Сезон сакуры

Красиво обставленный сад, пустой и неуютный, полностью оделся в белое, и цуру на его фоне казался элементом ландшафтного дизайна — плотью от плоти этой лукавой земли. Иногда раздавался ритмичный стук бамбукового содзу — напоминание о течении времени в месте, где времени нет совсем. Всё казалось ненастоящим, жестоким, и не находя успокоения в природе кругом, я пыталась сосредоточиться на движении снежинок, падающих на протянутую ладошку. — Расскажите мне, дитя, чем вы так напуганы? Мы прошли совсем немного прежде, чем он задал этот вопрос. — Вовсе и не напугана, с чего вы взяли? Я поёжилась, будто бы от холода, мельком заметила, что он улыбался такой славной улыбкой, которую я не видела ни разу в жизни, будто бы тебя понимают ровно настолько, насколько ты хотел бы быть понятым. — Вы милы мне, и даже если я не смогу вам помочь, то хотя бы дам совет, — снежинки в тёмных волосах совсем не таяли и смотреть на них было куда проще, чем в любое другое место. — Дело в мононоке? Его проницательность напрягала, но не озадачивала — и даже не потому, что передо мной был древний ёкай. Ничего сверхъестественного, просто очень много времени для наблюдения и очень много опыта. Если комиссар научился за несколько лет на своём посту, что уж говорить о цуру. «Нашла, кого вспомнить». — Она со мной давно. Но последнее время она ведёт себя… странно. Словно внутри у меня натянутая струна, которая вот-вот оборвётся. «Это я-то странно себя веду?». — Что-то спровоцировало её. Они рождаются от разрушительных чувств — найдите его и избавьте вашего мононоке от страданий. Картинки пролетали, как лепестки на ветру. Окия. Башня. Пещера под Тэнсюкаку. А ещё раньше — Эврар, который ушёл и даже не обернулся. Никто прежде не говорил о ней в таких словах. Все — даже я сама — относились к ней в лучшем случае, как к досадному недоразумению, а в худшем, как к опасному зверю. Но О-Кику в таком же плену, как и я, и имеет такое же право на снисхождение. — То есть… убить виновника? — Не обязательно, — отозвался господин Кагами. — Достаточно показать, что чувства, которое составляет всё её существо, больше нет — тем или иным способом. Ну, или вы можете изгнать её — уверен, леди Яэ уже говорила вам про это. Только… — Только что? Содзу снова ударилась об край, я невольно дрогнула и впилась ему в рукав, притуливаясь ближе, будто спасаясь под зонтом от снегопада, но на деле желая просто хоть на секунду почувствовать твёрдость. — Если мононоке — ваша часть, изгнание не освободит её, а вырвет. Она не получит свободы, не растворится, а лишь покинет ваше тело, и, вполне возможно, заберёт с собой часть ваших воспоминаний. «Не хотелось бы так расставаться. Мне твои воспоминания ни к чему». От тусклого света, словно проходящего сквозь кисею, натянутую над садом, глаза у цуру сделались совсем тёмными, но взгляд оставался обволакивающим и всепоглощающим. — То есть, я могу просто всё забыть? — я постаралась не доводить голос до дрожи, но вышло смутно. — Что вообще от меня останется? — Никому не дано знать, — он едва пожал плечами, от движения зонт покачнулся и снег посыпался с него под ноги. — Поэтому самый безопасный способ — устранить причину, тогда она уйдёт по доброй воле. Она привязана к вам каким-то чувством, вам нужно отпустить её. Осталось лишь выяснить, что это за чувство. Едва уловимое, но близкое. Чувство предрассветного часа. Я посмотрела под ноги. Снег таял на траве и песке, наполняя воздух сыростью и холодной свежестью. Белое дребезжание мира вокруг стихало, как стихал и снегопад. Мы успели обогнуть маленький пруд, похожий на чашку улуна, по кругу, пока я собирала свои бисерные мысли. — А если я не успею? Если она убьёт меня раньше? Было определённое утешение в том, что у меня есть выход на самый крайний случай, но утешение, конечно, слабое. Иллюзия. Самообман. — Мононоке