Сезон сакуры

К обеду небо совсем потемнело, разморенные жарой цикады притихли в преддверии грозы, которое затянулось, словно всемогущий сёгун никак не могла собраться с мыслями. Хотя окна в «Призрачной беседке» были запечатаны, не давая духоте с улицы ни шанса проникнуть внутрь, от тягостной атмосферы так и не случившегося всё равно не спасали даже холодные напитки. Лёд в кувшине пошёл маленькой сеткой трещин — ровно такой же, какой покрылся весь их мир. Не то чтобы Камисато Аято волновался, ведь вода в замёрзшем состоянии — всё ещё вода, но собрание в Тэнсюкаку прошло слишком… обычно. Старые лорды говорили о поставках нового оружия, о встречах с дипломатами от Цисин, но никто не заговорил о суде над бывшими главами комиссий. Из нынешних глав он был там один, что номинально, конечно, же объяснялось крайней занятостью господина Кудзё и госпожи Хийраги. От последней прибыл именно тот, кого он хотел бы видеть меньше всего — лорд Акахита с блеском новоотчеканенной моры в глазах. В сущности, там были только они вдвоём. Остальные — соломенные марионетки по обе стороны стола, чьи лица плавятся и сползают им на подбородок. — Что мы тут делаем? Девчонка так долго молчала, что на мгновение, ушедший в свои мысли Аято, даже забыл, что она тоже здесь — притихла, растянувшись на татами. — Обедаем. — Почему не в имении? — Я отослал Тому. Нужно было дождаться его возвращения: если управляющий не обнаружит его в чайном доме, то догадается прийти сюда в такое время. — Зачем? — Отнести приглашения для жриц леди Гудзи. Кейрин выпрямилась, села на татами. От духоты щёки у неё были словно в вишнёвом цвету, и на контрасте вся остальная кожа казалась ещё бледнее, будто почти прозрачная рисовая бумага. Того и гляди начнёт просвечивать на видимых из-под широких рукавов запястьях, на стыке тонкой шеи и выступающих косточек ключиц, проглядывающих в запахе хаори. — А в самом деле? Он слабо улыбнулся. То, с какой быстротой девушка адаптировалась под ситуацию выглядело иногда даже чересчур подозрительным и тревожным: она вполне усвоила ситуации, уроки, границы дозволенного, его поведение и даже какие-то трюки. — Если кто и может пролить свет на ситуацию с мононоке, то это, несомненно, Яэ Мико. Всё это порождало обманчивое и потому настораживающее чувство, будто бы Кейрин уже давно является частью комиссии. И отделаться от этого ощущения дежавю ему не удавалось уже несколько дней. Аято было решил, что как воровка она неплохо мимикрирует под обстоятельства, но поймать её на неискренности он не мог, как не старался, хотя всё равно зачем-то продолжал отмечать ненароком всякий раз, когда она переходит с должности на имя клана. — Лорд Камисато, — уже четырежды. — А то, что вы сказали Кудзё Камадзи — ну, про него и его невесту… — Вам нужен совет в вопросах любви? Не то чтобы он собирался его давать, просто не смог сдержаться, чтобы не поддразнить её лишний раз, наблюдая, как вишнёвый цвет на щеках тут же расползается по всему лицу. — Нет, нет! Я просто… — она отвернулась и принялась сверлить стену взглядом. — Я имела в виду, вы же это не всерьёз? Только чтобы его успокоить, да? — Разумеется. И именно поэтому, это было искреннее. Из всех, кого Аято нарочно ставил в щепетильное положение за годы своих развлечений Кейрин одновременно была самым скучным и самым необычным случаем. Скучным, потому что не выдавала никакого — даже малейшего — признака противодействия, не пыталась сопротивляться и даже попытки избежать неловкости выглядели совершенно несостоятельными. Словом, она сдавалась почти сразу, не давая ему и шанса насладиться. И именно это в то же время делало всё необычным. Она даже не пыталась выйти сухой из воды, сохранить лицо, как это делали люди его круга, мучительно извивающиеся под его непроницаемым взглядом. Кейрин словно знала, что имеет полное право краснеть и пользовалась этой возможностью безо всякой задней мысли, в то время как благородные господа смущались от стыда и стыдились своего смущения. — Вас это удивляет? — Нет, просто звучало слегка… — она замялась, подбирая слово, и он был почти уверен, что голос у неё в голове добавил: «Глупо». — Наивно. Полбеды если бы всё ограничивалось этим маленьким противоречием, но чем больше Аято наблюдал издали, тем больше нестыковок видел. Простодушие, иногда опасно близко подходящее к глупости сочеталось со странной, изощренной находчивостью. Пугливость кролика — с агрессивностью. Но хуже всего, что всё это не пряталось, но демонстрировалось открыто. Казалось, чем ярче