Сезон сакуры

На излёте дня и без того бесконечно погружённый во мрак лес Тиндзю обступил со всех сторон. Светлячки загорались и тухли у чёрных стволов сосен и аралии, словно падающие звёзды. Я едва задержалась взглядом на игриво взметающихся хвостах бакэ-дануки в кустах, как один из них тут же обратился в пенёк. Пока мы шли обратно к имению, внутри что-то заёрзало. О-Кику, молчавшая всю дорогу от Цуруми до Наруками, внезапно проснулась. — Где ты была? Странный вопрос. И ответ на него был таким же странным. «Да так… отдыхала», — лениво протянула О-Кику. Я закатила глаза. — О, боги, ты же безумно утомляешься там внутри, да? «Не ёрничай», — раздался звук, похожий на цоканье языком. — «В конце концов, сказала бы спасибо, что я дала тебе немного пожевать блёсток и насладиться тошнотворно-слащавым обществом господина Зовите-Меня-По-Имени». Недовольно скривившись, я подняла глаза: лорд Камисато шёл чуть впереди, обогнав меня на десяток шагов. Внешне он ничем не выдавал и признака тревоги, так что если бы не торопливый шаг, трудно было бы догадаться, что отсутствие вестей от Томы породило в нём подозрительность. — Вот же противная! — огрызнулась я тихо. — Ты всё слышала? «Слышала. Видела. Чувствовала. Я же тут всё время, как ты думаешь, бестолковая? И кстати, мне это совсем не понравилось». Хотелось дотянуться рукой, схватить О-Кику за шкирку и хорошенько встряхнуть, как котёнка. Вместо этого я бросила неоправданно сторого: — А я тебя не спрашивала. Это не для твоего удовольствия. «Неужели для твоего?» — тут же парировала она. — Архонта ради, замолчи сейчас же! — вскипела я. То, с какой лёгкостью её ледяные острые пальцы добирались до самых уязвимых мест не поражало уже давно, но всё ещё всякий раз заставляло цепенеть. Я подумала, как было бы славно уметь превращаться в пенёк по своему желанию. «Просто к сведению: надумаешь облизать его лицо — я точно выйду из себя. Или… точнее из тебя». Меня всю скривило, наверное, я покраснела от макушки до кончиков пальцев на ногах, потому что буквально физически чувствовала, как горит кожа — совсем не подобно узорам от энергии. Ещё более болезненно и непривычно. — Отлично! Замечательный способ экзорцизма! — пытаясь вывернуться, неосторожно резанула я громче, чем стоило. Фигура впереди замедлилась и обернулась через плечо в мою сторону. Я уставилась на носки обуви, молясь всемогущему сёгуну, чтобы меня прямо на месте, прямо сейчас разразило молнией и не пришлось дальше влачить мучительно-неловкое существование в этой жалкой шкуре. Сил нет никаких, честное слово. «Я бы на твоём месте так не радовалась». — Ты отвратительная! «Ты это всем подряд говоришь, да? Я почти оскорблена. Или у тебя это вроде прелюдии?» — О-Кику! Но её было уже не остановить. У меня скрутило живот, словно кишки завязались одним путанным узлом, и боль отдавала в желудок. «И почему же ты не думаешь о моём имени с таким богопротивным придыханием? Я, между прочим, с тобой куда дольше. Могла бы проявить немного благоговения». — Я вообще не думаю ни о каких именах, ясно?! «Ну, как же, мне не рассказывай. Только и слышу: милорд Камисато, Аято, А-я-то», — мерзко и дотошно чеканя каждую отдельную букву так, что мне казалось, они вдавливаются мне с внутренней стороны черепа. Как на зло сверху лестницы донеслось спокойное: «Вы что-то сказали?». Я сжала зубы, промычала нечто нечленораздельное и пролетела мимо, обгоняя комиссара на пути к имению, надеясь, что он не видел моего лица — одного цвета с сакурой. Почти бегом достигла ворот, нырнула во двор и прижалась к стене. В имении почему-то горело всего одно окно — в остальном дом был тихим и тёмным. «Ну по крайней мере, ты, наконец, перестала повторять имя этого слизняка, что нас бросил. Я понимаю, тебе трудновато запомнить два имени сразу. Хотя теперь-то не то чтобы стало лучше, конечно…». — Я