нет никакого резона убивать вас, — серьёзно ответил господин Кагами. Опустил зонт перед входом в энгаву, стряхнул снег на землю, увлекая меня за собой вдоль по деревянному настилу галереи, пока мы не оказались с другой стороны рёкана. «А я что говорю! Я забочусь о тебе, а ты сразу «убить», «убить». Тьфу!». — Да, но энергия, которую она поглощает — разве она не опасна для меня? — Кто вам такое сказал? — цуру замер, выпустил мою руку и внимательно посмотрел на меня. — Мононоке не имеют способности поглощать энергию. Они связаны с ней, восприимчивы к ней, но они вовсе не… как бы выразиться, не питаются ей. Им это попросту не нужно. И хоть говорил он как-то бережно, будто оббивая голосом острые углы слов, чтобы я ненароком не поранилась, всё равно внутреннего кровотечения не удалось избежать. Я почувствовала, словно на языке проступает железный привкус. Выходит, Эврар соврал и не соврал одновременно. «Цуру говорит правду — если это то, о чём ты хочешь знать. Я чувствую воздействие любой негативной энергии, я чувствую всё, что с тобой происходит, каждое — даже малейшее — изменение. Но мы с тобой по-разному смотрим на само «поглощение» и по-разному понимаем его. То, как я взаимодействую с энергией не поддаётся объяснению для смертных и я не стану утруждать себя этим. Мне проще согласиться с тобой». — Постойте, но… — я задрала рукав и быстро-быстро распустила повязку, выставляя бледные узоры. — Что тогда это такое? Всякий раз, когда я поглощаю энергию, всё это светится и горит. Сёдзи, отделяющая галерею от внутреннего помещения, съехала в сторону, но он не торопился входить, только заинтересованно склонил голову, всматриваясь в переплетение линий. Потом протянул задумчиво: — Поглощаете энергию? Как это обычно происходит? Я вкратце описала ощущения и процесс: всё, от света и жжения до выворачиваемых наизнанку внутренностей и ощущения потрошения живьём. Он выслушал, не перебив ни разу, так сосредоточенно, будто решал загадку вселенской важности. Потом помолчал и наконец спросил: — Скажите, та энергия всегда была тёмной? Я кивнула, будто бы это могло что-то значить. Не отводила взгляда, не моргала даже, боясь, что если моргну — всё исчезнет и тогда мне никогда не узнать правды. Цуру тяжело вздохнул — грудь под белым балахоном у него даже расширилась. Что-то мелькнуло в его глазах — тревожное и трепетное, как милосердие к зверю для убоя. — Что? — я вцепилась пальцами в ткань по краю рукава, как если бы он был спасательным плотом в бушующей стихии. — Скажите мне правду, я должна знать. — Если всё в действительности так, как вы говорите — вся эта скверна и вправду может однажды стать слишком большим бременем для вашего смертного тела. — Но если мононоке тут не причём, если она не связана с этой энергией, что это вообще такое? Откуда оно? Руки скрутило, в горле стал ком. Он с еле заметным усилием отцепил мои пальцы от своего рукава — но лишь для того, чтобы тут же сжать их в одной ладони, накрыв второй. — Я могу лишь сказать, что этот узор не имеет никакого отношения к ёкаям, он рукотворный и создан волей людей, — мягкие, но холодные ладони ощущались мраморными. — Боюсь, дитя, вам придётся искать ответы самостоятельно. Мне жаль. Я смотрела на тонкие пальцы, словно рисунок на белой рисовой бумаге. Поднялась взглядом к своему запястью. Конец узора упирался в косточку. Голова гудела. Показалось, меня сейчас стошнит. — Нет. Всё в порядке, — покачала головой. — Вы и так помогли. Слова мне не принадлежали — если вообще хоть что-то принадлежало мне внутри меня самой. Коридоры проплывали, как в бреду, когда господин Кагами вызвался проводить меня до комнаты. Кажется, он сказал, что-то вроде «Вам лучше отдохнуть», но я не была уверена. Я ни в чём не была уверена. Был ли путь длиной два шага или же миллион ри — не важно. Какая разница, если этот