Сезон сакуры

— Знаете, мне сегодня приснился такой странный сон. Мы шли от причала уже какое-то время сквозь лиловую траву и лазурные ветви с такими же переливами цвета, как на волосах лорда Камисато. И, заскучав в тишине, я ни с того, ни с сего решила поделиться. — Словно говорю с кем-то под каменной аркой на Арауми: о Фонтейне и о том, что они придумали там движущиеся картинки под названием «кинематограф» и ещё о том, как я хотела бы на это посмотреть. К чему бы это? «Боги, кому по-твоему вообще интересно это слушать?» — Не волнуйтесь. Теперь, когда Инадзума открылась, у вас ещё будет шанс посмотреть на это. — Хорошо было бы не отчалить раньше, если Эврар не соврал… — задумчиво протянула я в ответ. Комиссар на мгновение остановился, глядя на изъеденную временем линию залива. Я успела пройти чуть вперёд. А потом он повернулся и произнёс как ни в чём не бывало: — Расскажите мне о своём мононоке. Чувство, будто у тебя шерсть на загривке встаёт дыбом. Насторожившись, я спросила: — Зачем вам? — Как вы и сказали, мне просто любопытно, — легко отозвался он, а потом едва прищурился заинтересованно. — Я люблю занятные вещицы. — О-Кику — не «вещица», — чуть не оскорбилась я, слыша, как она внутри бросает: «Как очаровательно, смертная», и тут же добавила, чтоб та не обольщалась: — Скорее паразит. — Так это «она»? У неё есть имя, а что насчёт собственных воспоминаний? «Мы приходим из общего потока энергии и в него же и возвращаемся. Я помню и знаю всё, что помнишь и знаешь ты — не больше и не меньше. Если ты что-то узнаешь — это узнаю и я, если ты вспомнишь — это вспомню и я». — Нет, но у неё есть что-то вроде своей личности. И кстати, вы ей не нравитесь. Опять ляпнула, не подумав, но комиссар даже посмеялся, будто это был комплимент. И всё равно даже с беспечным любознательным тоном, это походило на допрос. — Энергия, которую ваш мононоке поглощает, может быть любой? — Я не ставила эксперименты, но та, с которой я сталкивалась, была по большей части… ну, грязью. — Это болезненно? — Ага, — я повертела рукой, которую успела перевязать ещё в пути, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Когда они светятся, кожа нагревается. Чем сильнее поток, тем больше света. Иногда ощущение, будто сунул руку в кипяток и сварил заживо. Но хорошая новость в том, что с этим можно справиться водой. Почти всегда. Я невольно скользнула взглядом на пояс, где переливался аквамарином Глаз Бога. Хм, если он связан с элементальной энергией, значит ли, что и его вода ощущается иначе? Я слышала, влага из протоков гидро гипостазиса настолько особенная, что даже не смешивается с обычной водой. — Мононоке не появляются просто так. Откуда она взялась? — Я не помню тот день, и судя по шраму, так даже лучше, — мне оставалось только пожать плечами, невольно прикрывая ладонью пояс, словно уродливый рубец был виден сквозь одежду. Он заметил это инстинктивное движение и сосредоточился на нём дольше положенного. — Дайте угадаю, всё, что вы о ней знаете — вам рассказывал ваш друг? — Он мне не друг, — я насупилась, окончательно теряя терпение. — Конечно, — отмахнулся комиссар. — В любом случае она может говорить и действовать от своего имени? «О, ещё как могу. Но для чего мне марать руки?» Я кивнула. — Значит, у неё нет достаточной мотивации, — продолжал он. — Но если вызвать чувство, из которого она родилась, это может её выманить. «Это ему та мерзкая лисица с горы наплела. Только она могла», — начиная раздражаться, зашипела О-Кику. — И какой от этого прок? Внимательно и не моргая, он смотрел какое-то время, будто хотел воочию разглядеть границу между мной и О-Кику, как если бы это дало ему чёткий сценарий действий. Наверное, её наличие не позволяло мне просвечивать насквозь под этим взглядом, как пузыри, что поднимались