с тобой не разговариваю! — выплюнула я зло сквозь зубы. «Ну и что?» — искренне удивилась О-Кику. — «Я-то с тобой разговариваю». Видимо, кто-то заметил нас из окна, потому что не прошло и десятка секунд, как на встречу вылетела служанка. Комиссар успел только подняться и пересечь двор, как раскрасневшаяся девушка бросилась через всю террасу с криком: «Господин!». У неё горели уши, подвязанные рукава хаори разлетались от бега, а глаза как-то бешено блестели. Я невольно шагнула ближе. — Ваша сестра, господин! Миледи… — она едва не проглатывала слова, как если бы они были большими и неповоротливыми, не умещались на языке. Она что-то бросила чуть тише, сломанным, сорвавшимся голосом раньше, чем я успела подойти, отчего кусок речи просто оборвался и рассеялся по ветру. Но я и без него поняла достаточно — просто по лицу лорда. Он весь побледнел и вытянулся, словно бамбуковый прут, плечи дёрнулись и напряжённо сжались под тяжестью сказанного. Не взглянув ни на кого из нас, он тут же сорвался с места и рванулся в сторону дома, влетел сквозь дверь, даже не закрыв её. Я слышала отдалённый шум шагов на лестнице, не поспевая. Служанка неслась следом, разрезая воздух посеревшим лицом. Сёдзи в одну из спален наверху были широко раздвинуты, все окна распахнуты во влажный вечер. На футоне, среди разбросанных вокруг подушек и переломленного в множестве складок одеяле, на скомканных простынях тяжело дышала юная леди. Вокруг носились слуги с мисками с водой, полотенцами, ритуальным скарбом и прочим. Один из слуг окуривал комнату дымом от жжёного юмэмиру, другая служанка обмахивала веерами лицо девушки. Серебрянная проволока волос беспорядочно раскинулась по подушке. Всевозможные светильники были зажжены и виделось, как в свете блестят на бледном лице и на разметавшихся лиловых одеждах капельки пота и воды, словно роса на цветах шафрана. Леди тяжело и отрывисто вдыхала — грудь лихорадочно поднималась и опускалась — будто бы идущий ко дну человек, что не желает захлёбываться и отчаянно стремится сохранить крохи кислорода в лёгких. Изящные пальцы кривились, впиваясь отчаянно в ткань. Тонкое хаори местами было сырое. Слуги старались как могли облегчить участь молодой госпожи. Одна из них обтирала лицо холодным полотенцем. У изголовья сидел важный щуплый мужчина в маленьких очках. Судя по тому, что именно он заговорил первым, можно было сделать вывод, что это доктор. Комиссар едва услышал краткое заключение: «я не могу даже предположить, что это, внешне всё в порядке», упал на колени, перехватил безвольную руку сестры. — Аяка?.. Аяка, ты слышишь меня? Она продолжала ворочаться. Ресницы дрожали. Губы открылись и закрылись, словно у выброшенной на пляж рыбы. Юная леди дрожала, как на ледяном зимнем ветру. Тёплый ночной воздух едва колыхал занавески на окне. Я почувствовала. Ещё до того, как остановилась на пороге комнаты, стараясь не мешать суетящимся, напуганным слугам. Под тканью на ноге не было так заметно. Потянувшись, распустила конец повязки. Белые ленты заструились вниз, открывая сияющие узоры. Кто-то с обратной стороны выжигал их калённым железом — и теперь я знала, это была не О-Кику. Что бы не заставляло их светиться, сейчас оно реагировало на происходящее с юной Камисато ровно так же, как когда-то реагировало на шкатулку в Яшмовом зале. До меня дошло с опозданием, но всё же дошло. Наверняка, комиссар тоже уже понял — если, конечно, ему было до этого дело. Он весь, будто загипсованный, застывший слепок тревоги и самого первобытного ужаса, который норовил пробиться сквозь слои самообладания. «Помнишь, что сказал цуру?» — невзначай предупредительно протянула О-Кику. Воспримчивая ко всему, чувствительная — она понимала обстоятельства лучше. Она даже меня понимала лучше, чем я сама. Она предвидела всё. Цуру сказал не рисковать лишний раз. Но