Сезон сакуры

Сидя на ступеньках, я подняла голову и смотрела, как высоко-высоко над полуночными кронами леса Тиндзю мелькали ласточки, что свили гнёзда в горе Ёго. Всё ещё было подёрнуто мутной дымкой. Дверь в зал приоткрыта, я чувствовала спиной, как тянет оттуда затхлым воздухом, но святилище оставалось лишь заброшенной коробкой посреди деревьев. Все чудеса и чудовища впитались в землю, по которой ветер гонял розовые лепестки. Я закрыла глаза. Вслушивалась в шум ветра в кронах, всё ещё ощущая легкую тошноту и гул в голове. Аяка-доно сидела молча, на ступеньку выше, сложив тонкие запястья на коленях. Я дотянулась и рукой наощупь коснулась шрама. Толстая линия для «до» и «после». Не позорное клеймо, но напоминание о чужой смелости. О силе больше смерти. — Как ты себя чувствуешь? Я прислонилась виском к перилам лестницы, прижимая белоснежный некогда платок леди Аяки к носу. — Жить буду, — просто отозвалась я. Все эти печати, предназначения, судьба, артерии, тяжёлые воспоминания и верность — всё это было таким большим и несуразным и давило так сильно и страшно, что мне хотелось только вернуться к чему-то простому и человечному. Прошлое, что в самом деле больше будущего. Цветы и смерть. Вышивка и слёзы. Свет в глубине нутра, кое-что значимое и трепетное, важное и навсегда утерянное. Мне вдруг стало так жалко эту потерянную, одинокую землю посреди океана, где колышется под грозовыми ветрами лиловая трава. И кровь льётся снова и снова, чтобы в середине зимы взошла колючая трава наку там, где дети рождаются в шторм и тени от древних ёкаев стерегут полночь. И во всём этом — громадном и влиятельном — я вдруг очень тонко ощутила прелесть жизни. Простой, тихой жизни: стоящего где-то за кронами на краю скалы дома, где пахнет раменом и сладкими моти. Где журчит вода в содзу в саду и звенят на ветру фурины. Где на фоне золотого облака пыльцы утреннего света человек с пурпурными глазами улыбается тебе так, будто только ты для него имеешь значение. Лишь это направляло руку Хигучи, и я теперь я видела это, словно в ясном майском полдне вышла на побережье и взглянула в её льдистые глаза. Её жест не был унижением, страхом, отчаянием, местью. Не был даже болью предательства. Он был из любви, а то, что сделано из любви — никогда не перестанет и не исчезнет. Всё это время я считала себя ошмётком чужой жизни, грязным следом крови в темноте. Но моё рождение не милость богов, а свет чужой, сокровенной привязанности к этому простому, любимому веку и людям в нём. — А что ты… ну… что ты видела там? В день, когда Хигучи… — несмело начала Аяка-доно, но слова были неповротливыми. — Убила себя? — я избавила её от мучений. — По крайней мере, это не было предательством. Вот почему О-Кику не исчезла. Она родилась не от переизбытка боли, но от недостатка любви. Зияющая дыра от чего-то дорогого должна была заполниться и так уж вышло, что заполнилась она горечью и ядом. И О-Кику питалась этим столько лет, каждый раз подначивая мой страх одиночества — ведь он был её опорой. Её суть жадного до внимания брошенного ребёнка заключала в себе жестокую иронию существания. Господин Кагами сказал, освободить её можно лишь избавив от чувства, что составляет её существо, показав, что его больше нет, но мне нечем было ей помочь, нечем было её накормить. Мы все — и я, и госпожа Камисато, и даже О-Кику — какое-то время сидели молча, каждый в своей пустоте, в которой так много было невысказанного. Бирюзовые сияющие головки цветов клонились к земле и переливались в сумеречных тенях леса. — Ты же понимаешь, что это не оправдывает Такаси Кимуру? Он украл печать, соврал комиссару Ясиро, подставил служанку, а потом сбежал, будто ничего не произошло. Такая светлая в своей праведности леди Камисато наверное подумала, я стану заботиться о Такаси Кимуре, но