Сезон сакуры

Чайный дом внутри оказался куда скромнее, чем можно было подумать. Красивые полки из тёмного дерева, табуреты, столы и набор тайко — просто, но со вкусом. Разведя колени, как лягушка, я разглядывала выложенные перед собой на татами вещи, которые занёс кто-то из слуг. Всё на месте за исключением смеси Мори из Татаригами. Не то чтобы меня это сильно расстраивало, разве что лишний раз красноречиво напоминало, что они, конечно же, всё перебрали и дотошно изучили. А вернули мне их лишь потому, что сочли меня не способной навредить им с помощью всего этого нехитрого скарба. «Говорят, от безысходности люди становятся очень изобретательными», — как бы ни на что не намекая, отметил голос между делом. Не поднимая головы, я мельком скользнула недоверчивым взглядом по спокойному лицу комиссара. Он держал кружку, тонкая нитка дыма завивалась в воздухе, и от чая пахло какими-то далёкими землями. Если Эврар не соврал, мне может и не выпасть шанса в них побывать. От этой мысли вдруг стало совсем тоскливо. Чтобы хоть как-то отвлечься, я спросила: — А разве мы не должны были позвать ещё и леди Камисато? Несколько минут назад Тома исчез за разъезжающимися дверями и через какое-то время запахло едой. Пара других посетителей чайного дома тут же удалились, едва мы вошли, и в стенах стало совсем тихо и безлюдно. — Нет. Моя сестра занимается непосредственно проблемами населения, и в свете события такого масштаба, как грядущая свадьба двух кланов, у неё и без того полно забот. — Каких, например? Комиссар на секунду задумался, будто прикидывал в голове огромный список дел. А я принялась рассовывать бомбочки, склянки, монетки и прочее барахло по поясным сумкам и карманам. — Необходимо организовать слуг, встретиться с флористами и музыкантами, заказать украшения, утвердить меню — и это я ещё не упоминаю визиты каждому благородному дому для личного приглашения на торжество. То, что всем этим занимается комиссия в лице леди Камисато мне казалось сущей глупостью. Ненадолго отвлекаясь, я представила с какой помпой будет обставлена свадьба самой леди или её брата. — Так и скажите, что просто спихнули на юную барышню мелочи, которыми сами не хотите заниматься, — усмехнулась я небрежно. Комиссар вдруг стал невыразимо серьёзным, на что О-Кику тут же бросила: «Архонт, ну и лицо! Будто ты ему в чай плюнула». — Умение завоевать и поддерживать уважение и доверие народа Инадзумы к комиссии и клану — это вовсе не мелочи, — он даже поставил кружку, сложив ладони на колени, словно речь шла о вопросах жизни и смерти, не меньше. — Аяка преуспела в этом, потому что она трудолюбива, благоразумна и у неё доброе сердце. Насмешливость ощущалась теперь неуместной. Он отвёл взгляд. На расписном панно на стене изящная цапля взмывала над облаками и снежными полями, огнями и бренными землями: белая и нетронутая. Лорд Камисато помолчал, его обыкновенное фарфоровое лицо с нарисованной многозначительно-любезной улыбкой будто треснуло, и сквозь эту маленькую трещинку едва донеслось: — И лучше, если она сохранит его таковым. Я уставилась на него, не моргая. Вот оно. Самое защищаемое место. А значит, и самое уязвимое. Тогда, в комнате с жаровней, это был не предсмертный бред — вполне осознанные слова про сестру, но вопреки всему, его печали и заботы были вовсе не о том, что ей будет грозить прямая опасность. Камисато Аято испугался, что без него именно ей придётся взвалить на себя всё от интриг до мелкой бюрократической возни. Без него юной леди придётся хранить уродливые секреты и копаться в чужом грязном белье, играть в бесчестные игры и распутывать клубки липких заговоров. Его ранила одна мысль о том, что прекрасные светлые руки его младшей сестры будут по локоть в крови. Потому что он один знал — она так не сможет. А если и сможет, то что с ней, в конце концов, станет? Я вдруг подумала о временах, когда на улицах можно было услышать лишь «молодой бедный хозяин Камисато» или «этот бестолковый юнец-комиссар». Теперь же все хранили молчание — кто благоговейное, а кто озлобленное. «Как думаешь, какова цена тишины?» — вопрос риторический. — А вот и еда! — двери разъехались и на