в воздухе. И, так или иначе, раздражало его жаждущую контроля натуру. Ёкаи создания непростые в обращении и непредсказуемые, а уж мононоке и подавно. — Вы сказали, что иногда теряете контроль. Но это не потеря, а лишь его передача, скажем, в другие руки. Что объединяет случай в окия и случай на Каннадзуке? Подумав, я вспомнила лица. Женские лица. Сконфуженные, расстроенные или злые. Беззащитные. — Плохое обращение. Обеих девушек обижали те, кому они не могли дать отпор. — Нет, — не согласился комиссар. — Будь дело только лишь в грубости, это случалось бы гораздо чаще, разве нет? К несчастью, мир полон насилия над слабыми. Мне показалось, что-то такое бессильно-отчаянное мелькнуло в этих последних словах, но как обычно, раньше, чем я успела ухватить — всё исчезло. Мы дошли до входа в Хикки Яко — обычный фасад деревенской хижины, кусок стены с дверью, построенный прямо в расщелине в скалах, из-за чего снаружи казалось, что это просто домик, зажатый с двух сторон камнями. Площадка перед дверью покрылась сухим настилом из соломы, налетевшей с ветхой крыши. Я поглядела на почти прозрачных воздушных медузок, чьи шляпки в золоте солнца казались маслянистыми и блестели. — Я подумала… эти слизняки получат, что хотят, а потом исчезнут. — Так это страх быть использованным или страх быть оставленным? Ощущалось, как длинная тонкая игла, прошивающая кожу у затылка, ползущая внутри спины и нанизывающая твои позвонки, как маленькие бусинки на нитку — один за одним. Я втянула голову в плечи, будто стараясь замедлить ход той иглы. Шагнула в сторону, пытаясь физически уйти от разговора. — Не знаю я. Чего вы пристали? Раньше, чем я успела увеличить расстояние, пальцы сомкнулись на локте. Лёгкий рывок, но я не успела применить силу, чтобы вырваться. Развернулась на ходу и впечаталась спиной в деревянную стену. — Предпочёл бы быть уверен, что подобное совершенно точно не повторится. Лопатки упёрлись в доски. Я зашипела — от злости, не от ушиба. И без того малая полоска воздуха между нами сократилась вдвое. Не вздохнёшь. Кровь становилась громче. Я попыталась проскользнуть мимо, выбраться, но руки резким движением упёрлись в стену по обе стороны. Ловушка. Проклятье! — Подобное ведь не повторится?.. «Его интересует не повторится это или нет, а будет ли это в его пользу или нет. Сможет ли он это контролировать в случае чего. Наивный мальчик». В горле стал ком. Я старалась не делать вдохов лишний раз, потому что слишком отчётливо и удушливо пахло камелиями и вежливостью, которая мне может и не достаться. Инстинктивно, я выставила вперёд ладонь, не давая наклоняться ближе. Падающие вперёд пряди и без того едва касались моего лица, заставляя передёргиваться от мелкой дрожи. Под гладкой сталью танко даже не прощупывались удары, словно сердца у него нет совсем. Оно могло бы пылиться в шкатулке из юмэмиру в самом дальнем ящике стола, но только я там уже всё обшарила. Сердца там не было. — Чего вы так боитесь, Кейрин? Ты шагаешь в воду, она расходится под твоими ногами и схлопывается над твоей головой. Там нет никаких звуков, и чужой голос становится приглушённым, едва выходящим из груди на выдохе. Вода наполняет твои лёгкие. Если поднять глаза, можно запнуться взглядом об уголок губы. Едва изогнутый. Рыболовный крючок. Нужно быть осторожным. Ведь в какой-то момент ты можешь понять, что тебе нравится удушье. «Это провокация. Насколько большое у тебя самообладание. Не вздумай поддаваться». А потом ты всплываешь и делаешь вдох, едва не отвыкнув от кислорода совсем. Свободной рукой я подцепила свою маску и, в пространстве секундного вздоха, мгновенно закрыла лицо, едва он двинулся. Граница стала осязаемой. Видимой. Я — не я, просто морок. Скорбный дух, рассеиваемый рассветом. — Мы пришли, комиссар. Надеясь, что