Сезон сакуры

Красно-чёрный силуэт Томы в дымке, среди грозовых облаков, шёл мыльными бликами от влаги в воздухе. Он обернулся у развилки и, заметив, что я смотрю, отсалютовал мне от виска. Слишком оптимистично для Цуруми — покинутого, насквозь прошитого тоской и предчувствием беды. В ответ я помахала на прощание, и фигура исчезла между скал. — Разве вы не должны были пойти с ним? — мимоходом спросила у комиссара, прошедшего мимо, пока я продолжала смотреть на пласты породы, не выдававшие ни признака жизни. Насколько могла точно описав место, где Эврар получил свой подарок от друзей из Снежной, я было решила, что затея это не стоящая внимания — там просто развалины, в конце концов, пусть и полнящиеся монстрами. По заверению самого комиссара именно по этой причине не был отправлен никто из иных людей клана, но на деле Тома просто оказался самым доверенным лицом, ко всему прочему — обладателем Глаза Бога. И тогда до меня дошло, что все их улики — элементальные следы. Что бы это ни было, оно оставляет за собой яркую и заметную дорогу, которая откуда-то идёт. — С осмотром места Тома справится самостоятельно, я присоединюсь к нему после, — отозвался комиссар, на мгновение задержавшись взглядом на моём лице, а потом продолжил с холодной отстранённостью: — Мне показалось, вы встревожены встречей с господином Кагами, что вполне объяснимо, и будет разумно сопроводить вас до рёкана. «Боги, меня уже подташнивает от его деланного благородства». — Мне не нужно ваше сопровождение, — огрызнулась я. Видимо, моё недовольное лицо он принял за нужду в пояснениях. На самом деле, причина была в другом. Пока склоны голубых цветов вокруг молчали, как только могут молчать мёртвые земли, я чувствовала, что расчётливость, выдаваемая за дружелюбие, злит меня даже сильнее, чем прежде. — Простите, если моё предположение было неверно, — он на мгновение остановился. — И если хотите что-то сказать, говорите сейчас. Мне показалось, лунный свет, что проходил сквозь тонкие пряди, подсвечивая весь его силуэт серебряным светом, собрался в тонкую стеклянную стену, став ощутимым препятствием. Наверное, думая об этом, мне было легче говорить с ним. — Вам же просто хочется поглядеть на настоящего цуру — только и всего. Каждый раз я будто почти вплотную подбиралась к тому, чтобы раскрыть всё его искусственное нутро: протяни руку и сорви маску. Но каждый раз, как и прежде, за ней оказывалась другая. Человек тысячи лиц. Одно для меня, одно для Томы, одно для того красивого юноши из клана, которому он был готов меня сдать. Одно для леди Гудзи, которая отправила переливающееся серебром приглашение в странствующий рёкан. — Не стану этого отрицать, — комиссар произнёс это так, что было даже не ясно шутит ли он или говорит всерьёз. «Влепим ему пощёчину?» — предложила тут же О-Кику. Я сдержала руку, на секунду испытала иррациональное желание поддаться. Кажется, он заметил и глаза у него внезапно потемнели. — Я чем-то обидел вас, Кейрин? — Просто вы… «Двуличный. Скользкий. Лживый. Изворотливый. Коварный. Выбирай любое». Я выдохнула и только бросила: — У меня от вас голова болит, — и развернувшись пошла вперёд. «Он знает. Наверняка знает, что ты подпирала ухом дверь». Все всё знают, но делают вид, будто бы ничего не происходит; и то, как отлично это удавалось ему, и как паршиво — мне, сводило с ума. Особенно, когда он, такой взрослый и рассудочный, делает вид, будто бы всё в порядке. Распоряжается разговором так, как ему угодно и сам решает, когда и о чём говорить. И сейчас комиссар решил просто оставить эту тему за бортом. Я отчего-то ощутила себя