весь его образ уже настолько почернел от копоти и гари погребальных костров, что мне его не обелить никакими средствами. Я взглянула на него иначе — это факт. Никто не должен всю жизнь нести бремя ошибок прошлого, но Кимура делал ошибки и в настоящем, и вероятно, наделает ещё в будущем если его не остановить. Я поняла, что ужасно зла на него, но внезапно вовсе не из-за его предательства Хигучи. Его вина была в бесконечной самовлюблённости, от которой он так и не смог отказаться. Она стоила ему жизни любимой: надо же, он правда верил, что она поставит его выше комиссии Ясиро и комиссара; она сбежит с ним, если не оставить ей выбора. Вот только выбор есть всегда. И Такаси Кимура продолжал выбирать себя. Судьба, боги, доля, ёкаи — да кто угодно — позволили ему поправить всё. Я была его вторым шансом, а он ушёл, даже не обернувшись. — Я просто хочу посмотреть ему в глаза. — Он понесёт наказание за всё то, что со всеми нами сотворил, — вдруг как-то резко отозвалась Аяка-доно, и мне показалось, по ногам потянуло морозным холодом, как в разгар зимы, и лёд встал на ручье. На мгновение она прозвучала, как леди клана. Я передёрнула плечами, криво усмехнулась, впрочем, совсем безрадостно. — Тогда и моя голова ляжет рядом с его. Почему-то мне подумалось, что это было чем-то, что могла бы сказать О-Кику и эта мысль мне совсем не понравилась. — Брат этого не допустит, — тут же бросила юная леди. Я повернулась. Мы обе сконфуженно переглянулись. Она поняла, что для разговора о несправедливости прозвучало это как-то слишком пылко, придав фразе оттенок двусмысленности. — Ну, да, — хмыкнула я в трещину разговора о самых грязных руках. — Ведь тогда ему придётся быть третьим. Мы обе слишком хорошо понимали, что сеть взаимосвязей нельзя разрубить. Её можно только расплести и делать это нужно аккуратно. Кимура преступник, изменник, предатель, к тому же связанный с кем-то из Трикомиссии — этот узел нужно оставить. При том я привязана к Кимуре, но в то же время комиссар Ясиро не сможет прикинуться, что не знает моего имени. Один начнёт падать и потянет за собой в Бездну всех прочих. Аяка долго молчала, сжав губы. Опустила глаза, вдруг снова превратившись в девочку ещё младше меня. Уставилась чистыми глазами на свои скрещенные пальцы. — В том видении… — Воспоминании, — поправила я, но она сделала вид, что не услышала. — Мне известно, что он делает вещи, которые многие сочтут предосудительными, — дрогнула, никак не могла собраться с мыслями, но сказать это было для неё жизненно важно. — Он не рассказывает мне всего, но я знаю, на что ему приходилось идти год за годом, чтобы удержать хотя бы иллюзию контроля. Тени падали на её в раз заострившееся лицо, меняли его до неузнаваемости, делали его то каким-то блёклым, взрослым и уставшим, то совсем юным, потерянным — точно у той девочки, хныкающей из-за тэмари. Она не поднимала на меня взгляд, но я и без того видела, как чётко выточено каждое слово из тех, что она произносит. Сколько ушло на обдумывание этих слов. Сколько она носила их под сердцем, хоронила и снова выкапывала. Училась отворачиваться, улыбаться и мило чирикать. Кланяться и затягивать туже пояс, прятать красные от слёз глаза за веером и натёртые на ладонях мозоли за шёлковыми перчатками. — Ни один человек не должен получать такую власть в столь юном возрасте. Ему пришлось слишком многим пожертвовать. После кончины наших родителей Аято отказался от своего детства, от своей свободы — от всего, лишь бы только защитить нас всех. Я вспомнила на миг её фигуру в солнечной комнате имения, голос произносящий: «Вы злитесь на нас за то, что жизнь распорядилась нашими судьбами по-разному?» с наивным недоумением. Я ведь вправду в какой-то момент решила, что она дурочка. Хорошенькая лупоглазая кукла. Едва ли в самоуверенности