он не заметил чего мне стоил подобный невозмутимый тон, выскользнула прямо из-под рук, воспользовавшись секундным замешательством от уродливого лица Хання. Натянула капюшон на голову, спрятав волосы. И перед тем, как нырнуть за дверь, бросила, не оборачиваясь: — Не снимайте свою маску, пока мы тут. За дверью совсем темно, но на узких каменных ступенях чуть ниже расставлены бумажные фонарики. Лестница стремительно убегала вниз, в глубины острова, куда не доставали солнечные лучи. Обветшалые тории, выцветшие за много лет, стояли почти вплотную друг к другу, служа больше подпорками для свода. От красной бумаги фонарей всё казалось залитым багрянцем. Украдкой я глянула на комиссара через плечо: он выглядел совершенно буднично. Словно ничего не произошло. Вот ведь... И тут тории кончились, расщелина расступилась, и всё окрасилось в яркие жёлтый и алый цвета, стекавшие по ступеням и обтачивающие края. Под низкими сводами пещеры уходили вглубь на несколько метров нагромождения крыш, перегородок и зданий, которые скорее походили просто на деревянные коробки, врезанные в скалы. Трущобы казались уродливыми наростами в тени, что отбрасывает Сангономия. Всюду плелась паутина перекинутых от здания до здания досок, по которым перебирались и переходов из строительных лесов. Отравленный коралловый риф с самыми зубастыми муренами, электроскатами, пираньями и удильщикам:, обитателями морского дна, многие из которых видели свет в последний раз много лет назад. Я замерла на границе настила, замечая как в тёмных прорезях на лисьей морде блестят глаза. Повсюду протянулись длинные ленты фонарей, светивших маслянным, липким и пошлым светом, и в таком освещении радужки стали совсем сапфировыми. Когда я первый раз оказалась тут, у меня тоже захватило дух. — Добро пожаловать на изнанку хорошей жизни, лорд Камисато. Тысячи кричащих вывесок, выеденные сыростью и временем, со стёртыми иероглифами. Десятки костюмов и маски: много, много уродливых, смеющихся, болезненных, злобных, гневных, бледных, пугающих, кокетливых морд и лиц. Морская соль, шрамы, увечья, блестящие клинки, пряности, едкие духи, звонкий смех, шипение и грохот петард, крики «Не проходите мимо!», топот, гам, повязки на глаза, бритые головы, полуголые девицы, звон доспехов. Это было самое ужасающее место из всех, что я видела, но вместе с тем — самоё пёстрое, яркое и незабываемое. Ватацуми находился в выгодной позиции. Сама по себе бедность ресурсами и плодородными землями не способствовала занятию честным трудом, а отдалённость от сёгуна и зорких глаза генерала Кудзё делала эти пещеры вакантным местом для всех от сирот и случайных бродяг до глав банд и контрабандистов. Все демоны и духи рода людского стекались в эту бездну, чтобы делать то же самое, что делают все там, на поверхности — жить. Влезать в драки, пить сакэ, горевать по разбитому сердцу, устраивать сделки, приставать к юдзё и кагэма или просто тренироваться. — Кто они все такие? — Просто люди, — я пожала плечами и указала в толпу. — Вон. Видите там парня? Он контрабандист. Пытался сбежать из Инадзумы во время войны вместе с возлюбленной, но в тот раз не повезло — корабль попал в шторм. Она погибла, а его вынесло сюда. Я двинулась вперёд, спустилась на уровень ниже, жестом подозвав его ближе, указала на старика за прилавком. — А он служил раньше в комиссии Кандзё, но из-за возраста его понемногу выжали и забыли. Теперь он держит здесь лавку, где скупает и обменивает краденое, — свет вытекал из фонарей и бросал блики на его лысину. Я кивнула на здоровенного воина, сидящего на переходе между двумя зданиями. Он болтал ногами в воздухе. — А вон ещё. Выглядит устрашающе, но на деле он безобидный, как пятилетний ребёнок. Говорят, во время Охоты он лишился Глаза Бога, а когда всё кончилось — его Глаз так и не нашли. Так что он немного… не в себе. Помогает старику, а тот за ним приглядывает. Маленькие бисерные жизни. Ни про одну из них не будет написан лёгкий роман, их не увековечат в камне. Они просто блуждающие огоньки у воды, которые потухнут рано или поздно. Это только у ракушек беда превращается в драгоценный жемчуг. «Ты что, в поэтику подалась?». Две девчонки в толпе, всегда ходящие парой, заметили меня, узнали маску и помахали. Я отозвалась, свободной рукой одёрнув комиссара. — Смотрите! Это мои любимчики. Сироты и лучшие взломщики на всём Ватацуми. Родители хотели отдать одну замуж против воли, а вторую в жрицы. Они сговорились и сбежали. Девочки юркнули в узкую щель между домами и исчезли: это здесь очень просто. Он помолчал. Потом спросил: — Откуда вы всё это знаете? — Поговорила с ними, — бесхитростно ответила я, потому что не поняла, к чему вообще был этот вопрос. Мне не было видно его лицо под маской, но по изменениям в голосе я догадалась, что это было удивление. Даже не от самого факта, что нечто потустороннее может скрываться у тебя под ногами или от такого прямого столкновения с этой реальностью. Он скорее будто удивился, что я не поношу и не предостерегаю. «У тебя бы ума не хватило. Даже если бы они пырнули тебя ножом, ты бы подумала, что они это не специально. Шли с лезвием в руке, споткнулись и случайно упали прямо на тебя, да?» — ёрничала О-Кику. Никто не отрицал лезвия. Но пока они не в моём брюхе — было бы несправедливо судить. А комиссара, между тем, ещё больше забавляло, очевидно то, с какой откровенностью я всем этим с ним поделилась. Но в этом-то и была вся суть Хикки Яко. — Здесь можно быть кем угодно. Никто всё равно не узнает правды. Можно даже позволить себе роскошь и побыть, ну, знаете… собой. Потому все здесь варятся в одном котле, и в хрупком равенстве можно найти равновесие и точку опоры. На территории Хикки Яко действовали мнимые законы «чести», которые хотя и регулярно нарушались, всё равно имели воздействие самим своим существованием. — Хотя в вашем случае я бы не стала рисковать, — всё же добавила, заметив проплывшую мимо юдзё, бросившую на комиссара такой взгляд, каким следят за потенциальной добычей — во всех смыслах. — На вас и без того все пялятся. — Может быть, они смотрят на вас. Я обернулась, окинула весь костюм недвусмысленным взглядом и скорчила рожу, мол, серьёзно? — К тому же, если вас узнают — мы не оберёмся проблем. Идёмте уже. И я потянула его за рукав вниз как можно быстрее, пока вокруг нас не собралась толпа зевак. Лестницы шли крест-накрест, криво и косо, как переломанные руки. Я спустилась, потом резко свернула, пролезла между двумя домами, чуть поднялась, потом перелезла через большие ящики и, наконец, разглядела на бочках у одного из зданий с отвалившейся вывеской знакомую маску тэнгу с резинкой вокруг головы. «Ты же знаешь, что нам от этого малахольного ничего не добиться?» Это мы ещё посмотрим. — Эй! Носатый! — щуплый паренёк дёрнулся, вскинулся и уставился на меня чёрными провалами глаз, сразу став сгустком нервозности. — Мы ищем человека по имени Эврар. Твои вороньи глаза наверняка видели что-нибудь. — Может и видели, — он заёрзал, скалясь в разрезе рта. — Но что они видели, мне неизвестно, а что известно, то невидимо. И видимое может быть известным, если ты видел это прежде и знаешь, что знаешь. — Не испытывай моё терпение. Этот человек должен быть здесь, на нём маска мицухирэ. Я нетерпеливо вздохнула, но он смотрел мимо меня, только на лисью морду за моим плечом. Вынудить кицунэ играть по твоим правилам — дорогого стоит. — Возможно, я помню что-то, но вот незадача — я помню только то, что помню, а что помнил — забыл. — Я могу освежить вашу память, — комиссар, видимо, устав выслушивать это, было