жалкой. В иной ситуации я бы нашла глупую иронию в том, что древний цуру прячется не где-нибудь, а именно на острове с названием Цуруми, но не сейчас. Мало того, что ситуация в «Призрачной беседке» выбивала у меня почву из-под ног, так ещё и сам остров и вся эта затея с рёканом выглядела дико. Судя по тому, что мне рассказывали жрицы и странствующие ронины, пока я искала информацию о мононоке, рёкан Луны и Моря считался всего лишь выдумкой. Красивой сказкой о приюте для тех, кто не такой, как прочие. Мирным местом, где под строгим запретом насилие и оружие. Он не имел определенного места, по разным свидетельствам появляясь то тут, то там. Но раз уж сама леди Яэ говорит, что в эту фазу луны можно найти его на Цуруми — невольно начинаешь верить. «Подождём пока он уйдёт и пойдём своей дорогой. Нужно было давно сбежать, но ты же ничего не стоишь без кого-то, кто будет командовать, да?» — я почти физически почувствовала, как обладатель голоса скривился. — «Я заперта в теле, которое не выбирала и ничего не могу с этим поделать, но зато я могу хотя бы помешать тебе и дальше влачить своё жалкое существование». Вдруг подумалось, что О-Кику вообще-то всего лишь побочный продукт. Рождённая из злобы, отчаяния и несчастья, она, словно нелюбимый отвергнутый ребёнок жестоких родителей, которые сами её такой сделали. И пусть не было моей вины в том, что всё вышло так, как вышло, на мне всё равно лежит доля ответственности и за её судьбу. Если этот цуру — господин Кагами — окажется действительно настолько всеведающим, то, возможно, он найдёт способ освободить нас обоих. В крайнем случае, у нас есть леди Гудзи. «О, нет! К этой лисице мы не пойдём! Даже не думай об этом», — мгновенно взъерошилась О-Кику. — «Лучше уж дожить остаток дней в такой бездарности, как ты, чем просить помощи у кицунэ». Возразить не успела. На краю склона, полупрозрачный в лунном свете, вырисовался силуэт здания. Будто бы мираж, смутное видение в ночи, размываемое, как акварельные краски от воды, что капала сверху. Всю дорогу от Наруками лил дождь, и хотя мы обогнали чёрные тучи, разрываемые молниями в глубине своего нутра, они всё равно подбирались всё ближе и ближе. Совсем скоро доберутся и до Цуруми. Рёкан словно находился вне нашего мира, на изнанке реальности, лишь слегка проглядывающий благодаря тому, что белый свет запинался о его грани. Нельзя было точно сказать, что это такое, но зато точно можно было сказать, чем он не является и только в этом знании и был ответ. Я застыла ненадолго в нерешительности почти у входа, разглядывая колышущиеся бумажные фонарики. Здание казалось пустым, как и всё здесь. Ни запахов, ни звуков. Только где-то вдали завыла гончая разрыва. Я хотела невольно обернуться, почему-то подумала про Тому, но голос над самым ухом сбил намерение: — Дождь начинается, — ветер раскачивал края бело-лиловых рукавов, и кисточки на костюме еле заметно подрагивали. — Идёмте внутрь. Понадеялась, он отшутится в обычной манере текущего ручья — незатейливо, легко и быстро, но комиссар оставался сосредоточенным, прекрасно понимая, что это — чужая незнакомая территория. И на ней может быть что угодно. На ней наше положение ничем не отличается — мы просто гости. Здесь не действуют уловки и правила его прежнего мира, коль скоро ничего общего с ним рёкан не имеет. Я собралась с мыслями. Внушила себе, что бояться нечего, ведь цуру не прячутся в недостойных местах. И только это убеждение позволило шагнуть вперёд. В первую секунду мне показалось, я просто пройду сквозь пустоту и свалюсь с края обрыва. Я зажмурилась, прижала ладони к груди, задержав