я не боялась за свою шкуру — вопреки тому, что решил комиссар. Мне не было дело до жизни, коль скоро она такая, как прежде. Белый лист. Больше всего на свете я боялась остаться в этой пустоте и белизне в одиночестве. Я уже была здесь — в такой комнате. Я уже смотрела на такую сцену. Я — это не я. Я — тень. Я чей-то отпечаток на снегу. Я проживала эту жизнь снова и снова. И впервый раз за много повторений по спирали — чувствовала что-то. «Не вздумай!». Шаг в комнату. — Я могу попытаться спасти вашу сестру. Прозвучало слишком резко в натянутом, вымоченном воздухе. Все замерли. Служанка перестала махать веером. Тонкий пар от курильницы стал подниматься серой ниткой по вертикали и заворачиваться в воздухе петлёй. Белая спина, из-за которой едва было видно ослабевшее тонкое тело на простынях, дрогнула. Он обернулся и уставился на меня так, будто бы мы были одни в этой комнате, во всей Инадзуме, в целом мире. Такой взгляд, как отлив. Вода уходит, отползает далеко-далеко в море. Предвестник чего-то страшного — ведь за отливом придёт огромная волна. «Нет. Остановись, пока не поздно». — Это навредит вам. Если честно, я не поняла, был ли это вопрос. Какие у нас шансы? Я проделывала такое прежде, но она — обладательница Глаза Бога. Во мне мононоке, она — человек. И всё же, мы обе смертны и уязвимы. Я вздохнула, подошла ближе, стараясь не смотреть в сторону лорда Камисато, чтобы он не видел движения мышц на моём лице, когда я произнесла: — Я рискну. «Дура! Если это убьёт тебя — так тебе и надо». Пусть О-Кику не поглощает энергию. Пусть я не знаю границ этой силы. Пусть всё будет так, как предначертано. Если мононоке не имеет к этому отношения, то пусть хотя бы не мешает. «Не буду. Но и помогать не стану, если ты вдруг двинешь кони. Ни ты, ни они этого не заслужили». А может, и не стоит заслуживать. Может, суть в том, чтобы просто быть. И если выбирать между моим бытьём и их… — Вам что-то нужно? — тихий голос лорда Камисато оборвал пелену. Опустившись на колени по другую сторону футона, я взглянула на лицо юной леди чуть ближе. Под глазами залегли тени, а черты становились острее с каждой минутой. Что бы это ни было, оно давно отравляет её. До рассвета она может и не дотерпеть. Я моргнула. Рискнула посмотреть на лорда Камисато — всего мгновение. Губы у него пересохли от частого прерывистого дыхания. Он не отводил взгляд — лиловые прежде радужки стали почти чёрными. Я отрицательно помотала головой на его вопрос. Он вдруг обернулся через плечо и бросил тихо: «Выйдите все». Слуги, ни словом не возразив, мгновенно вытекли сквозь темнеющий проём и прикрыли сёдзи, но я слышала, как они напряжённо шепчут молитвы прямо под дверью. Край повязки совсем спал. Достаточно было потянуть. Когда она полностью скользнула, я подвязала ей рукава как тасуки, обнажив рисунок. Рука горела, и свет разливался по комнате, золотил углы и стены, и в нём было видно, как плясали в воздухе маленькие пылинки. В нём лицо у Камисато-старшего вдруг показалось совсем юным, почти мальчишеским, словно ему снова едва за восемнадцать, и он один против всех вокруг с маленькой беззащитной сестрой на руках, которая сейчас так отчаянно нуждается в нём. А он не знает, как ей помочь. Не знает ничего. Ощутимое бессилие дрожащих рук, что дотягиваются через футон и перехватывают моё запястье. Я чувствую, какие — впервые — ледяные у него ладони в гладкости этого краткого прикосновения. Он ничего не говорит. Ничем не выражает сонма сомнений и тревог. Может, это лишний оберегающий жест. Может, невысказанная просьба. Теперь не узнать, потому что через секунду пальцы разжимаются и выпускают мою руку. Я кладу её на открытые ключицы, потом рядом вторую. Приподнимаюсь на коленях. Призываю всю свою силу воли. Это не дело О-Кику. Это внутри меня. Не важно, что это. Пусть просто сработает. Я