свет, тем гуще тени. Ощущение недосказанности, неразрешимости. Когда Аято начинал об этом думать, это сводило его с ума. — Видите ли, я в первую очередь комиссар Ясиро, а брак — ровно такое же церемониальное мероприятие, от которого зависит процветание человека, как и всё остальное, что находится в ведении нашей комиссии, так что устраивать его наиболее благополучным способом — моя обязанность, если мне позволено так выразиться. Кейрин только издала в ответ неопределённое «Ммм», будто бы закрыв тему, но он видел, как потух её взгляд от того, насколько мало любопытства он утолил. Суждение было вполне настоящим, к тому же ровно скроенным — оно подходило под любую подобную ситуацию, в которой Аято оказывался ранее или мог оказаться в перспективе, но каким-то образом сейчас казалось неуместным и каким-то мертворождённым. — Но, что важнее, я наследник клана Камисато, и хотя бы поэтому я знаю, о чём говорю, — теперь, когда он уже позволил себе слабость, было бы глупо стушеваться, тем более чувствуя, как что-то, чему не позволялось проявлять себя все эти годы, оживает и шевелится в предсердии. — Мой отец умело справлялся с трудностями положения комиссара Ясиро, потому что все эти годы рядом с ним была моя мать. Она так его любила, что его смерть отняла жизнь и у неё. И до последнего мига всё, что они делали было ради меня и моей сестры, ради друг друга. Не может быть никаких оговорок, никаких «но» или «бы» и никакие препятствия не должны вставать между нами и теми, кем мы дорожим. Это так наивно? Он никогда прежде не говорил подобного напрямую никому. Людям, с которыми приходилось иметь дело — лордам, чиновникам, лицам Трикомиссии, всем прочим извне — знать это не полагалось, потому что они могли усмотреть в этом если не слабость, то возможность упрекнуть его личной выгодой — непозволительно для комиссара Ясиро, чьими истинными мотивами всегда и повсеместно считались желание блага для народа Инадзумы и идеал служения сёгуну. Иным же — доверенным слугам, Томе, даже Аяке — просто не стоило слушать о его тревогах. Они стояли слишком близко, чтобы точно заметить, если рука, от которой буквально зависят все их жизни, рука, что бережёт их, вдруг дрогнет. Лишить их ощущения твёрдой опоры было бы слишком жестоко и недостойно. Но Кейрин была вне этих рамок, не входя ни в один, ни в другой круг, застряв между. Она выслушала внимательно, не сдвинувшись, не пошевелившись, даже почти не моргая, только сжав губы, уперевшись ладонями в татами. Потом спросила: — Но что если однажды вам придётся выбрать? Между одним и другим? Выбрать между кем-то, кто вам дорог и тем, что будет правильно? По отсутствующему выражению лица трудно было понять, о чём думает Кейрин, но Аято предположил, что о том человеке — Кимуре, что всё ещё оставался Эвраром в её светлых глазах. — Я уверен, любая проблема решаема, — спокойно усмехнулся он, чтобы не дать ей подумать, будто он страшится такого выбора больше, чем чего бы то ни было в жизни как раз потому, что тот никогда перед ним не вставал. — Даже подобного масштаба. — Не злитесь, но ваши родители, комиссар, скорее исключение, чем правило, — прямолинейно и просто отозвалась Кейрин после недолгого молчания. И с этими словами потянулась и вытащила из своего стакана кусочек льда, перекатывая его в ладонях туда-сюда, пока он таял. Аято опустил взгляд, в коротком мгновении заметив, как одна маленькая капля из множества других оставляет мокрую дорожку на коже, готовая вот-вот сорваться. Он проследил её путь по запястью, и на секунду чуть не дёрнул рукой, словно хотел поймать её на лету. Вовремя одумался, прижимая пальцы к ладони, как если бы собирался сжать кулак, но замер в нерешительности, думая, стоит ли. Капля упала и разбилась об открытую кожу на лодыжке. — Что вы знаете о любви, Кейрин? — в насмешке, начищенной до покровительственного блеска едва угадывается мальчишеское легкомыслие. Оно сводило всё к простому, ничего не значащему баловству, но в глазах Кейрин это внезапно выдало его собственное отсутствие опыта, и он понял это слишком поздно, когда в воздухе уже прозвучало спокойное: — А вы? Ведь всё это — так или иначе — оставалось лишь пространными рассуждениями: смутными и почти ничего не значащими. Почти. Внизу хлопнула створка, и следом раздался гром, сотрясший расписные ширмы и взволновавший гостей и хозяев. Кейрин дёрнулась, сморщилась, втянув голову в плечи, выпалила: — Проклятье! — после, зажав уши руками, только пояснила: — О-Кику чувствительна ко всему яркому и громкому. И