путь всё равно окончится ничем. Какая разница, если я — чей-то каприз. Декорация в театре, сценический костюм. Мир казался выбеленным, фарфоровым, без золотых склеек. А потом на белом проступил лиловый. Я заметила ещё издалека, что в конце коридора, оперевшись о косяк и покачивая в руке стаканчик, стоит комиссар. Молчаливый, погружённый в свои мысли, смотрящий вдаль сквозь проём, выходящий на балкон. Там, снаружи, бесновалась гроза и молнии разрывали небосвод, но рёкан оставался недосягаемым. Сердце пропустило лишний краткий удар — от грома, конечно же. — Вы всё же не ушли? Мудрое решение, — господин Кагами глянул за грозовую завесу, в которой ничего не возможно разглядеть и было даже не ясно, где именно мы находимся. — Шторм должен успокоиться к утру. Я отвернулась. Выпутала руку из ладоней цуру, бросила, как пьяная: — Я лучше пойду, — напоследок всё-таки поклонилась. — Спасибо, господин Кагами. Уже было развернулась, но через шаг-два, он нагнал меня и, почти неощутимо коснувшись плеча, заставил остановиться, застыть вполоборота, чтобы склонившись ближе, произнести: — Вы сказали там, в комнате, одну очень людскую вещь и потому я особенно предостерегу вас не рисковать больше, — выпрямился, улыбнулся дружелюбно. — Доброй ночи. Механически кивнула, как магу кэнки на прозрачных нитках. Дверь мне открыл мальчишка-дух, красноволосый и юркий. Быстро-быстро взбил подушку, расправил футон, потом поклонился и растворился. Я смотрела на то место, где он был, прижавшись спиной к двери, и думала, что должно быть, такая судьба ждёт и меня. Ноги медленно ослабели. Я сползла вниз по двери на пол, прижалась к ней затылком и закрыла глаза, слыша, как смутно доносятся из коридора голоса. Комиссар говорил о чём-то с цуру, но я услышала только отдалённый ласково-назидательный голос последнего, произносящий: «Знаете старую мудрость, гость? Ветер и вишнёвый цветок не могут быть хорошими друзьями. В такой шторм, как нынче, нужно особенно позаботиться о цветах». И больше ничего.

🌸

Стемнело очень быстро. Вернее, серость грозы просто превратилась в черноту. Почти неотличимые состояния. Я ворочалась, сминая под собой футон, комкая его в кулаках, сжатых до белизны в костяшках. Пытаясь нагнать ускользающий сон, пока он окончательно не рассеялся, оставив меня с тяжёлой головой и пустующим телом. Села на матрасе. Ощущение, словно ты воздушный пузырь, только очень тяжеловесный. Сёдзи едва подрагивали в деревянной раме от порывов ветра, иногда комната окрашивалась зернистой серостью от вспышки молнии и почти сразу же темнота снова поглощала всё без остатка. Я подумала, что если продолжу сидеть так в одиночку, то сойду с ума. Попыталась позвать О-Кику, но она молчала. Не хотела со мной говорить? Спала? Не считала нужным отзываться? Я откинула тяжёлый футон, встала. Поправила на ходу перекрутившуюся одежду, которую не удосужилась снять перед сном, потому что не помнила, как заснула. Просто соскользнула в яму, из которой теперь нельзя было выбраться. Дождь размывал стенки, грязь комьями скатывалась вниз и погребала тебя под собой. Я выскользнула в коридор. Откуда-то снизу доносился перезвон посуды, отдалённый смех. У каждого в рёкане был свой способ побега от реальности и своё время. В соседней комнате было тихо, но под дверью мерцала тонкая полоска света. Я приблизилась, вслушиваясь. Помялась на пороге. Решила, что хуже уже не будет и, подняв руку, постучала. Короткое и негромкое: «Войдите» послужило ответом. Сквозь открытую дверь можно было разглядеть ровно такую же комнату, как и моя. Комиссар сидел у стола, лицом к двери, отложив в сторону пиджак и водил кистью по бумаге. В приглушённом свете напольного светильника на чернильном камне глянцево поблёскивала тушь. — Вы вообще спите? — я бросила взгляд на нетронутый футон. — Меньше, чем хотелось бы, — он отозвался, не