Сезон сакуры

Святилище было брошенным как и в прошлый раз, когда я была тут, как и много лет до этого. Но пустым вопреки всему оно не было. В нём остались воспоминания и дух, прошлое и будущее. Ветер гонял выцветшие лепестки сакуры по ступенькам, а подмёрзшие цветы грустно клонились к земле. Поодаль статуи лисиц безмолвно глядели на нас своими каменными непроницаемыми глазами. — Как думаете, госпожа Сирасаги Химэгими, что здесь раньше было? — впервые с момента, как мы покинули имение, я заговорила с юной леди. Она едва дрогнула, потом чуть заметно сконфузилась видимо от того, какое громоздкое обращение я выбрала. — Это место связано с кицунэ Сайгу, бывшей Гудзи Великого Храма. Это было очень давно. «Ещё одна лисица, помилуй Архонт. Хорошо, что все они перевелись». Стоя на ступеньку выше меня, младшая Камисато указала в сторону статуй. — Видите, вон там? Говорят, когда кицунэ Сайгу поглотила тьма, Кицунэ Неба и Кицунэ Земли обратились в камень, чтобы ждать её возвращения вечность, если придётся. Вечность, лисы-оборотни и тьма — всё незыблимое, как сама инадзумская земля. Плоть от плоти и прах от праха этих лукавых холмов и гор, обступавших нас на пороге заброшенного святилища. — А ещё есть легенда о том, как воспоминания леди Сайгу разделились после её смерти. В ней была такая сила, что часть из них смогла остаться незапятнанной и нашла воплощение в бренности. — А другая часть?.. — Была осквернена грязью. Я заметила, с каким воодушевлением вдруг заговорила юная леди, будто ждала удобного случая для рассказа. Она не хвасталась знаниями мифов и сказок, скорее они были её сущностью, чем-то неоспоримым. Помолчав, я поглядела в сторону имения, скрытого за ветвями аралий. — Вы поэтому поддержали идею прийти сюда, госпожа Сирасаги Химэгими? — Прошу вас, зовите меня просто Аяка, — отозвалась она почти сразу. «А вопрос проигнорировала… Похоже, это тоже семейное». — Как скажете, Аяка-доно, — я беззлобно усмехнулась, давая понять, что не рассматриваю её указание всерьёз, но и обращаться дурацкими вычурными названиями больше не буду. — Но тогда не зовите меня на «вы». Терпеть такого не могу. Она согласилась лёгким кивком, и мы поднялись к дверям. Если расслоение воспоминаний это лишь вопрос силы, то фуэки-рюко явно могла быть на такое способна. Кто знает, может, и Хигучи, и Кимура, и бывший лорд Камисато знали историю Сайгу, и место это появилось неспроста. Я чувствовала, как под повязкой гудит и нагревается кожа. Какая бы энергия не текла в этих стенах и наэлектризованном воздухе — печать отзывалась. Я дотянулась перевязанной рукой до ручки. Дёрнула дверь. Она не поддалась. — Кажется, заперто. В тонкой тёмной щели между створками виднелся старый засов. Юная леди обошла меня, остановилась у двери и вытащила из-за пояса веер. — Позволь мне попробовать. «Ритуальный танец на открывание дверей?» — заносчивым голоском предположила О-Кику. А в следующую секунду госпожа Камисато взмахнула веером, мелькнула голубовато-серебряная вспышка, и я услышала, как с той стороны развалился запиравший механизм. Тончайший край веера — смертоносно острый, как клинок — попал ровно в зазор между створками и рассёк перекладину засова. Всё произошло так быстро, что я успела только почувствовать холодок на щеке. — Готово, — юная леди лёгким движением сложила веер и повернулась ко мне. — Идём? «Отныне мы зовём её госпожой дверных проёмов, повелительницей замков». Я даже не поняла, пошутила О-Кику или нет. Только недоумевающе моргнула и кивнула в ответ. Дверь едва двигалась на старых, заржавевших петлях и пришлось приложить усилие. Она хрустела и скрипела, скребя по прогнившим доскам. Изнутри пахло прелостью, пылью и пустотой. Я набрала воздуха, толкнула дверь в последний раз и шагнула через порог. Ожидала увидеть тьму, призраков, Бездну, многооких монстров, ужас и боль, кровь и ожившие кошмары, но ничего