хотя резкий грохот принёс дискомфорт, Аято мысленно поблагодарил Электро Архонта за то, что она окончила этот затянувшийся момент несвоевременной откровенности. Всё стихло, но дождь так и не собирался. Кейрин отняла руки от лица и запела что-то: сначала почти шёпотом, потом громче, видимо, чтобы заглушить звон в ушах: «Смотрю на небо, а тучи трепетали, блуждая в одиночестве». — Так госпожа Яэ не пошутила, когда сказала, что вы занялись разведением певчих птиц, комиссар, — сёдзи раздвинулись почти бесшумно. Кейрин тут же замолчала, уставившись на фигуру в проходе. — Надеюсь, я не помешал? Аято даже не надо было смотреть, чтобы знать, что заявиться вот так мог только один человек. Броская фигура: юноша с золотыми лентами в длинных тёмных волосах, юноша с узором золотых змей на воротнике красного хаори. Юноша, что не преминёт напомнить о своём клане как об одном из самых богатых в Инадзуме. Комиссар едва кивнул и бросил: — Кейрин, это лорд Акахита Акира, он служит комиссии Кандзё. Лорд улыбнулся, не сводя взгляда с девушки, выжидая, но Аято нарочно обошёлся односторонним знакомством, будто бы говоря: «Ничего особенного, не стоит личного представления». Удостоившийся же его лорд Акахита так представал в более выгодном свете, что не могло не тешить самолюбие. На деле же — всего-то недвусмысленный намёк, что ловить здесь нечего. Но он всё равно нашёл, как извернуться, проползти. Опустился на татами, подбирая ноги и обратился к Кейрин с таким всеобъемлющим дружелюбием, чтобы никто не подумал попрекнуть его тем, что он переходит черту: — Какая разница, какой комиссии мы служим, если все мы — просто верные подданные Её Превосходительства, как любит говорить наш с вами общий друг. Порой Аято даже забавляло отмечать, в каких случаях люди его круга используют слово «друг». Девять из десяти, как правило, не имеют ничего общего с дружбой. — Чем обязан, господин Акахита? Камисато развернулся к лицу лорда, опираясь на стол локтем, чуть склонившись в бок, будто демонстрируя расслабленную заинтересованность и расположенность, зная, что и Акахита, и, вполне возможно, Кейрин угадают в этом истинную причину — перетягивание внимания на себя. Она, должно быть, примет это за самолюбие — тем лучше, но Акахиту так не проведёшь. Он-то знает, что такая позиция призвана лишь загородить девчонку от его взгляда. Это заметно по едва угадываемому излому тонких губ. — Вы так быстро исчезли после собрания, я даже не успел перекинуться с вами парой слов. Смотреть в её сторону через плечо лорда Камисато стало совсем несподручно, и Акахита лишь бросил короткий выразительный взгляд, словно озабоченный проблемами конфиденциальности и сохранения иерархии. — Пойду посмотрю, что у них в меню, — Кейрин почти сразу поднялась. Аято подумал, что это совсем неуместно, если она решит, будто бы ему неловко намекнуть ей выйти, но ещё более неуместно позволять Акахите указывать, кто должен уйти, а кто остаться. Поэтому, когда она встала, он лишь бросил благодарный за сообразительность краткий взгляд. — Прелестно, — едва дверь закрылась, юноша выдал сухое заключение, а потом спросил: — Сколько? Весь мир виделся Акахита Акире цепочкой денежных связей и деловых партнёрств, а в них не может быть места лишним любезностям, ужимкам и шелухе. В вопросах торговли всё имело свой вес в золоте, и дороже всего оценивалась идеальная жизнь самого лорда Акахиты. Жизнь, вышитая золотой нитью на гладком шёлке, где не должно быть расхождений и узелков. — Вам в Кандзё, должно быть, трудно это понять, но есть кое-что бесценное, что нельзя купить, — абсолютно безучастно и скучающе отозвался Аято, ни словом, ни движением не выдав постыдного удовольствия от вытягивания и обрывания одной из ниток этого узора. Акахита только рассмеялся: смехом звонким, почти девичьим, но в таком смехе слышался перезвон монет и удары чеканного пресса. — Слышу речь комиссара Ясиро! — он перестал смеяться и проговорил деланно ласково, будто объяснял маленькому ребёнку прописные истины: — Всё в этом мире можно купить. Вопрос всегда только в цене. Таков был мир лорда Акахиты, где всё продавалось и всё покупалось. Но с самой большой страстью он продавал и покупал всего две вещи: женщин и слухи. И то, и другое он собирал с упоением по всей Инадзуме и не манкировал возможностью похвастаться своей коллекцией. На мгновение Аято задумался: если подобное предложение вообще прозвучало, значит, Акире есть что предложить взамен, и вряд ли он настолько глуп, что стал бы предлагать выбирать из первой