пороге с подносом появился Тома. Я едва повернулась на голос, а когда снова посмотрела на комиссара, в нём нельзя было угадать ни единого признака тревоги. Фарфор снова стал гладким и непроницаемым для чужого взгляда. Можно было бы даже подумать, что мне померещилось, но я знала, что видела. И запомнила всё. На столе разместились тарелки с дымящейся едой, и желудок не замедлил напомнить мне громким воем, что я не брала ни кусочка в рот с утра. Хотя тени вытягивались и время уже близилось к вечеру, солнце ещё не раскрасило небо в цвета сакуры. — Не стесняйтесь, — комиссар непринуждённо кивнул, заметив, наверное, мой жадный взгляд. — Вряд ли вы найдёте более талантливо приготовленную тэмпуру. — Как, впрочем, и всё остальное, — заметила я вполне справедливо. Управляющий только смущённо посмеялся, отозвавшись: «Вы мне льстите, милорд», и присел рядом. Раз уж они угощают — глупо было бы отказываться. Я потянулась за палочками и выбрала себе тарелку с самой большой порцией из двух. Третья тарелка, судя по оформлению, была приготовлена специально для комиссара. Вырезанная маленькая съедобная камелия покоилась на краю, и бледно-белые лепестки у неё просвечивали на свету. «Сноб гастрономический», — огрызнулась О-Кику. — «А ты с каждой секундой убиваешь последние остатки гордости в нас». Но я намеревалась остаться абсолютно безучастной к её недовольству. В конце концов, это, может, она питается энергией и лунным светом, а мне нужно что-то посущественнее вроде кисло-сладкого кляра, что хрустел и лопался прямо на языке, обнажая мягкую и ароматную рыбу внутри, отдающую имбирём и морем. — Архонт, это противозаконно вкусно! — набив полный рот, со всей ответственностью сообщила я управляющему. — Я пожалуюсь на тебя Тэнрё! Комиссар только наблюдал, довольно улыбаясь и проигрывая мне в количестве поглощённой пищи за единицу времени. Я же, подчистив тарелку, решила на всякий случай поинтересоваться: — Кстати говоря, они точно не придут по мою душу? Неизвестно, что он вообще написал в своём отчёте. С другой стороны, если им так нужно раскрыть заговор, то наверняка комиссии Тэнрё велели не вмешиваться и наблюдать издалека. Его мотивы были вполне ясны, но сами сплетения мыслей и действий всё никак не поддавались пониманию, что ужасно раздражало. Комиссар только невозмутимо положил в рот кусочек тэмпуры и произнёс, словно это было что-то малозначительное: — Разве что для допроса с пристрастием. Одна из палочек выскользнула из пальцев и с шумом упала на тарелку. Пытаясь её поймать на лету, я поперхнулась и зашлась кашлем. И только кое-как справившись с приступом, едва не протянув тут ноги, уставилась на комиссара. Он даже не улыбался, но выглядел так, будто не видел в этом ничего особенного. — Это обязательно?.. — я попыталась унять дрожь в голосе, но вышло всё равно как-то смазанно. Боги, эта девчонка-тэнгу выклюет мне печень за угрозу непоколебимому правлению сёгуна! Я сжала оставшуюся палочку так, что она чуть не переломилась пополам. Хладнокровный, как кусок мрамора, комиссар не повёл и бровью. А потом я услышала сдавленный смешок. Повернулась на управляющего, что отвёл взгляд, но улыбку спрятать не успел. Потом снова на комиссара. Теперь и он ухмылялся. «Расцарапаем ему лицо?» — предложила О-Кику, и впервые мне всерьёз захотелось поддаться. — Совсем не смешно! — выпалила я, зло швырнув палочки на поднос. Они оба потешались над моей серьёзностью, а у меня чуть сердце в пятки не ушло, между прочим! Тома безобидно похихикал, а комиссар поднёс пальцы к губам, будто пытаясь физически подавить усмешку. — Прошу прощения, Кейрин, — произнёс так миролюбиво, будто оправдывался за детскую шалость, потом продолжил уже более деловито: — Можете не волноваться, пока вы находитесь под покровительством комиссии Ясиро вас никто не тронет. Но это не значит, что вам всё позволено. Сиреневые радужки предупредительно блеснули, когда он произнёс это предостережение. Яэ Мико делала так же. Я только нарочито безразлично хмыкнула, чтобы показаться смелее, чем я есть на самом деле. — И в мыслях не было. Как-то не хотелось узнавать, что за кара ждёт, если я всё же решусь