не изменилось. Свет падал косыми тонкими линиями сквозь дыры в крыше. Где-то шуршали мыши или птицы. Мы огляделись. Полуразрушенный зал святилища без какой-либо утвари. Пустой и заброшенный, заросший паутиной, с горками сухих листьев по углам и плющом, что заплëл треснутые балки под потолком. Кое-где был рассыпан пепел, валялись черепки от старых курильниц, оборванные и истлевшие симэнавы свисали с потолка. — Ничего не поменялось? — полушёпотом спросила леди Камисато. Я обернулась, на миг позабыв, что она тоже здесь. В голове стучало и голос доходил до меня, будто из глубины колодца. Я почувствовала, что рука гудит, но не болезненно, не как всегда. Это было что-то иное. — Это не святилище, — получилось слишком уверенно для предположения. — Вернее… не совсем то же самое святилище. Я развернулась, снова дëрнула дверь, не вполне понимая, что делать. Вышла на крыльцо и обнаружила, что весь мир усыпан белой крупой. Лес Тиндзю, гора позади, берег вдали, аралии и тории — всё-всё было укрыто белой шапкой. Я не ощущала холода, но судя по количеству снега это была какая-то из немногих, ужасающе ледяных зим в Инадзуме. — Глядите! — юная леди вскинула руку и указала вперëд. Кто-то поднимался по дорожке через тории. Высокая фигура в лиловом кимоно. Молодой мужчина. Он шëл неспешно, и чем ближе подходил, тем больше мне казалось, что я его знаю. В какой-то момент я вскинула брови и предположила самое очевидное: — Это лорд Камисато? «Чего он припёрся?» — уже было оскалилась мононоке. И тут я услышала, как барышня рядом со мной вдруг ахнула. — Да, — а потом закончила на выдохе: — Это наш отец. И едва она договорила, как я поняла. Нынешний комиссар был до парализующего ужаса похож на своего отца: те же светлые, почти серебряные волосы, те же тонкие черты, даже в движениях сквозило что-то похожее. Он поднялся к храму, остановился у ступеней, осмотрелся, не замечая нас. Мы существовали вне этого мира, как бы на изнанке. Я заметила, как оцепенела юная леди: она, казалось, даже не дышала. Едва вскинула руку, будто хотела коснуться почти бесплотного образа, но в какой-то момент поняла, что это глупо и одернула себя. — Он нас не видит? — в голосе будто бы прозвучала надежда: головой она понимала, что это невозможно, но сердце желало иного. — Думаю, нет. Это лишь воспоминание о уже бывшем когда-то. Мужчина что-то заметил и легко улыбнулся. У меня свело желудок. А потом он поднял голову, взглянул прямо на меня и произнёс отчётливо: — Я знаю, что ты здесь. Я не в силах была пошевелиться. Он смотрел прямо на меня, будто видел все мои грехи, страхи, сомнения и желания. Едва возможно было вдохнуть под этим взглядом. А потом он добавил: — Я проследил за тобой. И в этом открылась истина происходящего, напомнив и мне, что это всего лишь иллюзия. Записанное в артериях земли воспоминание о белом дне. Прошло несколько секунд, дверь скрипнула и приоткрылась, словно от сквозняка. И следом в щели показалась тёмная голова. Девчонка. Лет тринадцати. Перештопанная одежда не в размер, растрёпанные волосы, почти закрывающие её лицо так, что нельзя было разобрать черт. Маленькие худые руки, сжатые, будто она готовилась к драке. — Как тебя зовут, дитя? Бывший комиссар смотрел на неё сквозь нас. Мы невольно покачнулись и разошлись по разные стороны от двери, безмолвно наблюдая. Девочка стояла, насупившись, ещё какое-то время, сжав зубы. Потом процедила негромко: — Хигучи. Я дёрнулась. Не смогла отвести от неё взгляда. Что-то горячее и липкое зародилось в горле, сползло к груди, а потом в желудок, как раскалённое масло. Мне захотелось протянуть руку и сжать тощее плечо девчонки. Я смотрела на себя. Я смотрела на собственного ребёнка. Или на свою мать. И ничего из этого на самом деле не было правдой. — Красивое имя, — отозвался комиссар слишком тепло для дня, где дыхание оставалось паром в воздухе. — Что ты тут