Сезон сакуры

Ещё до рассвета он выбрался из кровати и спустился вниз. Тома ждал у входа, едва успев вернуться. Редкие снежинки таяли на его светлых волосах, и капли переливались в тусклом свете напольных фонариков. — Мне удалось отследить её, как вы просили, милорд. Она находится в одном из лагерей фатуи на Сэйрай. Аято поправил манжеты. Оглядел пустой, блестящий от влаги сад под тусклым, тяжёлым небом. Доски террасы были словно промасленные. Тихо стучала содзу. В лагерях фатуи редко меньше десятка человек, тем более на отдалённых островах, где надзор сёгуната не так силён и можно позволить собираться числом куда большим, чем на Наруками. И вряд ли все они будут настроены дружелюбно. — Когда найдёшь её, спрячь в чайном доме, можешь приставить охрану. Ни одна душа не должна об этом узнать пока не придёт время. Тома едва поднял глаза. Радужки в сером, блёклом начале дня у него были совсем изумрудные. Он прекрасно понял, что это значило — «никаких свидетелей». Только ветер среди пустынного лагеря, хлопающий изорванными знамёнами и обожёнными остатками тентов. Только багровая кровь, напитывающая корни травы наку. Она взойдёт в середине зимы ещё выше и крепче, чем прежде. Всё, что кроме — сопутствующий ущерб. — Будет сделано, — двинулась сжатая челюсть, но тон был ровным и послушным. — Вы уверены, что мы сможем с ней договориться? — Оставь это мне, — отозвался небрежно Аято. Тома смотрел под ноги. Он бы выполнил его любую просьбу, хоть со скалы прыгнул бы, стоило только кивнуть. И именно с этой безусловной верностью Томе тяжелее всего было взглянуть ему в лицо прямо сейчас, выдать хоть намёк на горечь. Вдалеке потухали один за одним огоньки Рито, и туманная дымка густо накрыла остров. Ночь ушла, но всё осталось на местах, хотя и не было прежним. Морок скрадывал черты. — Ещё кое-что… — он замолчал ненадолго, поднял голову, едва скользнув взглядом по окну на втором этаже. Тёмный прямоугольник не имел никаких выражений. — Лорду Акахите Акире стоит преподать урок гостеприимства — самым доходчивым способом из возможных. — Милорд Аято?.. У берегов вдали едва виднелись огни торговых кораблей, прибывающих в порт. Солнце распороло туман и мрачный небосвод, и ярко-рыжее зарево запылало на мачтах и парусах. Зрелище завораживающее и прекрасное в своём значении: нельзя было позволять ему думать, что самодеятельность сходит с рук. Аято моргнул и наваждение ушло, оставив только рассветные лучи в сыром воздухе. — Не используй Глаз Бога. Всё должно быть чисто. Лишний пожар им не к чему: слишком небрежно, слишком безыскуссно. Нет, он не даст им ещё одного шанса попрекнуть его. Тома помолчал, потом кивнул понимающе. Уже собирался уходить, когда Аято окликнул его. Тот обернулся, застыл выжидающе, такой непоколебимый, словно готовый ко всему. На миг что-то внутри дёрнулось, и Аято произнёс тише прежнего: — Мне жаль, что приходится просить тебя о таком, Тома, — кроткий момент смягчения, едва дрогнувший голос мгновенно были задушены. — Но мы должны защитить клан любой ценой. Он не улыбнулся. Не сменился в лице. Только отозвался спокойно: — Я знаю, господин. Конечно, он знал. Знал, что Аято был светом — тем, что греет и тем, что жжёт. Тем, кто решает проблемы, улыбается и слушает исповеди с обаятельным участием. Ровно, как и тем, кто плетёт паутину, втаптывает в грязь соперников и не щадит подлецов и нахалов, коли то не выгодно ему. А ещё он знал, что впечатление обманчиво, а особенно впечатление о комиссаре Ясиро. Но самое главное, Тома прекрасно знал, что всё человеческое хоть и отделено, но не чуждо. Поэтому он ни словом не возразил. Поэтому он до сих пор ему служил. Когда Тома ушёл, Аято ещё какое-то время смотрел ему вслед, потом на пустующую линию побережья, а после пошёл обратно в дом. Перед собранием в Тэнсюкаку нужно было успеть встретиться с Кудзё Камадзи. Он зашёл в кабинет, забрать бумаги, и, пытаясь вспомнить, куда в прошлый раз положил их, не сразу заметил, что на пороге возникла фигура. Она не издавала ни звука, терпеливо выжидая, пока на неё обратят внимание. Но даже после того, как заметил, Аято продолжал нарочно притворяться, что не видит, надеясь, что так будет избавлен от тягостных разговоров