дыхание, как перед прыжком в настоящую бездну. А потом нога упёрлась во что-то твёрдое. Сквозь щель между ресницами я разглядела, что пол под моими ногами серебрился и расходился будто водной рябью, но не проваливался. Зашуршало дерево и фусима у входа съехала в сторону сама собой. Виднелся небольшой коридор, расчерченный полоской света из бокового прохода, ведущего куда-то внутрь. Доносились какие-то звуки, но они были будто нереальными, идущими, как из-под толщи воды. Сразу возле входа пустовал просторный гэнкан, оканчивающийся уступом из красного лакированного дерева. Я немного замялась в нерешительности, а когда уже собиралась шагнуть вперёд, комиссар вытянул руку, перегораживая мне дорогу и прошёл вперёд сам. «Ему же обязательно быть первым, да?» — скривилась О-Кику, но с её пристрастием к отрицательному она едва бы углядела, что поднятая вытянутая рука и спадающий рукав кроме всего прочего закрывали меня. Если бы кто-то появился, он бы первым делом заметил его. Мне не хотелось думать о том, что такие меры вообще могут быть полезными. Видимого оружия у него с собой не было, меня же лишили даже танто ещё тогда, в имении — так и не вернули, между прочим. Когда мы оба оказались внутри, фусима так же самостоятельно захлопнулась, и всё вокруг вдруг приняло объём, как если бы ты резко вынырнул на поверхность. Лопнул пузырь, и стали слышны голоса, позвякивание бутылок, торопливый стук пяток по деревянным полам прямо над нашими головами. Обувь пришлось оставить у входа. Пока я разматывала шнурки, комиссар уже двинулся вглубь коридора к проёму, откуда лился свет. Где-то раздался смех. Кто-то совсем рядом переговаривался. Я поспешила догнать его, идущего так уверенно, что можно было бы даже решить, что он бывал здесь прежде. Однако мне хватило одного мимолётного взгляда, когда он остановился у стойки, чтобы понять насколько это деланное хладнокровие. У него было ровно такое же выражение, как на Рито и много раз как прежде — блестящие глаза очарованного мальчишки, не знающего, за что ухватиться взглядом, желавшего всего и сразу и как можно больше. Всё узнать, всё попробовать, во всём разобраться и непременно вынести из этого какой-то опыт, потому что ещё мгновение — у тебя всё отберут и ты вернёшься к прежней жизни. Было в этом что-то… подкупающее, отчего я задержалась взглядом на его профиле дольше положенного. Комиссар сделал вид, что не заметил. Вытащил из рукава блестящее приглашение и протянул его старику за стойкой. Маленький и щуплый, он всё же принял его твёрдой рукой, не задавая лишних вопросов — в подобных местах так принято. Никто не станет спрашивать откуда ты пришёл и куда идёшь. Я знала не понаслышке. Пробежав взглядом по строчкам внутри, старик снова посмотрел на комиссара и заулыбался так, что глаза у него почти полностью скрылись в морщинах. Потом молча поклонился и вышел в боковую дверь. Арка на стене справа от стойки вела к полукруглой лестнице наверх, очевидно, куда-то на террасу или в залу. Чуть сбоку от лестницы виднелся лифт. В углу в кресле дремал какой-то мужчина, надвинув на лицо соломенную шляпу, из-под которой едва выглядывал приоткрытый рот. В разрезе губ блестели клыки. Лифт открылся, из него выскочили двое мальчуганов — судя по красным волосам — акасягума. Сломя голову пронеслись вверх по лестнице. Слева вместо стены были только чуть приоткрытые сёдзи, сквозь которые доносился терпкий запах травы и иногда вырывался пар, намекающий, что там должно быть вход в онсэн. По лестнице спустилась женщина, на ходу жуя копчёную рыбу. Прошла мимо, будто нас не существовало и исчезла