взгляд на дверь, за которой несколько минут назад скрылся комиссар, она заговорщически улыбнулась мне, словно у нас был один большой секрет на двоих. — Словом, кто знает. Только хмыкнув, я сунула бирку в карман. Лучше бы написали, что меня ждёт вкусный ужин и тёплая постель. Скучая от безделья, немного волнуясь по поводу затишья О-Кику и сгорая от любопытства, я побродила вокруг святилища. Поглядела вниз — люди у подножья казались не больше оникабуто. Тэнсюкаку величественно возвышался вдали, молчаливо взирая на Наруками. Я обошла сакуру, понаблюдала за людьми, приходящими к ней: почти все молились о своих близких и любимых. Интересно, где сейчас Эврар? Ему хоть немного стыдно? Не зная, чем ещё себя занять, я стала собирать лепестки. Они разлетались и будто бы шептали мне что-то. Говорят, сакура способна очищать землю от скверны и зла, что впитываются вместе с кровью — а её на земли Всемогущего сёгуна было пролито очень много. Может быть, этот шёпот принадлежит всем, чьи души были очищены? Насобирав целую охапку, я плюхнулась в неё, как в сугроб, поднимая розовое облако, заставляя лепестки взмыть в воздух. Зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что склонившись на меня насмешливо смотрит леди Гудзи. — Как любопытно. Я тут же вскочила и поспешила убрать налипшие на одежду и волосы лепестки, но в процессе расчихалась от зудящего запаха. Она хихикнула, кокетливо прикрывая рот тонкой ладошкой, потом перекинулась взглядами через плечо со стоящим у дверей гостем. — Ваша пташка говорящая, комиссар? — Сложнее заставить её помолчать, — спокойно отозвался он. — Эй! Крайне невежливо обсуждать пта… — тьфу! — то есть, человека в его же присутствии! — тут же вспылила я. Леди Яэ опять рассмеялась, и смех её был больше похож на потрескивание электрических зарядов в воздухе. Всё это для неё было только хитросплетением интересных историй и слухов, которые потом можно будет использовать. — Надо же, какая бойкая. Настоящая маленькая мононоке, — в улыбке едва проглядывались маленькие клыки, от чего вид у неё становился хищный. — И откуда же ты такая взялась? Я передёрнула плечами, глянула на скучающего комиссара. Ну, конечно, Тома рассказал ему, а он рассказал Гудзи Яэ. Но не об этом же они там шептались столько времени в самом деле! — Хотите слепить из моей истории очередной роман — я вам её расскажу, но не за бесплатно, разумеется. — Ох, неужели ты думаешь, что меня интересует только личная выгода? Это оскорбляет меня в лучших чувствах, — с самым наигранно-обиженным видом сообщила леди Гудзи, отчего мне стало ещё некомфортнее. — Быть может, я хочу помочь тебе избавиться от того, что в тебе сидит. — Вот так просто? — О, нет, пташка, это совсем не просто, — она загадочно прищурилась, но почти сразу вернулась к прежней деланной легкомысленности. — Впрочем, тебя должно обрадовать, что сами мононоке почти бессмертны до тех пор, пока не утолено то чувство, из которого они родились. Это ли не чудо вечности? — Но я-то человек, а не мононоке, — возразила я, намекая на своё смертное тело. Что бы там не сидело внутри, кости всё равно сотрутся, кожа истлеет, плоть разложится. Может быть, для ёкаев вечность что-то да значит. Для людей вечности не бывает. Она внимательно посмотрела на меня блестящими глазами, словно выжидая чего-то, а потом медленно подняла брови в удивлении. — Ах, так ты и вправду не знаешь? — Не знаю чего?.. Они с комиссаром переглянулись. Он остался стоять с беспристрастным лицом, а леди Яэ шагнула вперёд, обошла меня по кругу, оглядывая перевязанную руку и, только снова встав лицом к лицу, сообщила, будто это было что-то будничное: — Это не мононоке вселилась в тебя. Это ты — её часть. Я уставилась на неё, не моргая. Словно весь мир сдвинулся