о его обеде, костюме, аудиенциях или ещё каких-нибудь глупостях. А потом раздался нарочито заметный кашель. Он поднял глаза, но ничего не сказал. Миюки, вся вытянутая и прямая, как ствол аралии в лесу Тиндзю, занимала собой весь дверной проём, словно отрезая их от всего остального мира. — Прошу прощение за беспокойство. Могу я обратиться? Я знаю, что другие слуги никогда вам этого не скажут, молодой хозяин, поэтому я возьму это на себя, — и только дождавшись, когда в ответ ей кивнули, хотя Аято уже вернулся к бумагам, она начала издалека: — Когда вы оставили здесь чужака из Мондштата и даже когда назначили его управляющим — я промолчала. — Ну, в итоге вы ведь поладили, — добавил в пробел между словами Аято, пока Миюки окончательно собиралась с мыслями. — Тома — одарённый молодой человек, и я вижу, что он старается на благо клана, — она согласилась, потом замялась на мгновение. — Но эта ваша… гостья. Одну ночь, две, три — допустим. Я даже выполнила все ваши поручения касательно свадьбы, хоть это и было весьма нелегко. У вас свои резоны, и я не смею подвергать их сомнению. Но я наслышана о том, что происходило на торжестве, у всех на глазах. А теперь ещё это… Что конкретно она имела ввиду под «этим»? Аято точно не запомнил, но Миюки вроде была внизу, в зале, когда Кей вошла. Кажется, она, как хорошая слуга комиссии Ясиро, прознала и про произошедшее на свадьбе, и про всё прочее до последней выходки. Иначе, чем накопившимся недовольством от одной, другой, третьей вещи нельзя было объяснить её решительность донести свою правду. — Услышьте меня, хозяин, — она шагнула в кабинет. — Вы можете рассчитать меня после этих слов, но, пожалуйста, прекратите потворствовать бродяжке. Мы все переживали, как бы она не нанесла имению какой-то материальный ущерб, но теперь я вижу, что беспокоиться стоило о совсем другом. Значит, она такая не одна. Разумеется, для слуг и служащих комиссии появление Кейрин было одной из любимейших новостей. Он видел, как краснели служанки в коридоре, если ненароком обрывки их разговоров долетали до него, только вышедшего из комнаты. Или как дворецкий сдержанно и деликатно спрашивал, нельзя ли попросить гостью не лазать по крыше, а не то она перепортит всю черепицу. — Я всю свою жизнь потратила на служение вашему дому и была здесь, когда вы ещё даже не родились. И я не могу смотреть на то, как славное имя Камисато, имя вашей мудрой и светлой матушки, порочит какая-то уличная девчонка. Наконец, губы сомкнулись, но голос всё ещё дрожал в напряжённом воздухе. Он спросил, не отрываясь от дел: — Вы закончили, Миюки? — Да. Спасибо, что вы выслушали меня. Наконец-то подняв голову, Аято увидел, что служанка не двинулась. Собранная и рассудочная, всем своим видом выражающая только торжество долга. Он вздохнул. — Я ценю вашу заботу и знаю, что вы действуете из лучших побуждений. Из уважения ко всем вашим усилиям, вложенным в служение моей семье, я не стану наказывать вас за дерзость. К тому же, я благодарен вам за то, что сказали прямо, — ровно, ни на долю не поменявшись в лице или голосе, отозвался Аято. Миюки еле заметно кивнула, чуть склонив голову в знак уважения. Вся её фигура вдруг стала выглядеть такой маленькой, словно складывающейся под тяжестью прожитых лет и всех тех бед, что ей довелось видеть своими глазами. Все самые тёмные времена клана, ровно, как и счастливые моменты она делила с его родителями. Она была одной из тех, кто отказался покинуть имение даже тогда, когда ничего кроме стен в нём почти не осталось. Но было одно маленькое «но». — Но уясните одну вещь, Миюки, — он медленно отложил кисть, встал, выпрямляясь так, что их теперь делила столешница. — Если вы сомневаетесь в моих решениях и в людях, которых я выбираю, значит, вы сомневаетесь во мне. Я понимаю ваши опасения и тревоги, но Кейрин будет находиться здесь ровно столько, сколько я сочту нужным. Чем больше он говорил, тем сильнее в голове что-то плыло от собственных интонаций. Можно было бы попытаться проанализировать и вывести строгий расчёт, как с бумагами на его уже захламлённом столе — ведь с уважением всех ко всем работать куда проще и продуктивнее. Не хватало ещё разбирать недомолвки и обиды среди собственных