прежде полагалась на неё во всём, бродила словно бы в тёмном лесу сквозь туман, идя на её голос. Теперь здесь только я. И чтобы не потеряться, я запела. Что-то невнятное, пропуская слова, но пытаясь сосредоточиться на мотиве. Надеясь, что голос выведет меня из темноты. Сначала лишь в голове, потом шёпотом. Жар загорелся на кончиках пальцев, пополз по костяшкам, прошивая кости, вспыхнул пламенем у запястья. Мне показалось, что голос не мой, но О-Кику молчала. Кто ещё пел за меня, внутри меня. Та же песня, что в святилище у подножья Ёго много лет назад. Что в окия. Что на Ватацуми. Как калиграфическая линия следует по белому пустому листу за движением кисти, так и разум бежал вперёд за нечётким узором дум. Короткий порез на ладони. Юная леди выражает мне сожаление в комнате этого имения. Горячий ужин. Следы солнца и золотящаяся пыль вокруг. Гадальная бирка. Пламя разгаралось в полых костях, жгло локоть и облизывало мне кожу вверх к плечу. «Даже из самых тёмных дней всегда можно вынести немного опыта». Шум волн. Голос Эврара. Лепестки сакуры, что всё сыпятся и сыпятся, погребая меня и весь мир под собой. Опадающие, увядающие, уносящие миг, что никогда не вернётся. Темнота стала стекаться виньеткой по краям, как на фотографиях и вскоре поглотила всё. Я осталась в длинном тоннеле. «Он любит музыку, а у вас в самом деле прекрасный голос». Пустое, заброшенное святилище. Страх и тоска по чему-то утраченному, что никогда и не было твоим. Кленовые листья рождают рябь на прибрежной воде. Плечо свело от боли, я сдержалась, чтобы не скулить уж совсем ясно, не пребивать слова песни, хотя они мешались в кровавую кашу в уме. От жара загудела голова. «Вы испачкались». Белоснежные камелии, распускающиеся каждую весну. Слива в шторм, в снежный день давным-давно, на исходе времён. Кровь посюду. Предательство близких. Женщина на футоне с такими же серебряными волосами — пепельная и неживая. Ночные кошмары в грозу. Отпечатки давно ушедшей жизни. Внезапно, огонь не остановился на плече, он стал спускаться дальше, к лопатке, словно по спине у меня текла раскалённая смола. Я до хруста челюсти сжала зубы, больше не в силах выдавливать слова. «Не ваша вина, что он не заслуживал такой преданности». Оладьи. Глициния. Секреты и пустота. Вера и безусловная преданность. Боль, что больше рассвета. Осязать, как разбитую губу. Осязать, как возвращение домой. «У меня иногда такое чувство, будто мы с вами уже когда-то встречались». Я завидовала — вот и всё. Мучительно, до обкусанных внутри щёк завидовала их миру. Тому, как люди смотрят на них и как они им отвечают. Завидовала восхищению, но гораздо сильнее — чувству причастности. Этим невидимым и самым прочным на свете нитям, что оплетают всю их семью. Завидовала теням их родителей, повсюду следовавшим за ними и направляющим каждый их поступок. Кто бы что ни говорил, благословение богов вовсе не в стекляшках Глаз, оно в узах между людьми. Я хваталась за искусственно сотворённые всю жизнь и осталась ни с чем. И может сегодня я смогу сберечь хотя бы чужие, коли со своими мне не повезло. Не думай о смерти. Думай о жизни. Так ты найдёшь хоть что-то вечное в бренном. Тёмный тоннель сужался до горлышка бутылки. Сходился петлёй мне на горле. Кажется, О-Кику тоже тряслась, шипела, как перепуганная кошка. В правом виске отдавалось сердцебиение — отчего-то совсем не бешено. Сердце покойника. Сделала бы Хигучи то же самое? Сделал бы кто-нибудь то же самое для меня? Свет ударил слишком резко, будто бы пощёчиной наотмашь. Такую пощёчину влепил мне внизу, во дворе, человек, которого я считала самым близким. Дыхание перехватило. Раскалённые дорожки заворачивались под лопаткой — гораздо ниже, чем должны были. По ощущениям, кожа пузырилась и слезала заживо, обнажая обваренную плоть. А потом что-то толкнуло меня в грудь и отпихнуло