коллекции. Что такого он может знать? — В таком случае, позвольте объяснить иначе, — раздался, наконец, низкий и спокойный голос Аято, призванный скрыть последствия потери терпения от этого бестолкового разговора. — При всём уважении, лорд Акахита, но вы не сможете себе это позволить. — Единственное, что мы с вами не можем себе позволить, комиссар, это сантименты. Дело было, разумеется, совсем не в сантиментах: всякий, кто находится под протекцией комиссии Ясиро имеет в равной доле обязанность подчиняться воле Камисато Аято и право на его личное покровительство как комиссара. Ни больше и ни меньше. — Вы должны понимать это лучше меня после всего, через что клану Камисато пришлось пройти, — с оттенком приторного сочувствия заключил Акахита и, сцепив пальцы в замок, сложил их на коленях, после чего заговорщически улыбнулся, как будто для поддержки: — Но не будем о плохом. Все мы делали низкие вещи. Сам факт того, что последнее время люди вокруг особенно часто словно бы ненароком вспоминали тёмное прошлое комиссии Ясиро был ожидаем. Благодаря усилиям Аяки они единственные, кто пережил прошлую бурю нетронутыми и лишь укрепил свои позиции, в то время, как две другие комиссии вынуждены балансировать. И Аято не собирался терять ни твёрдую почву под ногами, ни самообладание от каких-то нелепых историй. — Интересно, что вы об этом заговорили, лорд Акахита, — невозмутимо отозвался он с полуулыбкой. — Я понимаю, сложно судить, будучи главой такого… молодого клана. О том, что предки Акахита Акиры буквально купили себе титул, в приличном обществе предпочитали молчать, но не Аято начал эту игру. В конце концов, вода одинаково смывает и грязь, и кровь. Акахита только улыбнулся, и блеснул глазами со зрачками, похожими на зрачки ползучего гада. — Скажу вам со всей ответственностью, лорд Камисато, что быть наследником молодого клана очень удобно, ведь за тобой не тянется цепочка ошибок твоих предков, за которые тебе придётся отвечать. У тебя нет, как бы выразиться, приветов из прошлого. — Ровно как и авторитета. — Ох, вы ведь не такой старомодный, как эти «уважаемые господа» из Тэнсюкаку и прекрасно понимаете, что мир меняется, — сложив ладонь на ладонь на столешнице, отозвался Акахита: чрезмерно утончённый, гибкий, как тростник на замерзшем берегу, просто оживший рисунок. А в тростнике непременно змеиное гнездо. — Как думаете, если Трикомиссии придётся решать, что важнее сейчас, во вновь открытой внешнему миру Инадзуме, то в своём выборе она станет опираться на громкое имя или всё же на что-то более… материальное? — Важно, ни что выберет Трикомиссия, а что решит сёгун, — выстукивающие дробь пальцы замерли, и Аято впервые за вечер всё же сжал их в кулак. — Любой, кто будет решать подобные дела государственной важности в обход трибунала Её Превосходительства — сам рано или поздно окажется на нём. У вас, в комиссии Кандзё, есть наглядный пример. По крыше забарабанил дождь. Лицо у Акиры светилось нарочитой благосклонностью, и то, как он старался перенять любимый приём Камисато — отзеркаливание собеседника — одновременно забавляло и начинало раздражать. Он вдруг кротко улыбнулся, морща нос, как мальчишка, что дало совсем обратный эффект и напомнило лишний раз, кто под личиной юноши, младше самого Аято. — И всё-таки, сколько вы хотите? Комиссар придвинулся к столу, поставив локти на тёмное дерево, скрестил пальцы, упираясь в них подбородком и произнёс настолько вежливо и учтиво, будто бы они тут на очередном собрании: — Моё скромное решение зависит от того, что вы найдёте достаточным мне предложить. На самом деле Аято просто вдруг подумал, что было бы забавно выяснить, во сколько лорд Акахита оценил бы Кейрин. Не из пошлых меркантильных соображений, но потому что если цена достаточно высока, значит, для Акиры это не просто мимолётный каприз. А это уже очередное подтверждение, что он сам не ошибся в её ценности. — Вот, это уже больше похоже на разговор взрослых людей, — который начал приобретать уловимый гадкий душок, что не могли скрыть даже ароматы с кухни. — Скажем, я мог бы рассказать вам кое-что, о чём умолчал предыдущий глава комиссии Ясиро. — Вряд ли вы можете меня удивить, лорд Акахита, — с весёлой скукой в голосе отозвался Камисато, отодвигаясь от стола. — Не забывайте, что речь о моём отце. — Именно. Надеюсь у вас, в отличие от него, найдётся достаточно воли, чтобы пожертвовать личным ради блага Инадзумы, — он встал, проводя черту под разговором и отсалютовал любезной улыбкой. — Всего доброго, комиссар.