слуг. Да и мысль об отсутствии в их рядах бесприкословного подчинения и сомнений как-то немного неприятно зудила в виске. Словно сама атмосфера в имении не имела прежней мелодичности, расстроившись на пару нот. Вот только с этим объяснением можно было бы уже и остановиться, а не продолжать: — И на протяжении всего этого времени, будьте добры, относиться к ней с должным вниманием. Она не обязана вам нравиться, но Кейрин многое сделала для меня и я не хочу слышать, что вы — или другие слуги, мне всё равно — расстраиваете её. Миюки выслушивала всё это смирно, не дрогнув, не пошевелившись, опустив глаза, как подобает хорошей служанке, но не согнув спину, как подобает той, что видела его ещё мальчишкой. — Поэтому если я ещё хоть раз услышу, что кто-то отзывается о ней неуважительно, то приму меры, — наконец, он подвёл итог и спросил, заставляя поднять голову: — Я ясно излагаю? Она моргнула. Долго смотрела на него, а потом лицо разгладилось и всё недовольство будто бы в миг испарилось, как если бы его и не было, а его место заняла прежняя вера. Там, где ей место всё же не нашлось, пустоты закрыло что-то ещё… Миюки будто бы впервые за много-много лет взглянула на него иначе. — Да, милорд. Я вас поняла. Ему на секунду показалось, она улыбнулась. Но это, скорее всего, была только тусклая тень. — Хорошо. И передайте это остальным, — уже уходя, бросил он. — Можете быть свободны. И только на террасе, уже покинув дом, Аято вдруг понял, что такое странное произошло. Это не Миюки изменилась и заговорила по-другому. Это был он сам.

🌸

Они встретились в Ханамидзаке. Старик точно знал, что Аято будет проходить здесь, окажется у ворот Тэнсюкаку, и заметно оживился, разглядев фигуру в белом. То, что он ждал именно Камисато сомнениям не подвергалось, ибо нельзя было найти иной причины, которая могла бы привести Хийраги Синсукэ под взор всемогущего сёгуна и его управителей-навозников. Стоя в пустынном саду несколькими мгновениями позже, Аято понимал, что в целом жест этот был довольно показательным. Старик Хийраги мог перехватить его где угодно, даже прийти в комиссию Ясиро (хоть это ударило бы по его образу неприкосновенного), но тот решил идти в Тэнсюкаку. Всё стало ясно, когда в самом конце их беседы Хийраги Синсукэ вдруг приблизился и произнёс: «Пообщайте мне держать Кудзё Камадзи подальше от всего этого. Не впутывайте мальчишку». И тем самым надежды на содействие комиссара Тэнрё развеялись. Надо было выбрать между старым комиссаром и молодым. Но Аято не был бы собой, если бы удовольствовался одним. — Какого?.. — вышедший генерал едва успел справиться с голосом, перехватить себя на неприемлемом тоне. — Чем обязан комиссару Ясиро в моём доме? Аято помолчал, вдоволь наслаждаясь минутой замешательства Онами, явно не ждавшего увидеть на своём крыльце Камисато-старшего. — Решил зайти к вам перед собранием в Тэнсюкаку. Составите мне компанию? — безмятежно улыбаясь, поинтересовался будто невзначай Аято. — Что вам нужно? Лорд Хийраги любил выгоду, любил власть. Но ещё он любил больше жизни свою единственную дочь. И ради неё он готов был поступиться чем угодно. А его дочь любила Кудзё Камадзи, которого никаким способом нельзя было подвергнуть опасности позора — ведь тогда ей бы пришлось делить его с супругом. Так фигурка юного комиссара выпадала с доски вместе с женой, но Аято, в конце концов, выиграл в сёги у тысячилетнего ёкая. — Удивительно, как с такой холодностью вы очаровали вашу подругу, генерал Онами… — он умолк на мгновение, глядя, как вытягивается у мужчины лицо, становясь землисто серым, как залегают тени под глазами, а потом продолжил ковырять больное место, не давая вставить и слова. — Юная леди Кёка, да? Нам довелось пообщаться. О том, как удалось найти её и провести с ней увлекательную беседу о привратностях интрижки с женатым генералом, вдруг отказывающимся от всех своих слов, Аято предпочёл умолчать. Это было излишне. — Милая девушка, годящаяся вам в дочери. Сад не отзывался шумом, не знал детских голосов. Лишь кое-где иногда раздавался хруст сухих прошлогодних листьев, гоняемых холодным ветром по энгаве. Онами заозирался панически, словно откуда-то несло палёным. Резко шагнул вперёд, отрезая