делаешь, Хигучи? — Живу. Место у подножья горы Ёго. Заброшенное святилище. Лес опадающих цветов. Здесь и вправду всё началось. — Совсем одна? И давно ты здесь живëшь? — Давно. — И всё это время промышляешь воровством, — заключил мужчина даже не вопросом. — Ты знаешь, что однажды тебя поймает какой-нибудь досин? — До сих пор не поймали и никогда не поймают! Была в этом отчаянно брошенном крике и во всей фигуре безграничная смелость и ярость загнанного кролика. Комиссар молчал какое-то время, глядя как завивается спиралями редкий снег в воздухе, как ложится на его расписные рукава. Потом он поднял голову. Хрустальные капли снежинок переливались в его волосах. — Вот что, Хигучи, я не стану докладывать досинам о тебе, но взамен ты вернëшь что украла и пойдëшь со мной, ладно? — Никуда я не пойду! — взъелась она тут же, дёрнулась назад, прижимаясь лопатками к двери святилища. — Вы будете травить меня собаками! Все богачи так делают! Комиссар посмотрел на Хигучи и еле заметно дёрнул уголком губы. Сердце у меня на мгновение остановилось, а потом забилось, как бешеное, словно меня ударили в солнечное сплетение и выбили весь кислород. Ведь это была улыбка Камисато Аято: улыбка-за́говор, улыбка-покровительство и улыбка-щит. Под сенью такой улыбки тебе кажется, что ничего дурного с тобой случиться не может. — У меня и собак-то нет, — он беззвучно и мягко посмеялся, словно ручей перекатывался по гладким камушкам. — Зато есть ужин, тëплое место для сна и небольшая работа для тебя. К тому же, если комиссия Тэнрë вдруг станет искать тебя, я скажу им, что ты моя служанка и они тебя не тронут. Хигучи, что до этого вдавливалась спиной в дверь, пошатнулась. Отлипла, чуть подалась вперёд и спросила негромко, неуверенно: — П-правда? Комиссар кивнул. Но больше ничего не добавил. За милость не торгуются: бери или уходи. Я видела, как девчонка мнётся на месте, заламывая покрасневшие от холода руки. А когда она подняла голову, я заметила сквозь падающую чёлку, что глаза у неё из морозного дня — голубые и чистые. Почти такие же, что глядели на меня из любого отражения. Почти. — Ну, может только ненадолго… — наконец, нерешительно промямлила девочка, делая шаг, потом ещё один, будто всё ещё ждала удара. Мужчина вынул руку из рукава и протянул ей. Длинные тонкие пальцы, шершавые следы от тренировок на ладонях. — Идëм. Я познакомлю тебя с моей женой. Она спрыгнула с крыльца, руки не взяла, но пошла следом, зачарованно глядя на вышитые на спине комиссара камелии и журавлей. Я ещё услышала, как она спросила с искренним любопытством внизу по дорожке: — А у вас есть дети? И последним, что донеслось сквозь редкий снегопад было спокойное: — Сын. Ещё совсем малыш. Он тебе понравится. Потом они спустились и исчезли среди белизны потерянного дня. Мы обе остались стоять молча. Я долго смотрела на дорогу, потом повернулась к юной леди. Она почти успела скрыть это, но я всё равно увидела, что она вытерла глаза, всё ещё глядя вслед скрывшемуся в облаках отцу. У меня кружилась голова. Рука постоянно беспокойно ныла, но взаимодействие с энергией воспоминаний было совсем иным, не тем же, что со скверной. Это были мощные отпечатки, сгустки, отмеченные чужой волей и жизнью. В них были голоса и зудящее чувство прожитого. Я повернулась к двери. — Это место Хигучи. Она его знала. Она точно тут бывала, — я говорила это скорее себе, чем кому-то. Много лет назад Кимура нашёл меня здесь, но я никогда особо не задавалась вопросом, как он понял, где искать. Я схватилась за ручку, снова толкнула дверь, намереваясь пойти следом — выходить и заходить столько, сколько понадобится, пока не доберусь до нутра. Шагнула вперёд, внезапно почувствовав, что леди Аяка хватает меня за руку — её пальцы почти ранили морозным холодом раскалённые узоры. — Постой, Кейрин, у тебя… Я не услышала, что она хотела мне сказать. Мы обе были в комнате, но