отрывая взгляда от кончика кисти. Достаточно уклончиво, чтобы соскользнуть с этого разговора, как с отполированной поверхности. Не то чтобы мне нужно было его продолжать, но сам факт того, как непринуждённо он избавлялся от бестолковых бесед, когда в них не было практической значимости — немного раздражал. А может, я просто устала. Помолчала немного, потом переступила порог одной ногой и кивнула в угол. — Можно я тут посижу? Я не буду мешать. Нажим кисти вышел слишком сильным, и идеально выверенная линия смазалась в конце иероглифа. Он неутешительно оглядел просчёт, потом поднял глаза и пару секунд смотрел, но не на меня, а сквозь мои глаза на заднюю сторону моей черепной коробки. По крайней мере, так это ощущалось. Наконец, будто собрав рассеянные мысли, комиссар отозвался со всем доступным ему равнодушием: — Почему бы и нет. Я закрыла дверь, и села в стороне от неё, подтянув к себе колени, обхватила их руками и уткнулась подбородком. Комиссар вздохнул почти невесомо и вернулся к бумаге. Он упорно смотрел на кисть и оставляемый ей след, но каждая новая линия выходила хуже прошлой. Сосредоточенность явно давалась ему с трудом, и можно было заметить момент перемены, когда взгляд становился расфокусированным, а мысль, очевидно, уходила не в ту сторону. На вид, словно река вдруг потекла вспять. Я отвернулась и стала смотреть в зарешеченное окно на стегающие небо молнии. За одной из них пришёл раскат грома, заставляя меня невольно сжаться, втягивая голову в плечи и жмурясь. Просто привычка. — Когда Аяка была ребёнком, она тоже боялась грозы, — невзначай заметил комиссар. Голос у него был охрипший то ли от усталости, то ли от тишины, то ли ещё Архонт знает от чего, хотя держался он ровно, ничем не выдавая ни тревоги, ни переутомления. — Дело не в грозе, это… — бросила я тут же, но довольно быстро умолкла, не зная, как объяснить это чувство, и не будучи уверенной, что стоит. — Не важно. Уткнувшись носом в перекрестье собственных рук, я уставилась в пол. — Всё в порядке? — Да. Односложно. Всё было в порядке ровно настолько, насколько я могла осознать этот порядок и вписать в него целую кучу всего от мононоке и узоров на руке и ноге и до плавной линии плеч комиссара в полумраке, что превращал лиловую ткань рубашки в тёмно-сапфировую. Ему наверняка ужасно хотелось знать, о чём я говорила с цуру, но мне вот как раз совсем не хотелось об этом говорить. Будто бы можно было физически сбежать от собственной головы. Комиссар оторвался от бумаги. Я краем глаза заметила, что он поднял голову и смотрит на меня через стол даже не моргая. Тогда я тоже зачем-то уставилась на него, словно мы играли в какую-то идиотскую игру. Вот только всякий намёк на веселье вдруг испарился из его голоса, когда он произнёс: — Хотите попробовать? Я невольно вскинулась, вытянулась и переспросила глупо «Я?», как будто тут был ещё кто-то. Было ли это каким-то испытанием или он опять дразнил меня? Всё же, не то и не другое, потому что спустя мгновение родинка в уголке губы дрогнула в короткой миролюбивой улыбке. — Сможете сами убедиться, что я сказал вам правду насчёт каллиграфии. Это хороший способ отвлечься и расслабиться, — и с этими словами протянул мне кисть через стол. Что-то мало выписывание линий имело общего с расслаблением, потому что подползая к столу и садясь напротив, подобрав под себя ноги, я чувствовала только непроходящее напряжение в груди. Которое стократно увеличилось, когда я дотянулась и взяла кисть. Пальцы едва соприкоснулись, он убрал ладонь и я почувствовала тепло чужих рук, отпечатанное на гладкой деревянной поверхности. С кончика кисти скользнула маленькая капля и упала на край листа. — Выглядит не слишком сложно, — я стала смотреть на эту чёрную точку, пытаясь уместить в неё всё своё существо. — Внешнее часто обманчиво, — комиссар отодвинулся