блёклый свет своей фигурой. — Впрочем, не то чтобы я был удивлён, узнав, что она жаждет отомстить вам за то, как жестоко вы с ней обошлись, — ненавязчиво закончил Камисато. — Она не посмеет ничего рассказать, — он почти выплюнул слова ему в лицо. — Вы так думаете? — Аято приподнял бровь, но не двинулся. — Мне показалось, она настроена весьма решительно. Даже не знаю, способно ли хоть что-то унять её пыл… На мгновение застывший Онами походил на статую многорукого божества: серый истукан с пустым взглядом. — Будет ужасно досадно, когда все узнают о произошедшем. Такой позор, — Аято бросил красноречивый взгляд на дверь в дом. — А хуже всего придётся госпоже Онами, и это после того, что ей уже пришлось пережить из-за вас… Когда-то он сказал Кейрин, что такие люди верят лишь в собственное превосходство по праву оружия и крови. Оружием Онами с ним справиться не мог. А кровь его была весьма подпорчена. Сама земля предательски разъезжалась у него под ногами, заставляя хлестануть пренебрежительным, почти остервенелым: — Вы слизняк, Камисато Аято. Будете шантажировать меня благополучием моей супруги? — Именно. — Неужели вы настолько бессердечны? — Не вам читать мне мораль, генерал. Моё сердце сохранено в надёжном месте, и будь вы умнее, то поступили бы ровно так же и не оказались бы в подобной щекотливой ситуации. Комиссар только невозмутимо окинул мужчину взглядом с ног до головы, и Онами вдруг стушевался, отступил под тяжестью чужих слов. Он молчал почти с минуту, глядя себе под ноги, будто мечтал провалиться в Бездну. А когда поднял глаза, лицо у него вдруг стало… по-мальчишески потерянным. Он отозвался тише прежнего, словно искренне желал донести какую-то мудрость: — Вы рассуждаете, как юнец, если считаете, что вас такая судьба никогда не постигнет. Аято отвернулся, оглядывая сад. В углу у ограды зацвела слива умэ — внезапно совсем не в сезон, стремительно распустив белоснежные цветы и так же стремительно осыпаясь под порывами ветра. Лепестки заворачивались в воздухе по спирали, как пепел. Как снег. Генерал поймал один на лету. — Речь сейчас не обо мне, — отрезал Камисато. — Не волнуйтесь, от вас ничего не потребуется кроме небольшого содействия. Справедливая цена за спокойствие вашей супруги, как считаете? Онами молчал, и по этому молчанию можно было догадаться, что удалось его надломить. Для порядочного инадзумца позор хуже смерти, а для высокопоставленного тем более. И когда генерал Онами, уходя, сунул лепесток в нагрудный карман белого фрака комиссара, Аято принял это за подтверждение. Так, по крайней мере, не надо было думать о том, почему последние слова генерала вдруг отозвались нервным покалыванием где-то за третьим ребром.

🌸

Прошёл день, за ним ещё один. Я высчитывала смену суток не по закату и рассвету, но по возвращению и уходу лорда Аято из имения, так как всё время с раннего утра до поздней ночи проводила в кабинете, обложившись книгами из личной библиотеки семьи Камисато. В один из таких временных промежутков, когда он едва ушёл и вряд ли скоро бы вернулся, дверь открылась и на пороге появилась юная леди. Я не сразу обратила на неё внимание, но она в своём терпении, видимо, стояла там уже давно. — Простите, я вам помешала? — я подскочила, развёрнутые свитки посыпались с колен, я пыталась ловить их на лету. — Аят… то есть, ваш брат… эм, лорд Камисато разрешил мне воспользоваться книгами. Не то чтобы от них было много проку — книги именно о фуэки-рюко я не нашла в имении, а истории про древние артефакты все были одинаково расплывчатыми до крайности. «Ты забыла самое важное — через эти метафоры не продерёшься без бутылки сакэ». — Нет, нет, всё в порядке! — поторопилась успокоить меня леди Аяка. — У меня выдалось свободное время и я хотела вас поблагодарить. У нас ведь так и не было шанса нормально поговорить. Она была такая маленькая и тонкая, как калиграфическая линия или покрытый инистым блеском тросник у берега, и даже не верилось, что ей удалось так легко пережить столкновение с отравляющей энергией. «А чей милостью?.. Не одним Глазом Бога жива, знаешь ли». — Вам не нужно меня благодарить, — вопреки словам внутри, бросила я небрежно. — Брат сказал, вы рисковали жизнью. Я