назад, а я осталась на ярком свету один на один с Яэ Мико. На ступенях того заброшенного святилища. Мне хотелось позвать О-Кику, но она молчала. Видя моё недоумение, леди Гудзи продолжила: — Хм, как бы объяснить… представь… — она замялась, приложив пальцы к губам и обдумывая подходящий пример, и вдруг выдала: — Жареный тофу. Сам по себе тофу безвкусный и берёт аромат, текстуру и привкус у того, с чем ты его готовишь, но без него блюда не выйдет. Так вот твой мононоке — это и есть тофу. Не в силах хоть как-то уложить, что она сейчас сказала, я помолчала, открывая и раскрывая рот, будто пытаясь проглотить воздух. Наконец, выдавила единственное, что смогла: — То есть… я что-то вроде её костюма? Леди Гудзи безобидно ухмыльнулась, с лицом а-ля «бедняжка, тронется головой, как пить дать». Вот только я не хотела быть бедняжкой. Если всё время ей быть, можно и вправду свихнуться. — Сообразительная пташка. Палец с аккуратно подстриженными розоватым ногтем скользнул по симэнаве на моей шее, будто бы в насмешку. Я же повесила её на шею, чтобы сдерживать О-Кику, а теперь ещё не ясно кто кого должен держать. Мне показалось, от этого прикосновения у меня по коже прошёлся рой электроразрядов. — Бред какой-то, — я отпрянула. — Я знаю, кто я. — А кто она, ты знаешь? — лукаво глядя на меня, не меняя выражения, поинтересовалась жрица. Даже с белыми пятнами на собственной памяти, с кучей неясностей и вопросами без ответа — я помню мастерскую отца, помню его работы, помню свои детские игры, помню первую пойманную рыбу, разбитые колени и то, как объелась мандзю до колик в животе. Помню летнюю грозу и фейерверки. Все эти воспоминания, словно тысячи лепестков, обступают плотным облаком. Это мои воспоминания. Не О-Кику. Мои. Но, что если… — Кстати, насчёт вашей просьбы, леди Яэ, — голос комиссара будто доносился с подножья горы: такой далёкий и бесконечно бескровный. Наверное, ему надоело смотреть на моё раскисающее лицо. — Боюсь, мы не сможем выделить вашим жрицам дополнительные пригласительные для грядущего торжества. Гудзи Яэ мгновенно потеряла ко мне всякий интерес. Обернулась, элегантно скрестив руки, отозвалась спокойно, но твёрдо: — Это вовсе не мой каприз, комиссар, а вопрос безопасности правления нашего Всемогущего сёгуна. Пытаясь хоть как-то отвлечься от её слов о мононоке, я мельком взглянула на комиссара. Он выглядел каким-то чрезмерно… смиренным что ли. С деликатной улыбкой, будто бы извинялся за сам факт своего наличия здесь. — Комиссия Ясиро сочла траты необоснованными. — Комиссия, значит? — переспросила леди Гудзи так, что и слепо-глухо-немому было бы понятно, что она ни на секунду не купилась на его мирный вид. — И чем же она это оправдала? Я мало что понимала в бюрократических разборках и механизме работы всех тех, кто делал весёлые торжества безупречными, но даже я догадалась, зачем жрицы на празднике. Из всех крупных мероприятий, что должны были произойти совсем скоро в голову приходила только свадьба двух богатеньких детишек из кланов Кудзё и Хийраги. Номинально, присутствие жриц можно оправдать необходимостью благословить молодых на долгую и счастливую жизнь волею Священной сакуры. На деле же все эти куклы в бело-красном — всего лишь глаза и уши Гудзи Яэ. — Деятельность Фатуи почти полностью прекращена после произошедшего. Их главари покинули Инадзуму, согласно расследованию Тэнрё. — О, комиссар, вы ведь не настолько наивны и прекрасно понимаете, что этих подлецов не вытравишь так просто, — она покровительственно улыбнулась, свысока глядя на гостя, хотя комиссар стоял в галерее на пару ступеней выше. — Неужели вы хотите, чтобы дела пошли хуже? Уверена, Её Превосходительству очень не понравится, если кто-то халатно отнесётся к мерам