двинулся, потянулся во внутренний карман. Можно было решить всё самым простым способом из возможных. Но я тут же вскинула руку и пресекла это намерение. — Погодите, — приблизилась вплотную, спросила невинно: — Ты уверен, что не помнишь? Тэнгу уже по внешнему виду понял, что тут есть чем поживиться. Он задорно покачал головой, сощурился, словно кот на солнце, заулыбался гадко. И тогда я схватила его за длинный нос и резко оттянула маску. Раньше, чем он успел сообразить, пальцы разжались и деревянная поверхность со всей силы впечаталась ему в лицо. — Проклятье! Он завопил, заскулил, мгновенно сбросив краснокожую морду, под которой оказался обычный щуплый паренёк. Схватился за нос, словно это могло помочь ему остановить кровь. Она стекала по бледной коже и капала на серые хакама. — Ты мне, кажется, нос сломала! — Я тебе сейчас ещё что-нибудь сломаю. Ещё раз: Эврар, высокий, широкоплечий и со шрамом на ухе. — Со разорванным ухом? — он уставился на меня, зажимая кровоточащие пазухи. — Так бы и сказала, что ищешь Кимуру. Я отпрянула. Недоумевающе моргнула, открыла рот, но поняла, что не произношу ни звука, просто глотаю воздух, а он встаёт поперёк глотки. — Вы точно не ошиблись? — послышалось из-за спины. Словно ничего не происходит. Словно все эти своды не рушатся на голову, и пол не расходится трещинами, за которыми только темнота. — С ним трудно ошибиться: его зовут Такаси Кимура, он местный, его много кто на Ватацуми знает. А то, что шрам — так это его самураи Сангономии облагородили. Никакого Эврара тут отродясь не было. Он сказал, что из Фонтейна. Он был нобуси, похитителем сокровищ или искателем приключений для всех остальных, когда это было нужно. Но для меня он всегда оставался Эвраром. И впервые позвать кого-то по имени значило всё, что было оставлено позади. — Где он сейчас? — голос комиссара казался отдалённым, словно предгрозовое облако. Он вытащил белоснежный платок с красивой именной вышивкой и протянул его бедолаге. Тот зажал кровоточащий нос и совсем размяк. — В яшмовом зале. Большего я не знаю, клянусь. И весь мой оставшийся мир разбивался, подобно яшме, переливаясь в киновари света. Пытаясь найти хоть какую-то устойчивость в стремительно разваливающемся мире, я обернулась, взглянула на комиссара. Он был почти недвижим. Такой спокойный, как кипарис в безветренный день. — Становится всё интереснее… — с сосредоточенностью игрока в шахматы, протянул он. — Вы знаете, что это за яшмовый зал? Что-то складывалось там, связывалось красивыми узлами за гладкой поверхностью лисьей морды, но расширенные от полумрака зрачки ничего не выдавали. Только ровная чёрная гладь, как стоячая вода. Я кивнула, стараясь справиться с нарастающим напряжением между лопаток и с дрожью в руках. Сдвинулась с места, шагнула ближе. — Прежде, чем я покажу, обещайте мне кое-что. Расстояние короткого вздоха, пространство кислородного голодания. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Лиса улыбалась мне безвинной улыбкой, и казалось, насмехалась над моим до скрипа зубов серьёзным тоном, когда я произнесла: — Вы дадите мне поговорить с ним. Он спросил, чего я боюсь, а я не ответила: потому что в ответе всего пять букв и из них не составишь слово «предательство», сколько бы ты не резал руки об острые грани. — Если вы правда этого хотите — кто я, чтобы вас останавливать? Я чувствовала себя дребезгом. Звуком от падения. И моё уродливое демоническое лицо лишь дарует узнавание. Скверна порождает скверну. И я бы не противилась отрицанию, отвержению, пренебрежению — у меня с ними всё мирно. Но почему-то мне был чужд тот кроткий, мягкий момент еле заметного сожаления в его голосе, когда лорд Камисато вдруг произнёс: — Только прежде спросите себя, Кейрин, что если вам не понравится то, что он вам скажет?