я была лучше Такаси. — Он и по сей день приносит жертвы каждый день, чтобы у клана Камисато всё было в порядке. Чтобы он ни делал — он делает это только ради тех, кем дорожит. Отец был таким же и это стоило ему жизни. И больше всего я боюсь, что подобное произойдёт и с Аято. Где-то в конце, со звуком треснувшего свежего льда, у неё надломился голос. Она замолчала, подняла голову, но смотрела мимо меня в сторону дома. Я встала. Когда-то Хигучи стояла на этом месте, смотрела в лицо бывшего комиссара Ясиро и уже тогда, не осознавая того, на самом деле приняла решение вверить ему всю свою жизнь. — Я знаю, что, в конце концов, это тяготит его. Не сомневайся, мой брат — хороший человек, — наконец, леди Аяка тоже встала. Разгладила складки на юбке и впервые за долгое время взглянула мне в лицо. — Поэтому прошу тебя, если в тебе есть хоть капля добрых чувств, не давай ему в этом сомневаться. Ласточки в небе проносились со свистом и откуда-то пахло цветами и зимним днём на закате. Когда-то печать исчезла на этом самом месте. Когда-то я открыла глаза на этом самом месте. Когда-то мне почти явилась правда. — Как думаете, Аяка-доно, — негромко протянула я. — Может, это судьба?

🌸

Опустившийся вечер оказался на удивление тёплым, словно кто-то набросил чёрное суконное одеяло на Наруками. Тома вернулся первым, но доклад не потребовался. Слухи о чрезвычайно внезапной заминке при разгрузке десяти кораблей из Порт-Ормоса уже успели дойти до Аято. Кто-то из комиссии Кандзё упомянул это с таким негодованием, что осталось лишь вскинуть брови в притворном сожалении. Надо же, в самом деле задержали разгрузку? Что говорите, товар был скоропортящийся? Мм, как жаль. Должно быть, убыток будет значительный, но уверен, для судна под знаменем золотых змей это не будет большой проблемой. Давайте молиться Архонтам, чтобы всё разрешилось благополучно. Впрочем, змеиный яд не заставил себя долго ждать. Акахита Акира опирался на перила мостика во дворе Тэнсюкаку, когда бросил мимо проходящему Аято: «Знаете, я вообще-то даже не злюсь по поводу этой вашей маленькой шалости с кораблями. В конце концов, что мне до пары тысяч золотых монет если вы просто лишний раз подтвердили мою мысль — эта девчонка вам дорога. И дело ведь даже не в печати, нет». Он говорил это, улыбаясь почти девичьей, умилительной улыбкой, но глаза у него оставались неподвижными и мёртвыми. — Тома, мне нужен твой совет. Если бы ты организовывал встречу, как бы ты всë устроил? Управляющий готовил террасу к ужину, а Аято смотрел на его ловкие движения и видел только черноту, медленно стекающуюся от краёв к центру. Сестра вернулась чуть раньше него самого, и когда Аято ступил через порог имения, она уже ждала внизу с новостями. — Встречу? — Тома оглянулся через плечо, раскладывая приборы. — Мне кажется, вы знаете об этом больше меня, милорд. — Нет, это не официальная встреча. И не то чтобы дружеская, — он замялся, обтекая слова, как ручей обтекает камни. — Скажем, это некий особый вид времяпрепровождения. Словно в этом был какой-то смысл. Для своего видимого непробивного простодушия Тома в самом деле был чрезвычайно проницателен. Только такой человек и мог устроить историю с кораблями на Рито чисто. — Что ж, думаю, это зависит от того, кто на неë придёт, — даже виду не подал. — Конечно, конечно, — небрежно отмахнулся Аято, будто это была самая меньшая по значимости вещь. — Но мне просто интересно твоë мнение. Что бы ты сделал, чтобы всë прошло гладко? В теории, разумеется. Оперевшись на перила террасы спиной, глядя, как блестит начищенная посуда и завивается струйкой пар от носика кусю, Аято придавался этой праздной беседе вовсе не от скуки, но от желания узнать что-то новое, что прежде всегда оставалось будто скрытым от его глаз за полупрозрачной ширмой. Там