предосторожности. — Я просто скромный слуга, леди Гудзи, и делаю всё, что в моих силах с тем, что у меня есть. Его упёртость её злила. Что-то появилось в фигуре Яэ Мико такое неброско-угрожающее, раздражённое. Я заметила, как нервно приподнялись кончики её ушей. Подвески дёрнулись, а в сияющем Глазе Бога что-то сверкнуло, будто далёкая молния на горизонте: едва видимая, но уже не предвещающая ничего хорошего. Я посмотрела на тёплую улыбку комиссара и подумала: неужели он не понимает, что драконить ёкая — да ещё и такого могущественного — себе дороже? Или он настолько самоуверен? — Может быть, тогда Сандаю Сабуро откроет вам глаза? — довольно резко бросила леди Яэ. — Ох, неужели мне так и придётся делать за вас вашу работу? Они оба секунду молчали. А потом фигура комиссара будто стала вытягиваться так, словно становилась совсем недосягаемой. От накалённого воздуха у меня зудело в затылке и меж лопаток, и я боялась лишний раз вздохнуть. — Хм… Сабуро, говорите, — задумчиво протянул комиссар, отводя взгляд. — Да, я слышал это имя. И тут до меня дошло. Леди Гудзи хотела поставить своих жриц на разные места во время празднования, чтобы те следили за возможными угрозами и подозрительными вещами, на случай если кто-то из фатуи проник в высшие круги. На деле же жрицы доносили бы ещё и любые слухи и детали самой Яэ, и она распоряжалась бы этой информацией в свою пользу. Комиссар же не арестовал Эврара пока была такая возможность, потому что тот, очевидно, лишь часть запутанной сети, в которой, конечно, не обошлось и без всё тех же фатуи. Вот только господину комиссару не было известно, кто именно из фатуи или их приближённых в этом замешан. А теперь он знал имя, с которого нужно было начинать. Может, именно об этом они говорили там, за закрытыми дверями: об угрозе заговора? Но Яэ Мико никогда бы не поделилась своими знаниями просто так, без личной выгоды. Угрожать ей тоже бесполезно — в конце концов, она Гудзи Великого храма Наруками. — Благодарю за совет, леди Яэ. Вы нам весьма помогли, — самым дружелюбным тоном из возможных отозвался наконец комиссар, а потом спустился с галереи и добавил: — А насчёт жриц… я уверен, мы сможем что-нибудь придумать. Она неверно трактовала его шаги, подумала, что он просто препятствует её планам. Когда на самом деле, ему не было никакого дела до жриц, его интересовало совсем другое. Никогда бы не подумала, что Яэ Мико может быть так раздосадована. Её злил даже не вопрос с жрицами, подвешенный в воздухе и не то, что комиссар видел все её уловки насквозь. Ко всему этому она могла бы отнестись с игривой беззаботностью сильнейшего, знающего, что он своё всё равно получит. Нет, её приводило в бешенство то, что в этой очевидной игре ему всё же удалось уйти на шаг вперёд. Незначительный, но всё же шаг. Я видела, как угрожающе мерцали её глаза и успела предположить, как быстро нас всех накроет грозовым облаком. И тут леди Гудзи растянула губы в усмешке и ответила невозмутимо: — Я бы с удовольствием и дальше прохлаждалась в приятной компании, — еле заметно стрельнула взглядом в мою сторону, но так, будто я была не более, чем занятным украшением на костюме комиссара. — Но мне пора вернуться к своим обязанностям, как и вам — к своим. Это был укол ему напоследок, мол, вам бы тоже пора не птичек дрессировать, а выполнять свою работу. Комиссар почтительно кивнул, и леди Гудзи, легко взмахнув подолом кимоно, удалилась, оставляя только наэлектризованное облако после себя. Я повернулась к лицу комиссара и — о, боги — клянусь, он выглядел, как мальчишка, тайком от взрослых стащивший пирожное. «А я ведь сказала, что тебе всё это не понравится», — проснулась, наконец, О-Кику. И теперь, после всего, я даже не могла понять, стоит ли этому радоваться.