не святилища. Пустой большой зал, больше, чем само здание снаружи. Никаких панно, ваз, столиков, но татами и дорогое дерево стенных панелей выдавали бывалую роскошь. Я огляделась и поняла, что бывала тут. Хотя без мебели и украшений сиротливое место было едва узнаваемым. По лестнице кто-то спустился: здоровяк, несущий в руках ящик, забитый книжками и шёлковыми расписными тканями. Сверху лежал мяч. Я обернулась через плечо, юная леди не шевелилась, поняв гораздо раньше меня, но всё ещё держалась за моё запястье, как утопающий в бурном потоке времени. — Это мой тэмари! Отдай мой тэмари! — раздался чей-то плаксивый детский голос, и в следующее мгновение по лестнице сбежала девочка. Юката на ней было простовато, серебряные волосы собраны в хвост с одноцветным бантом. Я недоумённо раскрыла рот, снова взглянула на госпожу Камисато, а потом на девочку. Они были совсем не похожи и в тоже время у них было одно лицо. — Это не воспоминания Хигучи, — я опустила глаза на её ладонь. — Это ваши. Она резко разжала пальцы, как если бы моя кожа в самом деле её обожгла. В это же мгновение девочка-Аяка вцепилась в рукав мужчины с коробкой. Он попытался сбросить её руки, но не мог. По лестнице спустился ещё кто-то и бросил издали: — Что происходит? Второй из мужчин явно был главнее. Дорогие содэ, ткань хаори — всё выдавало. Мне почему-то показалось, будто я его уже встречала, и я чуть склонилась и прошептала: — Аяка-доно, кто это? На её прежде растерянном, слегка даже смиренном лице вдруг выступило разочарование. Так смотрят на гусениц в листьях камелий. — Друг нашей семьи, — она осеклась, поправила: — Бывший друг. Он пропал много лет назад, наверно, сбежал. Значит, я и вправду встречала его — на изнанке чужой истории, в пустом странствующем рёкане. «Человек, что был моим учителем в стрельбе из лука и носил мою маленькую сестру на руках, был готов отдать меня в услужение самурайской семье, а Аяку…». Девочка с серебряными волосами казалась такой хрупкой и изнеженной, с белоснежными руками разве что для игры в тэмари, за который она так боролась перед нами. Хигучи в этом возрасте встретила бесконечное покровительство. Аяка в этом возрасте его потеряла. Я снова подняла глаза на мужчину. Он казался монолитом, каменным столпом или идолом в пустом зале, где всё кроме пары книжек и кимоно уже было распродано. Собирался что-то сказать, но голос за нашими спинами опередил его: — Верните ей мяч. Он всë равно почти ничего не стоит. Я дёрнулась, как от удара, обернулась и уставилась на тонкое мальчишеское лицо. В нём едва ли можно было бы угадать комиссара Ясиро — те же волосы, тот же ровный профиль, но было в его юношеской угловатости, гладком лице, широко открытых глазах что-то неверное, будто лишнее. Какая-то чрезмерная мягкость, не вытравленная нежность или врождённое книжное благородство. В общем, всё то, что с образом комиссара Ясиро никак не вязалось. — Дело не в мяче, мой мальчик, — отеческим напутствием заявил друг семьи, шагая вперёд. — Это урок смирения. Ваших родителей, к сожалению, нет больше, а значит кто-то должен направлять вас на тяжёлом пути взросления. Он вытащил мяч, кивнул носильщику и тот двинулся дальше, покидая комнату. Тэмари переливался на свету, словно натёртый маслами. Мужчина поднял его в руках, подбросил пару раз перед лицом юноши и заключил удивительно рассудочно: — Материальные вещи не имеют веса без чистой души и свободного разума. Они все вернутся как только вы докажете мне, что стали достаточно зрелыми, чтобы иметь их без вреда для своего духа. Всё складно и ладно, как только может быть. Маленькая барышня глядела на брата почти жалобно, и он, видимо, чувствовал её взгляд, как сотни привязанных к ногам булыжников. Мужчина развернулся, направился к двери, вертел мяч, удерживая его на пальце. А потом раздался свист и клинок пригвоздил его рукав к двери. Мяч