от стола и встал, как сторожевой или учитель. — Но не волнуйтесь, я буду вас направлять. Я потянулась к чернильному камню, опустила кисть в тушь, зачарованно глядя, как она стекает гладким и вязким потоком вниз, когда поднимаешь кончик. Как неумолимое течение времени. Стряхнув лишнее, вернулась было к бумаге, но почти сразу голос за спиной поправил: — Держите кисть вертикально, не наклоняйте, — рука едва коснулась кончика кисточки и перевернула её в ровное положение под прямым углом к бумаге. — Попробуйте написать своё имя. Всего-то пара линий, но когда кисть коснулась бумаги — тут же поползло жирное пятно. Я попыталась отрегулировать нажим, чтобы цвет был не слишком блёклый, но и не слишком насыщенный, а то чернила пропитывали белое полотно насквозь. Направила всё своё внимание на кончик, скользящий по листу, чтобы вывести ровную, как бамбуковый стебель, полосу и чтобы (в большей мере) не чувствовать, как свисающий кончик завязок на ключицах комиссара щекочет мне ухо. Он стоял в стороне, чуть склонившись, и я ощущала, как внимательно он смотрит. Привыкла к оценивающему взгляду — Эврар всегда так смотрел, привыкла и к проницательности в глазах комиссара. Но всё равно было в этом что-то… неясное. Поперечная линия ушла ниже и под конец завернулась. Я невольно приоткрыла губы, прижимая кончик языка к самому краю верхних зубов, словно это давало мне равновесие. Почти перестала дышать на секунду. Из-за избытка краски в начале письма, под конец иероглиф вышел совсем бледным и неразличимым. Я довела кисть и чуть отодвинулась, оглядывая написанное, совершенно недовольная собой. Линии оказались ещё кривее, чем мне казалось, когда я писала их. — Глупость какая-то, — наконец заключила я с досадой, отбросив кисть на чернильный камень. — Где здесь расслабление? Приподняла голову, чтобы взглянуть на комиссара, но и то лишь мельком, не давая себе, а в особенности ему намёков на пристальное внимание, не положенное учителю. Не могла понять, куда именно он смотрит — не на бумагу, но и не на моё лицо. Куда-то между. Чернила медленно и редко капали с кончика. — Вы слишком зациклены на бумаге, это не главное. Важно, как вы двигаете кисть, — и взяв её в руку с этими словами, быстро и с небрежной лёгкостью провёл пару линий, сложившиеся в иероглиф имени. — Сосредоточьтесь. Исполнение спонтанно. Я выдернула кисть из пальцев, но не сдержала деланно-обиженного замечания, будто нерадивый ученик, которого пожурили для профилактики: — По-моему, вы сами себе противоречите, комиссар. Внезапно, не потому что я желала выразить пренебрежение к абсурдным правилам абсурдного занятия и так лишний раз намекнуть, что и весь его аристократический мир также абсурден. — Противоречие исчезнет, если вы будете сосредотачиваться не на технике и том, как сделать всё идеально, но на намерении, на сути. Вы не сможете написать одну и ту же линию дважды одинаково. Каждая из них неповторима. «Неповторимо уродлива», — сказала бы О-Кику, но её не было. Она иногда пропадала, и я решила, что зря она выбрала именно это время. Её незримое присутствие было хоть какой-то защитой и так или иначе берегло меня от того, что отдалённым гулом звенело где-то на подкорке. Иногда важно сделать всё правильно. Иногда важно просто сделать. Иногда, впрочем, лучше не делать совсем. Не выбираться из футона, не идти на поводу у страхов, не сидеть в ногах. Я уставилась на листок, но теперь уже не так напряжённо, немного разведя плечи. Подумала о сути, как он и сказал. Суть моего имени из палочек на белом листе в отсутствии сути. Как мне рассуждать об этом, если я даже не знаю, кто я? И тогда я подумала не о чернилах и тёмных линиях, а о листе вокруг. Белом, как сад цуру. Как день смерти. Как… костюм комиссара. Сердце глухо и тяжело билось в рёберной клети. Я прикоснулась к листу и бессвязно повела руку