назад. Завалиться, едва удерживая равновесие, чтобы не упасть навзничь. Я подумала, что потеряю сознание — в голове был вакуум. А потом темнота по углам стала расползаться, всё светлело и сжатые сдавленные звуки приходили из пустоты кругом. Первым делом — дыхание. Сначало резкое, как будто кто-то вынырнул из глубины, потом всё более ровное и, наконец, совсем спокойное — сонный звук убаюканного сознания. За ним пришёл тихий голос, зовущий по имени. Стукнули сёдзи в раме. Я едва разглядела кого-то из слуг, что поторопился ответить на просьбу своего господина. Люди суетились вокруг, но их голоса были птичьим гвалтом, неразборчивым утерянным языком, на котором я будто бы не говорила. Вместо осознания, отползла от футона, прислонившись спиной к стене. Взяла передышку. Дотянувшись, схватила тряпку из миски с водой — леди Камисато она больше не пригодится. «Если она переживёт эту ночь, разумеется». Но в её тонком хрустальном теле было куда больше силы и воли к жизни, чем мне когда-либо снилось, так что вряд ли стоило беспокоиться. Я прижала влажную ткань к запястью, тут же на полдороги перехватив в горле болезненный стон. «Правильно, лучше о себе побеспокойся. Ещё раз-два и ты помрёшь, я тебе точно говорю». Псевдозабота, конечно, но было приятно разобрать хоть чьи-то слова. Слуги уже во всю суетились вокруг футона юной госпожи, выглядящей так, словно она едва крепко задремала. Тени сошли с лица, оно лишь слабовато сияло, как лунная плошка на ночном небе. Её левая рука мирно покоилась в ладони брата. Держась за стену, пятками упираясь в татами, я поднялась на ноги. Комната крутилась, словно в водовороте. Мне бы не помешала вода. Всё — от кончиков пальцев до лопатки — свело болью, правая нога ощущалась чужеродной и наступая на ступню, я чувствовала, что иду босиком по раскалённым углям. Я выползла из комнаты, чтобы не мешать им всем. Если есть на то воля богов или судьбы — это закончится чем-то хорошим. «Ты что, невнимательно слушала историю про фуэки-рюко? Дело не в богах, а в людях. Всегда только в людях». И если так, то я вдруг впервые за долгое время в самом деле почувствовала себя человеком.

🌸

Цветы. Всё из-за цветов. Кудзё Камадзи сказал, что отправил образцы цветов своей невесте, а Аяка последнее время только и делала, что проводила время в доме Хийраги. Не важно, знал ли Такаси Кимура о трепетной привязанности Аяки к флористике. Знал ли он, что сестра будет в домах Хийраги и Кудзё чаще прежнего. Что сделано, то сделано. Стравливание кланов, кража дзицуин, заговор, потворство фатуи — всё это, словно редкие снежинки на беспокойном ветру. Вспыхивают и тают, едва обратишь на них взор. Аято мог бы даже позволить Трикомиссии или кому-то другому разобраться с этим самостоятельно — под его чутким, ненавязчивым руководством, конечно же. Но лишь пока все угрозы из прошлого оставались пустыми словами. До этого вечера. Потому что Такаси Кимура не смел тянуть свои грязные руки к его семье. Синее лезвие поблёскивало от лунного света, покоясь на коленях. «Харан» — это волна, это потрясение. Годы интриг, паучьего плетения, элегантных решений — и он всё ещё бессилен перед одним наглецом. Перед его грубой бессмысленной яростью и завистью. Что ж, Аято никогда не был приверженцем необоснованных силовых методов, не признавал единственно верного решения. Но если во благо Инадзумы и прежде всего его клана придётся лить кровь — он утопит Такаси Кимуру и всех прочих в ней лично. Чернильная темнота сгущалась по углам. Он отпустил слуг — и без того опустошённых страхом и суетой вечера, и никто так и не зажёг в имении света. Тома не появлялся. Кухня пустовала. Зал внизу безмолвствовал. Холодные свечи и чернеющие одинокие светильники в кабинете одиноко жались к стенам в тишине дома. Аяка спала за стеной: он перенёс её на руках в спальню и уложил в кровать