за сёдзи. Я заметила, что на руках у неё были перепонки. Неужто каппа? Комиссар всё это время с любопытством разглядывал обстановку и местный контингент, оперевшись спиной о стойку и не говоря ни слова. Мне хотелось что-то спросить, но я решила не прерывать его молчаливое восхищение и дать ему насладиться. Наконец вернулся старик, пробормотал что-то невнятное, но очень дружелюбное судя по тону и позвал нас за собой. Указал в лифт, а когда мы зашли, сам дёрнул рычаг, но остался снаружи, только поклонившись. В конце концов, уплывающий вниз этаж стёр его фигуру. — Как скоро вы покинете это место? Я не нашла ничего лучше, чем спросить напрямую, не особо утруждая себя подбором тона и интонации. Где-то снаружи начал лупить дождь, но звук был отдалённый, и даже раскат грома оказался почти неслышимым. О-Кику напряглась, но не дёрнулась, как обычно. Я только слегка втянула голову в плечи — и то, скорее по привычке. — А вы хотите, чтобы я остался? — натянув свою привычную улыбку, парировал комиссар, не поворачиваясь. Я тут же зло хмыкнула и бросила обрывистое: «Вот ещё!», всем видом давая понять, что это последнее, чего бы мне хотелось. — Послушайте, леди Кейрин, я прежде всего — и это самое важное — комиссар Ясиро, и чтобы ни происходило, я должен соответствовать этой роли, хочу я этого или нет, — вежливо чеканя слова, произнёс он, даже не повернувшись. — Вы не обязаны мне доверять, а я не обязан вам нравиться, но поскольку мы всё ещё связаны одной целью, было бы гораздо продуктивнее, если бы вы научились хотя бы вести себя. Абсолютно всё, что он сказал от первого слова и до последнего, ощущалось так, словно мне за шиворот сунули кусок льда и он медленно тает, ледяной водой стекая по спине. В первый миг я даже не нашла, что ответить, уставилась на него, силясь взять себя в руки, но не справляясь с нахлынувшим возмущением, пока он продолжал ровно: — Если вы действительно думаете, что сбежать сейчас лучшая идея — я не стану вас держать, но ваше малодушие может однажды стоить кому-то жизни, ровно как и ваша несдержанность в суждениях и поступках. Если хотите знать моё мнение… — Нет, не хочу! — тут же оборвала я, вопреки его словам сдерживаясь из последних сил, чтобы не перейти на крик. — Я не хочу знать ваше заносчивое самовлюблённое мнение! И только попробуйте ещё раз назвать меня трусливой! — И что вы сделаете? — спросил он с усталой полуулыбкой, словно говорящей: «когда вам почудилось, что вы можете превзойти меня?». — Если бы вы внимательнее подумали над тем, о чём мы говорили с лордом Акахита, то поняли бы, что дело совсем не в вас. Вы переживаете о своей жизни, а между тем жизням тысяч может угрожать опасность. — Вашей в первую очередь. — Мне всё равно, что станет со мной, — вдруг отрезал он. На какой-то промежуток я растерялась, потому что это было слишком неожиданно прямолинейно и так рассудительно, словно это была единственная безусловная вещь во всём его существе. — Отлично! — выплюнула, пытаясь сжаться, чтоб меня не передёргивало. — Мне тоже всё равно, что станет с вами. Рада, что мы хоть в чём-то сошлись! — Зачем тогда вы меня спасли? Дважды. — Я спасла себя. — Так кто из нас эгоист? Я опять едва не закипела, понимая, что если сорвусь, в этой кабинке лифта станет критически мало места для четверых: нас, моей злости и его эго. Сжала пальцы в кулаки так, что, верно, остались вдавленные отпечатки от ногтей на ладонях. — Вы отвратительный. Он тяжело вздохнул и отозвался не то скучающе, не то даже расстроено: — Да, вы это уже говорили, — тут двери раскрылись в просторную комнату и, отдалившись, комиссар