испытать их терпение. Вряд ли комиссар Ясиро суровее комиссара Тэнрё, но находчивее это точно, и проверять, сколько у него способов наказания неугодных мне ни к чему. Наконец, когда с едой было покончено, а посуда убрана, комиссар придвинулся ближе к столу, так что сразу стало понятно, что допроса мне всё-таки не избежать. Лихорадочно настраиваясь, думая, как бы не сболтнуть лишнего, я уже приготовилась к худшему, как он вдруг спросил: — А теперь скажите мне, что вы знаете о фуэки-рюко? Я недоумённо поглядела на управляющего. Он всем видом давал понять, что тоже не в курсе происходящего в голове его хозяина. О-Кику внутри нервно заёрзала, будто пытаясь выцепить подвох, подтекст, подводный камень в расширенных глубинно-тёмных зрачках. — Только старые легенды. Говорят, что пять сотен лет назад, когда на землю Инадзумы лилась кровь, Селестия послала сёгуну печать фуэки-рюко, но когда она упала, то разбилась на девять фрагментов. — Что с ними стало? — Тома оживился, напомнив, что он вообще-то не местный. — Пять из них попали на разные острова, а четыре упало на Наруками. Один стал печатью острова, а другие три были отданы знатным людям из благородных кланов на хранение. Считается, что так Наруками Огосё высказала своим людям безмерное доверие. С тех пор печати хранят покой островов, — закончила я и развела руками, всё ещё мало понимая, к чему этот экзамен по мифологии. — Все дети в Инадзуме знают эту сказку. Комиссар выслушал невозмутимо, не перебив, а потом заключил: — Каждая сказка скрывает в себе долю истины. В этом и проблема с древностями: никто уже не разберёт, какая именно часть правдива, а какая — лишь выдумки для красного словца. Тома переглянулся со своим лордом, потом спросил о самой очевидной части истории и вместе с тем самой запутанной: — А зачем вообще была нужна эта печать? — Ну… вроде как она «запечатывает» всё плохое, наверное, — я пожала плечами. — Понятия не имею, эти истории всегда такие невнятные. Хотя зачем запечатывать скверну, если с её устранением справляется Священная сакура? В любом случае смысл был не столько в самой истории, сколько в том, почему мы вообще о ней заговорили. Холодными пальцами я перебрала в голове воспоминания: все слова Эврара, размытые объяснения, места и ощущения. — Там, в пещере… было сказано «две из девяти», — я подняла взгляд, в поисках ответов в глазах комиссара. — Вы думаете, что Эврар собирает?.. Даже не договорила — так невероятно это звучало. — Вы мне скажите, — только и отозвался он. — Он не делился со мной подробностями. Сначала сказал, что нам нужно собрать какую-то коллекцию: по отдельности вещи ничего не стоят, но вместе они бесценны. В тот раз я решила, что он хочет продать какой-то набор старья в антикварную лавку: мы занимались подобным время от времени, когда никакой другой работы не было. — В этом он не слукавил. Но за столько лет пересказов легенда исказилась и многие вещи утратили первоначальный смысл. Боги не посылали никакой печати, да и сама по себе фуэки-рюко — это даже не печать вовсе. Изначально этим словом называли произошедшее много лет назад событие, потом так стали именовать официальное мероприятие «единения печатей» — исключительно церемониальная вещь. Иногда в этом участвуют хранители реликвии из числа самых доверенных людей клана. — Вы тоже в такой участвовали? На краткий миг снова та самая трещина, мелкий недостаток, мелькнула в еле заметном движении взгляда к заснеженным полям на панно. Совсем незначительно, почти даже неуловимо. Если бы не предшествующий разговор, я бы не придала этому значения. — Нет. Последний раз она проводилась ещё при моём отце, а после его смерти всем, очевидно, было не этого. — То есть у вас даже нет этого… как его… хранителя? — Это излишне, — он качнул головой, отчего одна из лазоревых прядей едва двинулась и упала на лоб. — Такие вещи хранятся в надёжных местах, куда можно получить доступ только с письменным разрешением главы комиссии, заверенным дзицуин. А церемония и всё прочее с ней связанное — это просто красивая традиция. Так вот ради чего Эврар затеял всё это ограбление — а я всё гадала, зачем пробираться в богатое имение