вверх, потом остановилась, отняла кисть. Ещё одна полоска. Высунула кончик языка, тщательно следя за перемещениями кисти, за отпечатком чернил. Всё как-то неуверенно, размыто, без опоры и твёрдости. Словно я сижу на зыбучем песке. Словно я неприкаянная мёртвая медуза в морской глубине, мотаемая волнами. А вокруг только белизна. Шуршащий мягкий звук переломил перекладину иероглифа, рука у меня чуть дёрнулась, дрогнула. Я потянулась отнять её, а потом чужая ладонь легла поверх моей руки, перехватила кисть, заставляя меня сжимать её пальцами сильнее и крепче и повела кисть в сторону. — Каллиграфия сродни игре на музыкальном инструменте или танцу, или пению, если угодно. Голос над самым ухом — иначе я бы не расслышала шёпота. И отчего-то у невозмутимого и ровно скроенного комиссара дрожали связки, смазывая конец слов, будто бы вся его собранность уходила на удержание гладкости линии. Так плавно и свободно. — Подумайте о том, что снаружи. Тон не менялся. Тяжесть спустилась из груди в солнечное сплетение, сдавила мне там всё намертво, а потом быстро выпустила и сползла горячей смолой в низ живота. — О движении рук. Снаружи у меня потели ладони: кисть бы выскользнула, не сжимай он мне так пальцы. Отчего-то мне вспомнились гладкие ледяные руки цуру. — О прикосновении пальцев. Снаружи пряди касались моей шеи, вызывая мурашки, что прыгали с позвонка на позвонок, как непослушные дети, спускались к пояснице. — О дыхании. Оно царапало кожу, жгло на щеках и лице. Сама я дышала урывками, пытаясь справиться с чем-то пугающе похожим на лихорадку. — Здесь нельзя ошибиться, если вы доверитесь своему телу. Лопатками я чувствовала мелкие узелки, внутренние крючки жилета и — сквозь слои ткани — расслабленное движение мышц на груди, словно это и не кисть вовсе, а меч. А ещё снаружи было слишком мало места между его коленями и моим бёдрами. Моё собственное тело почему-то предательски сжималось до одного маленького трепещущего комка. — Не уверена, что могу доверять хоть чему-то. Почти просипела: как-то даже смешно. Пахло дождевой влагой, хвоей, цветами, а мне хотелось отмыться от этого запаха, не давать ему въедаться в кожу, потому что так пахла призрачная надежда. Кормить её — всё равно, что взращивать ворона, что выклюет тебе глаза. — Тогда подумайте ещё и о том, что внутри и не обманетесь. С внутренней стороны затылка меня кололи иглы, а я даже не могла повернуться, увидеть его лицо. Наверное, дождь всё же пробрался в рёкан, иначе нельзя было объяснить смутную туманную дымку, стоящую перед глазами. Я слабо различала линии, но понимала, что кисть бродит плавно и с такой беззаботностью, до которой мне сотни непрожитых лет. — Линия — это чувство, — как просто, отсекая всё лишнее, ибо в простоте настоящая роскошь. — Что вы чувствуете, Кейрин? Первопришедшее оцепенение стало спадать. До невозможности вспотела спина. Я боялась двинуться, хоть где-то лишний раз пересечь черту. Надо было как-то отвлечься от мысли, что между моим скулами и его губами едва ли было хоть с десяток сантиметров. Я уставилась на собственную изнанку, спасаясь от внешнего и внезапно с удивлением обнаружила, что ощущаю, как подрагивает кисть, когда отрывается от бумаги. Но не из-за моей руки. — Ничего, — нарочно куда резче, чем это звучало в голове, чтобы дать понять, что я не намерена играть в дурацкие игры и не надо дразнить меня. Дрожь напряжения или намерения. В самом деле, не стоит знать, но от этого открытия я пришла к ещё более странному: иероглиф почти был завершён уже как пару секунд назад, но в нашем положении ничего не менялось. — Тогда почему у вас так бьётся сердце? Что-то уже совсем несвойственное промелькнуло в этом незатейливом вопросе, и оно было неуместным до сладкого отвращения, до… до опьяняющего страха несдержанности. Но все же кругом только и говорят, что Камисато