бросил напоследок: — Мы вернёмся к этому разговору позже. Мне хотелось швырнуть ему прямо в лицо, что я не желаю вообще с ним разговаривать, но в комнате было так тихо, что я побоялась нарушить покой своим гневом. О-Кику выжидающе затихла, словно только и ждала команды, и я чувствовала в ней какое-то злорадное удовлетворение, словно она впитывала этот разговор, как ту самую негативную энергию, питалась скверной. От осознания стало скорее тоскливо, в тишине первостепенная ярость отступила, и я почувствовала, что ослабеваю. — Входите, прошу, — донеслось откуда-то из-за стены. Простая комната. На полу светлый твёрдый татами. В центре широкий столик, на нём маленький бонсай, набор для чайной церемонии с тремя чашками и доска для сёги. Чуть приоткрытые сёдзи вели на террасу, а она выходила в сад, хотя откуда бы взяться саду на Цуруми — было неясно. Тогда я поняла, что поскольку рёкан существовал как бы вне нашего мира, то и сад этот тоже на самом деле на Цуруми ровно настолько же, насколько не там вовсе. Границы были очерчены большими, поросшими мхом булыжниками, а сам сад был разбит в низине между холмов и разглядеть, что там, за его гранью не представлялось возможным. Тень на террасе шевельнулась, обрела форму, сёдзи съехала в сторону и в комнату шагнул человек. Даже немного разочаровывающе. «А ты что, в самом деле надеялась увидеть говорящего журавля? Тебе сколько лет?». — Господин Кагами? — в ответ цуру только кивнул комиссару и тот поклонился. — Моё имя Камисато Аято. Мою спутницу зовут Кейрин. Хозяин ответил таким же смиренным поклоном, и всё это выглядело так дико и невероятно, что я не смогла двинуться. Назвать его обычным язык бы не повернулся. Мягкие, ровные черты — ни мужские, ни женские. Просторный белоснежный балахон до земли скрывал фигуру. Под одним ракурсом он казался хорошенькой барышней, а под другим — до смерти красивым изящным юношей. Длинные тёмные волосы, ничем не собранные, просто падали на плечи и спускались до лопаток. Он (она?..) задвинул сёдзи, не давая каплям залетать внутрь, и звук дождя стал хрупким и мягким. — Чай? — тонкой рукой в элегантном жесте господин Кагами указал на стол, приглашая сесть. — Благодарю. Он замер, выжидая, пока гости сядут. Комиссар опустился на татами, а я так и стояла, потеряв чувство времени, сгорая от неловкости и даже не зная почему. Моя собственная вспышка гнева теперь казалась мне оскорбительной и порочащей, и я представить себе не могла, что в этой комнате в присутствии цуру вообще можно говорить, а уж тем более кричать. — Садитесь, дитя, — заметив моё смятение, мягко проговорил хозяин комнаты таким голосом, что в нём не осталось и следа от юнца. — Вам ни к чему так стесняться. Я закивала, как дурочка и несмело села рядом, подобрав ноги под себя и сложив ладони на колени. Только после этого действия цуру тоже сел — в куда более расслабленную позу, впрочем даже она выглядела, как произведение искусства. Я не могла ничего с собой поделать, испытывая необъяснимый трепет одновременно перед тем, чтобы посмотреть на него и перед тем, чтобы оторвать взгляд. «Эй, даже я понимаю, что не стоит так пялиться». — Играете? — заметив заинтересованный взгляд комиссара на доске, спросил господин Кагами. — Немного. «Надо же, какая скромность», — съязвила О-Кику, припомнив фигурки из кабинета. Цуру протянул комиссару холщовый мешочек с перестукивающимися внутри фигурками, приглашая разделить игру. Тот разложил их на стол перед собой и принялся внимательно изучать. На доске уже была определённая замысловатая расстановка, и Кагами не предложил начать сначала. Видимо, ему