🌸

В яшмовом зале было огромное круглое окно, которое выходило в никуда. Просто в скалу. Символ безысходности, такой же, как улыбка смертельно раненного или извинения за разбитое сердце. Абсурдность жизни, возведённая в абсолют. Я размахнулась и запустила пустую шкатулку в это окно. Она ударилась о скалу, треснула и распалась на две половинки, как раскрытая устрица. — Мерзкий двуличный слизняк! — следующим кинжал: выскользнул из ножен и полетел в стену, вонзаясь с глухим звуком. — Ненавижу! Яшмовый зал был пуст. Представляющий собой просто небольшую залу для собраний, потолок которой подпирали красные колонны, он не показывал ни признаков яшмы, ни признаков Эврара. Я пнула со всей силы ящик, в котором обнаружились кузнечные инструменты. Он зазвенел и ответил мне болью в ноге. «А я же говорила. Они все тебе врут. Всё время. Вечно» — Подлый! Уродливый! — вырвала кинжал, едва замахнулась с разворота. — Ненавижу! Обернулась. Занесённая рука застыла в воздухе, перехваченная на запястье пальцами комиссара. Мою вспышку агрессии он встретил с удивительным хладнокровием, выжидая, пока я закончу и рассматривая кое-что из вещей Эврара, что он оставил тут. Очевидно, хотел перевезти сюда то, что больше нельзя было хранить в старом разрушенном убежище с храмом. Но и переезжать полностью он тоже не спешил: в основном тут оказались образцы камней и железа, кое-какое мелкое барахло, кузнечный скарб. — Я понимаю, что вы злы, Кейрин, и имеете на это полное право. Он несправедливо с вами обошёлся, но пока вы разрушаете всё вокруг здесь, ваш… — он едва осёкся, я вырвала руку. — Этот человек тем временем может успеть навредить кому-то ещё. Взгляните. В руке комиссар держал небольшую коробку. Без всяких опознавательных знаков, просто кусок дерева полый внутри. Я потянулась к крышке, но стоило едва коснуться поверхности пальцами, как кожа на левой руке тут же вспыхнула. Я испуганно отдёрнула ладонь, мгновенно позабыв о злости. — Что там внутри? — В том-то и дело, что… — он повернул шкатулку и откинул крышку. — Ничего. Зияющая пустота. Но жглось так, будто здесь держали не меньше, чем сгусток Татаригами. — Оно оставило элементальный след, и что бы в этой шкатулке ни хранили, это что-то совсем не безобидное. — Что если тут была фуэки-рюко? — я задумчиво покрутила клинок. — Ощущения точно такие же, как то, что я чувствовала на Цуруми. Комиссар неутешительно оглядел брошенную комнату. Потом повернулся, отставляя коробку, и спросил серьёзно: — Вы видели её хоть раз своими глазами? — Нет, я просто указала место. Он мне ничего не показывал. Говорил, увижу, когда придёт время. Он был лжив во всём — от начала и до конца. От самых малых вещей до последнего угла своего разума. Боги, как же он умудрился сплести такую паутину лжи за столько лет и сам в ней не запутаться? Может, он правда во всё это верил и просто, в конце концов, заврался настолько, что перестал понимать, что творит? «А тебе не кажется, что многовато оправданий для такого ничтожества? Может, уже хватит?». Но если я отвернусь от него, земля под моими ногами станет раскалёнными углями, и куда бы ни бежала — всё обращается в прах. Эврар все эти годы был единственной безусловностью, точкой опоры. Он был чем-то вечным в бренном меняющемся мире. А теперь его нет. И никогда не было. — Объясните мне, в чём дело, пожалуйста. — Дело в том, что я уже слышал это имя — Такаси Кимура, — он задумчиво потёр подбородок. — Только вот никак не могу вспомнить где… Словно речь шла о каких-то бытовых вещах — мелочи, вроде того, куда ты бросил свои собственные таби. Как можно так вопиюще халатно относиться к информации — и это при том, сколько ответственности на тебя возложено? «Он здесь». За секунду до того, как дверь скрипнула. О-Кику одёрнула меня, я обернулась и увидела фигуру, загораживающую собой проход. От света фонариков за его спиной он казался монолитным чёрным куском камня. Чтобы убить демона, нужно назвать его по имени. У меня сотни имён. И ни одного верного среди них нет.