и красть какую-то мелочь. «Вот только ради этой «мелочи» он бросил тебя на растерзание комиссии», — напомнила в очередной раз О-Кику, будто такое вообще можно забыть. — Если Эврар и вправду собирает осколки фуэки-рюко, понятно почему они так странно ощущались, — не заметила, как правая рука инстинктивно потянулась и дотронулась до повязки на левой. — Словно… какое-то колебание в элементальной энергии, всплеск. — Любопытно, — задумчиво крутя в руках палочку, протянул комиссар. — Значит, вы чувствуете печати? — Вроде, — отозвалась, потом подумала, что на самом деле прозвучало слишком уверенно для того, кто понятия не имеет, о чём говорит. — Наверное. Не знаю. Эврар сказал, что я вроде компаса, но на Цуруми вообще было не то чтобы сложно. Там одни пустые развалины и монстры. От воспоминаний о Цуруми холодела спина: огромные пространства, скрытые за туманом многие годы, вдруг стали видны, но не оказалось ничего, кроме оставленного прошлого. Всё время там меня не отпускало чувство, будто что-то страшное случилось среди этих колышущихся на ветру голубоватых цветов и безмолвных полей. Словно чьи-то глаза смотрят тебе в спину, но оборачиваясь, ты видишь, что совсем один. — После до нас дошли вести, что решилась проблема с горном Микагэ, и Эврар сразу помчался туда — «пока самураи сёгуната не опомнились». Правда, я всё равно пока не понимаю, зачем ему это. Не может же он вправду желать «запечатать» О-Кику? Да и как такое вообще возможно, если Яэ Мико не соврала? И тут в голове у меня вдруг мелькнула мысль: а что если та «дрянь», которую он упоминал — это на самом деле и есть я сама? Может ли быть, что всё это время он видел во мне лишь отравленную оболочку? И кто такая «она», что простила его? О-Кику? В потоке вопросов, подхватывающих и уносящих меня, как стремительное течение, я не заметила, откуда на пороге комнаты взялся незнакомец. Половина его лица была скрыта амигаса так, что нельзя было даже разглядеть глаз и выглядело это жутковато, хотя сам по себе мужчина казался непримечательным. Я так и не поняла откуда он появился, но до меня дошло, что он, должно быть, член Сюмацубан. Комиссар и управляющий переглянулись, поняв друг друга без слов. Тома выпрямился и дружелюбно обратился ко мне: — Раз уж ты теперь часть команды, пора представить тебя кое-кому. Идём. На самом деле, меня просто самым вежливым способом выставили за дверь, потому что разговор не был предназначен для чужих ушей. Но обставлено всё это было с удивительным уважением. Видимо, это какое-то умение, которое по умолчанию есть у каждого служащего комиссии Ясиро. Вдоль по коридору на стойке сидел пёс: да не простой, в хаори и шляпе. Я умилительно заулыбалась, посмотрела на Тому. Тот представил пёсьего господина как «Таромару, хозяина чайного дома». Про себя я похихикала, но всё равно уважительно поклонилась, заслужив одобрительное (наверное?) «Гав!». Пару минут, пока я наблюдала, как Тома общается одним ему понятным способом с хозяином чайного дома, из-за дверей не доносилось ни звука. Любопытство зудело зубной болью. Чтобы отвлечься, я протянула руку погладить господина Таромару, который в общении оказался куда приятнее комиссара. «Интересно, а его где лучше гладить?» Я дёрнулась и тут же так скривилась, что Тома даже обеспокоенно спросил, всё ли у меня хорошо. Какая же противная! «Я про собаку», — абсолютно невозмутимо добавила О-Кику. У меня чуть кровь не свернулась. Проклятье! Как назло в этот же момент дверь открылась и в коридоре показалась фигура в белом. Я зашипела про себя «Замолчи, замолчи сейчас же!» и подумала, что умру прямо на месте от неловкости и стыда. Донёсся обрывок: они разговаривали через порог, и тот незнакомец всё ещё стоял в комнате. — ... Сейчас? При всём уважении, господин Камисато, но разумно ли вам в одиночку отправляться на Ясиори? — Кто сказал, что я отправлюсь туда один? Комиссар обернулся в нашу сторону, а я мысленно поблагодарила небеса, что он не заметил или был просто слишком хорошо воспитан, чтобы придать значение выражению моего лица. О-Кику же только мученически вздохнула. «Что такого я спросила? Ох, вы, смертные, такие чувствительные».