Аято — человек, который ничего не боится. Ничего и никого. Кроме себя. Не хватало финального штриха. Я высвободила руку и сама провела последнюю, маленькую линию, а когда повернулась, его лицо в рваных пятнах тусклого света почти ничего не выражало. Только вытравленный каприз. Так выглядит воинствующий строгий взрослый над ребёнком, которому преподал урок. И этим ребёнком была не я. Спокойно оценив написанное, он молча встал и пересел на другую сторону стола. Я уставилась на бумагу. Хризантема. И тут до меня дошло. В том, что сделал Эврар с безмерной верой в него как в столп моей жизни; в том, что сказал господин Кагами; но больше всего в том, какой ужасающий страх точил зубы о мои рёбереные кости всё время — в этом я угадала очертания. — Мне кажется, я знаю, откуда взялась О-Кику, — так и не угомонив беспокойное сердце, отозвалась я тихо. — Предательство. Её породила боль предательства. Был ли это Эврар… Кимура, что украл печать и предал доверие Хигучи. Был ли это бывший комиссар, что должен был защищать её, а сам отдал на растерзание комиссии Тэнрё. Уже не важно. Она верила кому-то, и эта вера стоила ей жизни. Жизни, ошмётки от которой достались мне, словно я сорняк, выросший на развалинах. Почему-то эта мысль принесла мне болезненное удовлетворение, как если бы я расковыряла старую болячку. Лорд Камисато бережно поднял кисть и стал оттирать излишки туши. Я наблюдала за его пальцами — и только за ними, не поднимая головы. За тем, как ловко вертится кисть и как двигаются под светлой кожей выступающие костяшки. От серьёзности, с которой он подошёл к этому занятию, между светлых тонких бровей пролегла складка, придававшая лицу какой-то хмурый вид, хотя голос все равно звучал скорее прискорбно, когда он произнёс: — Не думайте, что я не знаю, каково это. Казалось, он борется со смутным противоречием внутри. Кисть опустилась на подставку, он задержался на этом жесте чуть больше положенного, будто вспомнив что-то далёкое, но малоприятное, как вспоминают по утру ночной кошмар. Я было приняла за факт, что продолжения ждать не стоит, но он снова заговорил: — У моего отца был друг — его имя теперь уже не имеет значение ни для истории, ни для моей семьи. Он многие годы был верен клану Камисато, он был у постели моего отца в последний день. А когда тот умер, он благородно взял на себя заботу о жизни имения, поскольку моя матушка уже была не в силах заниматься этим сама, — на миг умолк, а потом бросил отрывисто: — А после её смерти я узнал, что он продаёт наши вещи. Мне вспомнилась шкатулка в кабинете, доверху заваленная принадлежностями для каллиграфии и кистями. От резных из чистого нефрита Ли Юэ до простых деревянных. С золотыми наконечниками и вырезанные из белоснежной кости с узорами. И только одна, дорогая, но лаконичная и изящная, лежала в отдельном холщовом мешочке и, судя по всему, использовалась лишь по особому случаю. От неё пахло женскими духами и неизбывной мягкостью. Я тогда подумала, это подарок от какой-нибудь тайной возлюбленной. А теперь понимала, что от матери. — У меня ушли годы на то, чтобы вернуть всё обратно. Вы наверняка считаете, что это глупо — беспокоиться о вещах, — он как-то извинительно и слабо улыбнулся, будто требовалось пояснение. — Но меня волновали не панно и подушки, а наследие нашего клана. Потому что после вещей пришёл бы наш с сестрой черёд — мы для него были ровно такими же безделушками, которые можно выгодно обменять. — Что с ним стало? — Я сделал всё, что было необходимо, чтобы такое больше никогда не повторилось, — ровно отмеренные слова стальным голосом были мне ответом: ни больше, ни меньше. — Вы убили его? — ещё более прямолинейно, чем в первый раз спросила я. — Скажем, я устроил так, что ему самому жизнь стала не мила, — и хотя он старательно обходил все острые углы и стачивал колкости, подобно