было интересно, справится ли его оппонент с уже заданными условиями. — Сюда редко кто заходит, а уж достойных соперников и того меньше, но раз вас послала госпожа Яэ, мне не придётся сомневаться в ваших умениях. Он добродушно улыбнулся, а потом протянул мне дымящуюся чашку, и я подумала, что если не возьму её из его рук, то будет невежливо, а если возьму — умру на месте. К счастью господин Кагами оказывал какое-то невероятное снисхождение к моей робости перед ним, терпеливо выждав, пока я всё-таки соберусь с мыслями и только после этого вернувшись к доске. Фарфор обжигал мне пальцы, но я не могла поставить чашку, понимая, что тогда вообще не буду знать, куда деть руки. Комиссар сдвинул фигурку стрелки вперёд, на что цуру ответил слоном. Снаружи ветки остервенело захлопали по черепице. — Надо же. Погода совсем испортилась, — едва скользнув взглядом по хрупким сёзди, тихо проговорил хозяин. — Казалось, я слышал приближающуюся бурю. «Как-то двусмысленно прозвучало, не находишь?» — спросила О-Кику, и я невольно бросила взгляд на комиссара. Он предпочёл притвориться, что не понял и, сбрасывая фигуру золотого генерала на поле из запаса, только отозвался: — Не так давно на Каннадзуке пошёл снег посреди лета. Что-то меняется и, полагаю, вы знаете почему, господин Кагами. — Вы мне льстите. Я в этом рёкане уже много лет — больше, чем вам двоим вместе взятым. Всё, что происходит за его пределами пролетает передо мной подобно падающим каплям. — Вы здесь настолько давно? Он кивнул, не вдаваясь в числа. Каково это — десятки, а может сотни лет сидеть в подобном месте вне мира, укрываясь от самой жизни? Я поставила кружку на колени, придерживая пальцами. Тепло поползло вверх по ногам, и видимо от этого у меня по спине побежали мурашки. Я надеялась, что от этого. Комиссар собирался что-то сказать, но я успела первее: — Неужели вам совсем не одиноко? — Это скромная плата за вечность, — он устало улыбнулся, но не было ни грамма радости в такой улыбке. Интересно, одиноко ли сёгуну в её вечности? Или богам тоска не ведома? Правой рукой я невольно потянулась и перехватила себя за локоть, чувствуя сквозь рукав слои повязки, а под ними теплящиеся искры, вшитые в кожу присутствием древнего ёкая. — Но какой толк от вашей вечности, если в ней вы несчастны? — Покой. Дело в покое, дитя, — господин Кагами немного помолчал, вороча какие-то тяжёлые мысли, потом продолжил: — Я покинул переменчивый мир смертных, чтобы не видеть, как время сотрёт в порошок слабых и хрупких людей, развеет их прах и жизни и уничтожит любые сентиментальные чувства. Он посмотрел на доску, но как-то рассредоточено, словно вместо клеток перед ним лежали бескрайние лиловые склоны и поля, пропитанные кровью, а вместо фигурок — искалеченные и перемолотые жерновами бед людских тела смертных. Господин Кагами покачал головой, отчего длинная прядь выбилась и скользнула тёмной лентой через плечо. Он попытался найти оттенок понимания у комиссара, но тот молчал, сжав губы. То ли выжидал подходящего момента, передвигая фигурки на доске, то ли просто не хотел вмешиваться. Я подумала о ночах под шум прибоя под звёздным небом, о историях людей на Хикки Яко, о вкусной еде, о музыке и той штуке из Снежной — мороженном. О пении и о кинематографе. Подумала об Эвраре и его больной, искалеченной любви, которую он пронёс через все эти годы. О всех тех бедах, что она породила и о том, что, видимо, лишь она — не я — давала ему силы все эти годы. «Это был плохой пример, хотя всё же пример», — заметила О-Кику. Потом я подумала о комиссаре. О его сестре. О том, как трепетно и с