протекала обычная жизнь — и забавно, как будучи главным предметом тревог для главы Ясиро, сама по себе жизнь обыденная никогда не попадала в поле его зрения. — В теории я бы позаботился об угощениях и беседе первую очередь. А еще устроил бы так, чтобы у всех остались какие-нибудь приятные воспоминания, например, от увлекательного занятия или от посещения места. — Вроде «Призрачной беседки»? А ещё он спрашивал, потому что кроме всего прочего Акахита Акира сказал: «Но вам придётся сделать выбор. Попытаетесь ли вы что-то сделать или отступитесь. Мне до ужаса интересно, что вы выберете. Только не думайте, что вам удастся совладать сразу со всем. Даже всеведущему комиссару Аято такое не под силу». — Оно не обязательно должно быть вычурным. Подойдëт любое место, где можно будет хорошо провести время и где всем будет весело. По большому счету, не так важно где и что, если обоим участникам комфортно и искренне интересно находиться в обществе друг друга. Ну и открытость не помешает, конечно. Обоим. Маленькое слово. Как булавка. Почему-то Аято вдруг подумал, что возможно, он совсем не так хорош во лжи, как считал. Подумал и улыбнулся. А потом дверь открылась и на террасе раздалось неловкое: — Не вовремя?.. Кейрин застыла, окинув их обоих таким взглядом, будто стоять друг напротив друга это что-то двусмысленное. Сконфуженно помялась, поглядела на Тому, понимая, что от него добиться ответов куда проще, чем от комиссара. Он улыбнулся. — Мы с господином как раз обсуждали св… — Выгул собак, — мгновенно оборвал Аято. — Мы уже закончили. Светлые глаза скользнули с лица управляющего и Аято почувствовал, что в самом деле она понимает куда больше, чем говорит. В тихом теплом вечере ему внезапно всё больше и больше открывалось, как много он не замечал — не хотел замечать или не видел нужды — прежде. Кейрин моргнула, потом протянула в склизкой неловкой тишине: — Эм… Ну ладно… Я вообще-то зашла спросить, ничего если я отлучусь в город? — она кивнула на ворота, где меняли караул. — Говорят, какая-то девчонка из Ли Юэ даёт концерт на Рито. — Не лучшая идея находиться в городе в одиночку, когда ваша свобода гарантирована лишь защитой комиссии Ясиро, — чуть строже, чем в самом деле собирался, отозвался Аято. — Милорд, а помните, вы тоже хотели взглянуть? — внезапно вмешался Тома. — Как раз недавно мне об этом говорили. — Правда? — Кейрин то ли удивилась, то ли обрадовалась. Он перевёл на управляющего внимательный взгляд, крайне красноречиво говорящий, что клевета на комиссара Ясиро будет стоить ему ещё трёх крайне экзотических десертов из слизи слайма и молока с крабовой икрой. Но тот только абсолютно безобидно продолжал, словно не заметил: — Вы сказали, это может помочь вам с… кхм… — Тома кашлянул, прочистил горло словно от холодного воздуха. — Решением проблемы… выгула собак. — Вообще-то у меня были запланированы дела на это время, ещё осталась незаконченная работа и… — Тогда я передам господам Фусо и Китаки, что вы сегодня готовы оказать им аудиенцию? Они давно просят их принять. Аято вздохнул, и бросил быстро: — Впрочем, небольшая прогулка перед сном вряд ли повредит. О том, что на протяжении уже полугода комиссар Ясиро находит чрезвычайно важные дела, чтобы только не встречаться с вышеупомянутыми господами — знал только Тома, и приём был хоть и грязный, но действенный. — Я о том же! Вы и так совсем не отдыхаете, так что это будет полезно, — взгляд скользнул на спину уже спустившейся с террасы Кейрин, и управляющий добавил чуть тише: — Ну, в теории. Аято сверкнул глазами, давая понять, что проигранная битва ещё не проигранная война. Но Тома только улыбался — совсем не торжествующе, просто добродушно, и уже уходя, Аято вдруг заметил, что ещё с момента начатого разговора со стола были убраны две пары палочек и две тарелки.