выпал, покатился по татами прямо в руки к девочке. — Это мяч моей сестры, — чеканя каждое слово по отдельности, бросил когда-то едва комиссар. Мужчина потянул рукоять, с усилием вытаскивая лезвие. Посмотрел на разрезанную ткань. Потом повернулся, и лицо его не выражало ровным счётом ничего. Юная барышня пошатнулась, юркнула назад, прячась за спиной брата. Протянутый, зажатый в пальцах клинок рукоятью указывал лорду Аято в солнечное сплетение. Он взял его из рук мужчины. Убрал в ножны. А потом та же ладонь, что держала клинок, вскинулась и ударила его наотмашь. Девочка взвизгнула. Юноша пошатнулся, едва не упал, опираясь на одно колено. Нежная светлая щека полыхала красным. Мужчина выпрямился и вышел, больше не сказав ни слова, оставляя двух потерянных детей в пустом доме с мячом, который юная леди прижимала к груди. — Я была такой глупой девчонкой… Голос за плечом был, казалось, невесомым и пощёчина ощущалась реальнее, чем он. Я оглянулась. Леди Аяка неотрывно смотрела вперёд, но не на себя из прошлого. Глаза у неё стали из холодного серебра, разочарованные и стыдливые. — Вы были ребёнком, — тихо произнесла я. — У тебя кровь, — сделав вид, что не услышала, кивнула она в ответ. «Привкус знакомый». Я облизнула губы. Они отдавали железом. Прижала пальцы к ноздрям и обнаружила кровавые пятна. Дело дрянь. — Может, нам уйти? — Нет. Я никуда не пойду, пока не узнаю, что стало с Хигучи. Артерии помнят её, вы же видели. Я двинулась вперёд, за ускользающими фигурами в пустоте, что просвечивали и рассыпались в серости дня. Униженный юноша скрылся в дверном проёме комнаты вдали зала, и сам дом будто дробился на фрагменты, сыпался кусками. Кое-где углы заваливала старая листва, как в святилище, где-то ещё виднелись татами. Это было реальным местом, и в то же время не существовало совсем. Каждая дверь и каждая отдельная секунда вели в разные места и часы. Казалось, плыли лица — чужаки, которых я не знала. В соседней комнате — или она была сотой по счёту? — так же пусто и одиноко, только воздух ко всему прочему дрожал от предчувствия насилия. Мы огляделись. Маленькая каморка, не имение. Масляная лампа на деревянном столе у стены едва высвечивала полукруг, в котором утопала фигура. — Я больше так не могу, — тот же голос, что вещал о материальном и духовном в давно несуществующем пустом зале. — Что ещё ты от меня хочешь? Ты уже забрал всё, что у меня было. Он стоял на коленях, как просящий подаяния. Одежда больше не выдавала ни следа происхождения или имевшихся когда-то привилегий. Только одиночество, покинутость и жалость в каждой заплатке на хаори и каждом изорванном крае хакама. Я поглядела на юную леди, она смотрела в тёмный угол. Проследила её взгляд и заметила, что маленькое пятно света едва достаёт туда и падает на гладкий, идеально вычищенный носок туфли. И чем дольше я вглядывалась в черноту, тем больше формы она обретала, проявляясь линией плеч, шеи, сложенных одна на одну ног. — Нет, не всё, — абсолютно безучастно раздалось из угла. Тень шевельнулась, склонилась чуть вперёд и из темноты показалась рука в перчатке. Я бы узнала очертания этих пальцев даже вслепую, на ощупь. Они сжимали лезвие. Ровно то же самое лезвие, что и мгновение — много лет — назад. Рукоять повернута к мужчине на коленях. Это не угроза. Это безальтернативная победа. Кто-то стоял в дверях, отрезая все попытки побега. — За то, что вы служили моему клану много лет я окажу вам честь. Ваше право на благородную смерть останется за вами. Соберитесь с мыслями, господин Наодзи. «Его имя теперь уже не имеет значение ни для истории, ни для моей семьи». Действительно ли этот друг верил в то, что поступает во благо, лишь ради заботы о детях покойного лорда Камисато? Артерии не судят, они лишь хранят былое. Мужчина распахнул хаори. Вынул клинок. Долго молился. В мертвецкой тишине я слышала только дыхание леди Аяки. Призраки