любовью она упоминала его и как дрожит её имя у него на кончике языка. О их управляющем и его собачьей преданности, абсолютной и устойчивой, как сама земля. «Это недосягаемый пример, хотя всё же тоже пример». А после всего этого я подумала о Хигучи. О том, чем она жила и о чём думала. Любила ли она Эврара? Дорожил ли в самом деле ей бывший глава? Больно ли ему было потерять её и больно ли ей было оставить его? И в конце концов, я подумала об О-Кику. О всей той злобе, агрессии и ненависти, из которых состоит всё её существо. О том, что в лучшем мире мононоке не должны существовать. И это был лучший из возможных примеров. — В этих чувствах всё и дело, — в странном оцепенении, наконец выдавила я. — И мне жаль, если со всей своей вековой мудростью вы этого не понимаете. Прозвучало куда резче, чем следовало бы. Я поджала губы, а господин Кагами не отводил от меня тёмных глаз и в нём сменился целый набор эмоций. Гладкое, ничего не выражающее лицо сначала помрачнело, потом промелькнуло удивление, досада, печаль. Он хранил молчание, словно борясь с привычкой к пустоте и тишине, а потом вдруг рассмеялся. Мягко, почти бесшумно, с таким звуком, будто трепетали на ветру большие журавлиные крылья, и перья сыпались, как хлопья снега, укрывая меня с головой, но мне почему-то не было холодно. — Теперь мне всё ясно! — он говорил сквозь смех, полностью упустив из вида игру. — Эта лисица не оставляет попыток убедить меня в своей правоте! Что ж, сотни лет — и мне наконец-то придётся признать, что я ошибся. Я недоумевающе моргнула. Невольно переглянулась с комиссаром: он сохранял ровное и доброжелательное выражение, как обычно. Не глядя на доску, передвигал фигурки. Лишился дракона, а цуру — всего-то стрелки, но его король оказался в потенциальной близости от «мата». Однако господина Кагами уже мало волновала сёги. Он отсмеялся и проговорил, наконец: — Позвольте рассказать вам историю. Тогда, пять сотен лет назад, кровь слишком долго лилась на землю Инадзумы. Искажённые грязью и болью тени от погибших людей обретали волю, а то светлое, чем эти несчастные были до своей смерти, не находило упокоения, и они страдали сами и приносили страдания другим, отравляя всё вокруг. Среди ёкаев нашлись те, кто захотел помочь — такие, как госпожа Яэ и прочие. Они вмешались в людские дела и раскрыли смертным секрет, как выковать клинок, что сможет отделять свет от тени, добро от скверны. Лезвие, способное разрезать самое мироздание если придётся. — Фуэки-рюко, — коротко отозвался комиссар с выражением полной осведомлённости. Если взглянуть из-под поднятых ресниц, мрачный дождливый день дарует узнавание прилежного мальчишки, изучавшего книги по истории и культуре своей земли и отвечавшего своим строгим учителям ровно с такой же расчётливой уверенностью. «Он лишь напомнил о своём присутствии. Похоже, цуру уже и забыл, что он тоже тут». — Фуэки-рюко, — повторил господин Кагами, будто бы даже с уважением к тому, что обычному человеку известно такое, как если бы это слегка поднимало его над смертной ограниченностью. — Вечное в текущем. Всё кружилось и путалось, а потом вдруг прояснилось и стало прозаичным, встало на свободные места и упорядочилось, пусть и с белыми пятнами тут и там. Легенды передаются из уст в уста и за столько лет первоначальный смысл стёрся, но сердце истории билось так же, как и тогда. Фуэки-рюко — никакие не «печати», их назвали так из-за искажения рассказа, мол те «запечатывали» скверну. Фуэки-рюко — это лезвие, отделяющее одно от другого. Так свет мог рассеяться и упокоиться, а с тьмой многие годы справлялась Священная