меньше часа назад, но едва дело было сделано, внезапная усталость, что держалась диким зверем в стороне, выскользнула из глубины и прыгнула на плечи. Аято на миг прикрыл глаза, потёр горячие веки пальцами, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то вокруг, чтобы не потерять ощущение момента, реальности. Гладкость рукояти клинка в другой руке. Лёгкое головокружение. Едкий запах водорослей с побережья. Отдалённый шум волн. Так можно было не думать о том, хорошо ли себя чувствует сестра. Не думать о том, почему со времени последнего донесения с Цуруми Тома никак не дал о себе знать. Не думать о том, что случилось десять лет назад с отцом и почему он скрыл это. И самое главное не думать о том, что он безмятежно занимался каллиграфией на краю мира, пока здесь всё шло трещинами. Короткий, но болезненный укол совести. Аято встал, убрал оружие, подошёл к распахнутому окну, ощущая тошноту и надеясь, что свежий воздух её перебьёт. От лунного света весь мир казался посеребрённым, словно погружённым в прозрачное горное озеро, чьи пучины поглотили всё без остатка. Кто-то пойдёт ко дну совсем скоро, кто-то всплывёт брюхом к верху. Глаз Бога едва слышно гудел в тишине. Он опёрся руками на подоконник. Одна маленькая рыбка плескалась у побережья, как будто небрежно выброшенная. Золотые узоры мерцали на фоне тёмнеющих волн, набегавших одна за одной на одинокое побережье. За суетой и чередой неясных мыслей Аято на какое-то время совсем позабыл о ней, а Кейрин слилась со стенами и растворилась в темноте. Как самый безупречный верноподданный или как первоклассная воровка — вот только она не была ни тем, ни другим. Аято знал довольно многое в жизни. Например, что за последние дни разного рода озадачивающих вещей и тревог была целая бездна. Или что меньше всего сейчас клану нужно, чтобы он рефлексировал на тему изменений внутри. И что отец учил смирять дух, быть стойким и непоколебимым. А ещё он знал, что Такаси Кимура желал заполучить Кейрин. Что он сказал тогда, на Ватацуми? «Я не отдам вам её снова» — как неосторожно, обнажая своё самое слабое место. Каково будет ему увидеть, что столь желанное ему, то, что он считал своим, просачивается сквозь пальцы и ускользает? И не просто исчезает в пустоте, а оказывается в столь ненавистных ему руках. Проливать кровь излишне. Такаси Кимура захлебнётся сам. Это прекрасная идея. И он знал и себя достаточно, чтобы не сомневаться в гладкости её исполнения: меру своей ответственности и привычку к новому опыту. Просто так уж вышло, что девчонка со светящимися руками оказалась самым странным опытом за последнее время. И Аято знал, что ему нравится смотреть на неё — отстранённый, логически выведенный факт, который было бы глупо не признать. После всех этих известных вещей, он почему-то на мгновение, будто против воли воскресил краткий отрезок воспоминания. Вишнёвый запах на тёмных волосах, окаменевшая костлявая спина: боится даже пошевелиться, дрожа под ним всем телом, как пойманная в кошачьи лапы пташка. И эта трусливая пташка рисковала жизнью, чтобы спасти его сестру. Аято не знал только одного — удивительно новое ощущение и вместе с тем ужасно назойливое. Он не знал откуда взялось и как называется злосчастное, почти мальчишеское онемение в руках, внизу живота и в солнечном сплетении, которое он прежде никогда не испытывал. Ни в залах Тэнсюкаку, ни на званых ужинах, ни при визитах в благородные дома, ни в разговоре с домашними. Оно появлялось то в окия, то на Ватацуми, то в рёкане и, наконец, сегодня, дойдя почти до физически ощутимого жжения. И, пройдя его следами, можно было бы найти закономерность. Самая прозаичная причина — обыкновенная усталость. С ней Аято хотя бы способен справиться. Так или иначе, все эти мысли оставались лишь мыслями, когда он вышел в коридор и направился в сторону пляжа.