прошлого не дышали совсем. Тень в углу стала отчётливой и явной, замерла на границе со светом. Придвинься он ещё ближе и я бы увидела его лицо — но я не хотела его видеть. «Испугалась?..». Будь в той темноте кошмарная правда, настоящее лицо, которое я так стремилась увидеть за сотнями масок… Я не знаю, смогла бы я вынести это зрелище теперь, когда слышала его сердцебиение под своей щекой в пустой спальне. Это ведь не мнимое миролюбие и не выдуманное сочувствие. Я видела краем глаза, что юной леди ещё страшнее, чем мне. Она не дрогнула бы перед Бездной, но окажись сейчас там, в темноте, монстр — что останется ей? Делить кровь с монстром и быть его расписной ширмой имени Сирасаги Химэгими? Мужчина прислонил лезвие к низу живота. Уже был готов — если можно быть к такому готовым. Но руки у него дрожали, и когда клинок вошёл в плоть, он дёрнулся и застонал, сжимаемый мучительной болью, не в силах даже довершить начатое. Прошло пару секунд в запахе смерти. А потом мы услышали усталый недовольный вздох. Тень из угла встала. И он больше не пытался казаться больше в своей юношеской нескладности. Он просто занимал всё пространство в комнате. Мужчина на коленях зажимал рану руками. Секунда. Сверкнула синяя вспышка. Огонёк в лампе едва дрогнул. Замерцал и потух в темноте Глаз Бога. Кровь хлынула из рассечённого горла на гнилые доски, полилась в щели, орошая землю. Тело обмякло и завалилось вперёд. — Как же жалко… даже не суметь умереть с достоинством. Багровая лужа расползалась на полу, подбираясь к виднеющимся на границе света носкам туфель. «Скажем, я устроил так, что ему самому жизнь стала не мила». Он сделал шаг назад прежде, чем подошва испачкалась бы в крови. — Приберите здесь. Пол был неустойчивый, меня тошнило, а в ушах звенело. Я поймала себя на том, что не дышала последние несколько секунд. Огонёк потух, мы остались во мраке. Я не могла даже взглянуть на юную леди Камисато, чтобы увидеть выражение её лица. Потом в темноте что-то вспыхнуло. Снова и снова. В пустом зале святилища мерцали светлячки. По ним, словно по сигнальным огням, я нашла дорогу к двери. Ни дыхания, ни голоса, ни шагов, ни присутствия кого-либо ещё нельзя было разобрать. Лес за дверью был по-прежнему укрыт снегом. Но первым делом я увидела не тории или статуи лисиц, а девушку. Длинные чёрные волосы скользили по ткани расписного кимоно каждый раз, когда она едва шевелилась. Рукава, раскиданные по ступеням, припорошило снегом, он едва поблёскивал на вишнёвой вышивке. Судя по всему было совсем не холодно. Она сидела, развязав пояс и откинув полы, но плечи её дрожали. — Зачем?.. — едва раздалось в тишине леса и я почувствовала, будто мне скручивает желудок в зверином ужасе. — Зачем ты это сделал, любовь моя? — Я хотел освободить тебя! Разве ты не понимаешь, Хигучи? Это был Эврар. Такаси. Человек в меньших летах и с горячим сердцем. Его лицо едва виднелось из-за девичьего плеча и оно было красным, как её кимоно. Напуганным. Молящим. — Давай уплывём в Фонтейн, как хотели — да хоть куда! Он всё равно тебя не примет, ты больше не должна ему служить. Он знал. Знал, что Хигучи никогда не оставит клан по доброй воле, ведь она обязана комиссару своей жизнью. На коленях у неё лежала раскрытая шкатулка. Кимура сжимал ей покрасневшие руки, не обращая никакого внимания на бледный золотой свет лезвия, на рукояти которого вились облака. Моя левая рука, кажется, перестала мне принадлежать. — Ты никогда не будешь так же дорога ему, как мне. Он использует тебя. Он приказал комиссии Тэнрё тебя арестовать! Он даже не попытался тебя защитить. Хигучи, пожалуйста… идём со мной. Она молчала, а я даже не могла увидеть её лица, не в силах сдвинуться с места. Не было ни слёз, ни проклятий. Она была спокойна, как этот зимний полдень. — Знаешь… а я ведь вступилась за тебя. Господин велел тебя разыскать, подозревал, а я умоляла