скорчила постное лицо. Меньше всего мне хотелось, чтобы всеми обожаемая Сирасаги Химэгими считала себя мне обязанной. Её любезности и благодарности меня только стесняли. — Ваш брат вообще очень много всего говорит. Может, не стоит прислушиваться к каждому его вздоху и во всём полагаться на его волю?.. Она моргнула и лицо у неё на мгновение сделалось, как у удивлённой мышки, обнаружившей себя в лапах совы, будто парой слов я разрушила всю её тонкую душевную организацию. Я вздохнула и вернулась к книгам. Какое-то время леди Камисато стояла, будто застыв в нерешительности, как если бы внутри у неё происходил тяжёлый мыслительный процесс обо всём сразу. Потом она шагнула в комнату и опустилась рядом, подобрав по себя ноги с такой элегантностью, будто бы мы не на полу кабинета сидели, а как минимум на татами в Тэнсюкаку. — Вы ищете что-то конкретное? Пёстрые ковры свитков расстелились вокруг, складываясь в одно месиво иероглифов и картинок. Я пожала плечами. — Хоть что-нибудь, что прольёт свет на случившееся, — бросила быстрый взгляд, краем глаза заметив, что выражение лица у юной леди самое заинтересованное. — У меня есть теория о том, что произошло. Если фуэки-рюко должна была отделять одно от другого и способна разрезать даже ткань мироздания, то выходит, что она как бы… разделила Хигучи. Вот, видите? Я протянула ей книгу с драконом на обложке и большим деревом над ним. Рогатое массивное существо, старше самих скал, запертое чужой рукой в темницу под землёй из-за своей разрушительной природы. Леди внимательно прочитала место, куда я указывала, а я подумала, это должно быть какое-то особое умение при любом случае принимать такой участливый вид. Этот удивительный момент, когда ты глядишь в светлое лицо и чувствуешь, что тебя понимают ровно настолько, насколько ты хотел бы быть понятым, верят тебе и прислушиваются. — Это история про то, как воля одного древнего существа смогла вырваться из ловушки и обрести форму в виде девочки. — Ребёнка? — Детей воплощать легче. «Как-то слишком уверенно прозвучало для того, кто только вчера вычитал это в очередной сказке». — Когда я впервые встретила Такаси Кимуру мне было лет тринадцать. Правда я понятия не имею почему именно так. — Может быть, это связано с чем-то важным в жизни Хигучи? — предположила леди Камисато, а потом подняла голову и спросила: — А вы помните что-нибудь? Кимура сказал, я — это то, что хорошего осталось от Хигучи. Невольно дотянувшись рукой до пояса, прощупала шрам под ним. Что я могла помнить? Все мои воспминания — фальшивки. Ни одно из них даже не было моим — ни онигири, ни лавка, ни самураи. — Святилище у подножья Ёго. Я очнулась там. Я всё время думала, что со мной случилось что-то настолько страшное, что я предпочла забыть этот день, но «этого дня» и не было. Всё, что было после святилища — тоже подделка, ведь Эврар не был Эвраром; а мир, каким он рисовал его мне — оказался совсем иным; Не было реальным ничего из того, что я знала до… до встречи с лордом Аято. — Хм… — юная леди задумчиво прижала тонкие пальцы к губам. — Артерии земли помнят всё, что происходило когда-то. Возможно, если добраться до них, можно будет узнать, что именно случилось. Мне такая мысль не приходила в голову, но когда леди Аяка озвучила её, я сразу же приняла это, как самый логичный вариант. Я встала, складывая книги по местам. — В любом случае, нужно вернуться в это святилище. Там всё началось. Там и должно закончиться. Была ли это интуиция, чутьё или отголосок Хигучи во мне, но я чувствовала, что если где-то и есть ответ о том, что случилось почти десять лет назад — то он там. Юная леди тоже встала и внезапно выдала чрезмерно решительно: — Я пойду с вами. Я замерла, чуть-чуть не донеся книгу до полки. Обернулась на неё. Она вдруг тут же стушевалась, видимо, понимая, что прозвучало это двусмысленно. Подняла книгу, ставя её на место и добавила мягче: — Если вы не возражаете, конечно. Осталось только развести руками. В конце концов, отказать леди Камисато с её этими кроличьими глазами Сирасаги Химэгими едва ли было возможно. Я подумала, она, должно быть, могла с лёгкой руки заставить людей делать вообще всё, что пожелает. Хотя это у них, скорее, семейное.