воде, всё равно в глаза бросалась какая-то оправдательность в тоне и речи. — Он получил то, что заслужил. Будто бы я собиралась его осуждать — даже смешно. Необходимо ведь держать лицо до последнего. От этого было неуютно, но словно чувствуя разрушительную отстранённость, граничащую с полубезумным безразличием, лорд Камисато вдруг добавил: — Человек, что был моим учителем в стрельбе из лука и носил мою маленькую сестру на руках, был готов отдать меня в услужение самурайской семье, а Аяку… — внезапно у него дрогнул голос, и самообладание дало трещину — всего крохотная секунда, еле уловимая, прозвучавшая теперь, как гром. Тут же постыдно и хладнокровно затёртая. — Впрочем, я избавлю вас от подробностей. Вам достаточно знать, что в моих действиях не было ничего, что могло бы бросить тень на клан. Так вот, какое лицо у его страха. Лицо маленького мальчика из глубины сознания, смотревшего много лет назад, как его дом — единственная постоянная и неизменная вещь в бренности бытья — разваливается у него на глазах. Как земля уходит из-под ног. И сейчас не нужно было быть великим эмпатом, чтобы увидеть в этой мрачной комнате, будто бы тоже опущенной в чернила, что он боится встретиться с этим мальчиком лицом к лицу, снова увидеть и почувствовать себя таким. Боится упустить контроль. Боится, что налаженная годами система даст сбой. Боится разрушить собственную репутацию. Боится даже самого маленького пятна на родословной. Потому что единственный, кто мог уничтожить Камисато Аято — это он сам. — Не важно, в каком положении мы оказались, важно, как мы им распоряжаемся, — в конце концов, подвёл итог на выдохе. — «Как рыба, живущая в глубинах океана, если ты не светишься сам, то другого света ты здесь просто не найдешь». Может ли это значить, что своим малодушием, связками своих нервов и тонкими запястьями я напоминала ему того отвратительно слабого мальчика? Это бы объяснило не всё, но хотя бы нравоучения в лифте. Он решил, я трясусь за свою жизнь, которая может так скоро окончиться, потакая этому беспокойному ребёнку, в ужасе орущему в темноте. Что ж, я действительно не могла с ним справиться, вот только плакал он от присуствия мононоке, а не от страха за жизнь. — Очередной урок? — Возможно, — уклончиво давая понять, что ничего на эту тему он больше не скажет. — Но… давайте просто договоримся, что всё это только между нами. Я закусила щёку изнутри, чтобы физическая боль стала отрезвляющим фактором. Посмотрела прямо, но так, словно в самом деле произнесла то, что хотела: «Не позволяйте мне решить, будто всё это имеет смысл». Потому что мы оба знали, что нет и не стоит питать иллюзий. Для него это очередной каприз, и судя по глазам, с самым быстро подавленным желанием из возможных. Для меня же… не знаю. Может, О-Кику в самом деле права и я готова снизу вверх глядеть на любого, кто был хоть немного ко мне добр. Как же жалко. Вместо всего этого, я только выдавила: — Знаете, комиссар, может, вы не такой уж и отвратительный. — Как мило с вашей стороны, — уголок губы едва пополз вверх в усмешке. — И, пожалуйста, прекратите звать меня комиссаром: чрезмерная официальность очень утомляет. Я обращаюсь к вам по имени, так что вы тоже можете обращаться ко мне по имени — по крайней мере, когда мы одни. Важная поправка. Я пожала плечами и согласилась простым «Хм, ладно», но заочно начала опасаться, что всё равно ляпну что-то не то, не там и не при тех людях. Решила даже не пробовать, даже про себя. — Только вообще-то вы единственный, кто обращается ко мне исключительно полным именем. Обычно его сокращают до «Кей», это проще. Окончательно оправившись от внезапного приступа откровенности, он с весёлой скукой склонил голову и протянул мне едва высохнувшую кисть. — Значит, вы без труда сможете это написать. Я хмыкнула. Но отступать уже было бы поздно. — Да запросто!