его пощадить тебя. Клялась, что это недоразумение; что ты не предал бы его. Он дёрнулся от этих спокойных, рассыпчатых слов, как от удара. Я никогда в жизни не видела Кимуру таким: растерянным и уничтоженным. Он едва шевелил губами, будто сирота, цепляющийся за крохи человеческого в окружающих: — Я люблю тебя. — Нет. Ты любишь свою любовь ко мне, дорогой Кимура. Тебя тешит мысль быть героем для кого-то. Он потянулся, словно хотел обнять её. Опрокинул шкатулку, но она перехватила клинок на лету. Крышка ударилась о землю, упала в снег. Она мягко отстранила его от себя. — Иди. Если правда дорожишь мной, то скажи господину, что я навсегда останусь ему верна и никогда не покрою позором имя Камисато. Он встал, пошатываясь. Не отрывая от неё взгляд, попятился, и я поняла — всё, что он говорил о Хигучи было правдой. Единственной безусловной правдой в его существе. Тем, что давало ему сил и тем, что сводило его с ума. Он хотел обладать ей, держать её, боготворить её, молиться на неё, задушить её, запереть её и беречь её. В нём не осталось ни одного живого места без отпечатка её дыхания. — Я желала бы всем сердцем, чтобы мы ещё свиделись, но сейчас уходи. И он побрёл прочь. К ториям, вниз по дороге, оставляя цепочку следов, потому что она попросила. Потому что преданность в ней была больше всего остального. Потому что подвести того, кто тебе доверяет — это позор хуже смерти. В каком-то смысле я уже знала, что произойдёт. Время стирает берега, дворцы и человеческие жизни, и в день, когда осыпется последний лист сакуры и свет будет, словно лучи процедили сквозь шёлк, твоё обнажённое белое тело — символ печали бытия — падёт к корням, а воспоминания иссякнут, как иссякает ручей. И когда они исчезнут, вместе с ними растворишься и ты. Но как круги на воде напоминают об упавшей и исчезнувшей вниз по течению камелии, так и тень от тебя останется напоминанием сущему в бренном. Кровь смывает лишь кровь. Золотистый клинок в облаках. Благородные леди вскрывают гладкие белые шеи, но Хигучи не была благородной леди. Снег окрасился почти сразу. Яркие алые пятна. Лезвие блеснуло, а потом резкая, разрывающая боль пронзила низ моего живота. Я не успела дотянуться до неё, хотя пыталась, будто бы прошлое можно изменить. Упала на колени. Плоть разваливалась на куски под моими пальцами. Хигучи не дрогнула, только всхлипнула тихо. Когда Кимура понял, было уже поздно. Он обернулся в последний момент. Сначала смущённый, рассеянный, а потом в один миг всё в нём разрушилось до основания, чтобы больше никогда уже не стать прежним. В каком-то смысле он умер в этом святилище в тот день. Кажется, он держал её на коленях. Клинок, погружённый в тело, окрасился красным. Его залитое слезами лицо так чётко выделялось на фоне снега, будто на старой гравюре. Он умолял её вернуться, просил прощения, обещал, что он всё исправит. Но он не успел. Рукоять с облаками рассеялась под его пальцами, когда он попытался вытащить клинок, и золотая пыль закружилась в воздухе. И бледное тело истончалось до состояния рисовой бумаги. И чёрные волосы разметал ветер. И не было ни слов, ни молитв Архонтам, ни холода, ни злобы. Багровые пятна, словно кленовые листья. Вишня зацвела посреди зимы, розовые лепестки сакуры падали с горы и покрывали кровь и вышивку, и пустые руки. У меня темнело в глазах и мир расплывался, как разведённые в воде чернила. Это была Хигучи. Ни комиссар, ни Кимура. Это был её выбор, потому боль от пронзающего кинжал тела не стоила ничего в сравнении с болью замкнутого круга предательства доверия, безмолвной недвижимой веры в другого. Святилище и лес разбились на сотню золотых, белых и алых брызг. О-Кику шипела. В голове стучало. Рука будто вибрировала и болела, как освежёванная. Носом пошла кровь. И я не помнила ничего, кроме чьих-то пальцев, хватающих меня за плечо и красного кимоно на залитом кровью снегу.