сакура. Сэндзю Кунами был потомком того кузнеца, что когда-то выковал девять первоначальных клинков. Их назвали благословением богов и шесть передали людям, потому что в такие тёмные времена всем нужно немного надежды, немного веры в то, что есть всеобъемлющая божественная сила, что спасёт их и сохранит им жизнь. Но вся суть была в трёх остальных — тех, что остались у самых важных людей. Людей, которые получили большую власть и большую ответственность. Не боги берегли свою землю от скверны, а люди. — Я тогда посчитал это глупостью. В людском — одно лишь текущее, и Рэйден никогда не привести свой народ к вечности. Люди бренны уже потому, что они — люди, — продолжал господин Кагами уже спокойнее, с меланхоличной улыбкой поймавшего себя на промахе. — Но леди Яэ не согласилась. Не знаю, доверяла ли она идеалам Рэйден или просто так сильно верила в вас, смертных, но теперь выходит — она всё-таки была права. «Кто бы мог подумать, что эта лисица такая сердобольная». — Как и пятьсот лет назад в том катаклизме, как и до него, а благодаря вам я вижу, что и после — люди цепляются за свои сантименты, — мирно вздохнув с такой лёгкостью, словно упустил что-то очень важное, но нашёл в себе силы не печалиться об этом, подвёл итог господин Кагами. — Что ж, может, в них и есть ваша вечность. Людской век короток, как сезон сакуры, но она возвращается каждый год и вновь цветёт — кажется, я читала это где-то, когда-то очень давно, может быть, в другой жизни под другим именем. А эта, нынешняя жизнь — только тень от той. И она может закончиться, так и не начавшись. Господин Кагами всё же повернулся и только сейчас заметил, что уже как с десяток минут фигурки на доске не двигаются. Он оценил обстановку и проговорил, принимая неизбежное: — Ох… сегодня я полностью повержен, — с достоинством улыбнулся комиссару, легко кивнул и подвёл итог: — Макэмасита. «Он что, выиграл в сёги у цуру? У тысячелетнего ёкая?» — я была почти уверена, что О-Кику обиженно и раздражённо надулась. — «Бред. Журавль просто поддался. Ты же видела, он даже на доску не смотрел». Факт оставался фактом. Господин Кагами поднялся, заставляя и нас сделать то же самое. — Благодарю вас за игру, гость. Акасягума проводят вас до комнаты. — Нет, мне пора, — отрицательно покачал головой комиссар. Я только сейчас поняла, что стало тихо, а когда цуру отодвинул сёдзи, увидела от чего — вместо дождя с неба падали снежинки, словно кто-то опрокинул солонку над зданием. — Только имейте в виду, что вы попадёте в шторм, когда выйдете за пределы рёкана. На Цуруми сейчас гроза, — вежливо предупредил хозяин, забрав деревянный зонтик из подставки у выхода. — А вы, дитя, тоже собираетесь уходить? Или составите мне компанию для прогулки? На то он и странствующий рёкан, что стоял на Цуруми и не на Цуруми одновременно — был здесь и во всех других местах, и погода тут менялась совершенно случайным образом. Я почти почувствовала на себе взгляд фиалковых глаз. От долгого неподвижного сидения ноги затекли, нужно было пройтись. Но по большей части, мне просто не хотелось говорить с комиссаром. Было бы проще, если бы он просто ушёл. И потому, едва господин Кагами закончил говорить, я тут же бросила: — Да, составлю. С удовольствием! — и чересчур резво двинулась к дверям. Поток ласкового ветра подхватил снежинки и, всё же обернувшись в проходе на миг, я увидела, как они ложатся на светлые — будто лунная дорожка на морской глади — пряди и тают на волосах лорда Камисато. Он ничего не сказал, но мне показалось будто… Раньше, чем О-Кику бы одёрнула меня, я отвернулась и выскользнула на террасу.