Сезон сакуры

День мёртвой луны — это новолуние, это знают даже дети. Едва ожившая Каннадзука погрузилась в тягостное ожидание. Под чёрным плащом не было видно, как пробивается сквозь слои повязки сияние — отсвет искрящейся в воздухе энергии. Дождь лил всю дорогу, и в гроте горна Микагэ слышался шум бегущей по камням воды и разбивающихся о землю капель. Я сняла плащ, с которого градом катилась вода. Накинула его на холодную позабытую наковальню и села. Далёкие раскаты грома сглатывали любые другие шумы, но О-Кику всё равно расслышала. А я почувствовала перемену, волнение в силе, что грела мне руку и ногу. «Кровью несёт», — безучастно сообщил голос в голове. Я подняла голову, отрываясь от перетирания в пальцах блестящего от осколков костного мозга песка. Вода его как будто бы и не касалась, но в полумраке грота, среди позабытых кузнечных инструментов и остатков людских стремлений и умений он и сам казался прошлым. Пережитком. У тех, кто цепляется за прошлое нет будущего. Он из прошлого состоял. «Какая ирония. Я думала, это твоя работа». — Сколько у нас времени? Минут пятнадцать? Десять? — спросил Эврар, загораживая собой выход из грота. Взглянул вверх, словно надеялся увидеть там лица самураев Трикомиссии. — У тебя кровь идёт, — беспристрастно заметила я. Редкие рубиновые капли скатывались с одежды и разбивались о тёмную землю, которая и так была пропитана кровью больше, чем следовало бы. Трава наку в окрестностях крепла и становилась всё выше и ещё более колючей. — Это ничего. Твои новые друзья из комиссии меня зашьют. Им ведь нужно, чтобы я понёс «справедливое наказание» и не к лицу появляться перед сёгуном в таком виде. Все знали, что это будет лишь финальной нотой. Повсюду в Инадзуме то и дело звучало одно и то же имя. Листовки с его лицом висели от храма Наруками до Тэнсюкаку. Нахождение в бегах не способствует выздоровлению, хотя где-то в глубине души, очень глубоко, я надеялась он смог с этим справиться. — Почему твои новые друзья из фатуи тебя не зашили? — Правда хочешь знать? Он помолчал. Даже без улыбки, без привычной усмешки и вопрос вовсе не риторический. Я кивнула. Он отозвался коротко: — Из-за тебя. Что-то дёрнулось. Очень глубокое и задушенное, погребённое под разрушенной башней, под пощёчинами и пустотой одинокой комнаты. Вода хорошо заполняет пустоты. Едва проглотив внезапно взявшийся из ниоткуда ком в горле, я спросила: — С чего бы вдруг? — Ты им теперь интересней, чем я. Он провёл широкой загорелой ладонью в багровых пятнах по уступу горнила. Стряхнул блестящий песок. Пошёл вдоль сворок горнила, словно осматривая, примеряясь, как заправский кузнец. Вот только Эврар никогда в жизни кузнечного молота в руках не держал. — Видишь ли, мы никогда не сотрудничали. Не сошлись характерами. Но враг твоего врага — твой друг. Они рассказали мне много всего интересного: о Сэндзю Кунами, о создании «печатей», об их истинной функции, о трёх главных из них и о том дне. С разведкой в Снежной всё хорошо, но и свои огрехи бывают. Когда-то давно они должны были похитить кузнеца из Сэндзю со всеми его знаниями, но завязалась заварушка и он умудрился помереть. Представляешь, какая невузуха? — Причём тут истории десятилетней давности и я? — А разве ты — не история десятилетней давности, Кей? Вернулся. Сел на край горнила — огромная пустая и холодная пасть, некогда пылавшая огнём, теперь, казалось, была готова вот-вот поглотить его, а следом и меня и всех, кто ждал в окрестностях подходящего момента. Я знала, что Эврару важно моё пристутствие — для него мой приход маленькая заочная победа, хотя, конечно, он знает, чем всё закончится сегодня. Но что-то подсказывало мне, что ему это не важно, он расчитывает привести в исполнение свой план, а значит, мне лишь нужно узнать, в чём он. Довести до точки невозврата, но не прыгнуть за неё. — Зачем фатуи печати? Это из-за той дряни, что ты оставил в доме Кудзё? Эврар кивнул. Разумеется, я не питала иллюзий по поводу собственной значимости. Всех вокруг интересовало что-то во мне — печать, энергия, мононоке, Хигучи. Что угодно, но не я сама. — Полагаю, он теперь спит и видит, как бы спустить с меня шкуру из-за оплошности с драгоценной Сирасаги Химэгими? — Её зовут Аяка. Он только безразлично пожал плечами: Камисато Аяка, самураи, деревенские жители — кто бы ни пострадал от деятельности с игрушками фатуи, наполнеными порчей — все они были для него просто словами. Когда-то он в абсолют возвёл верность тем восьми людям, которые работали вместе под его началом и мне казалось это трогательной сплочённостью семьи, вынужденной выстоять против целого мира, ненавидящего таких, как они. Но я видела этот мир: оладьи на террасе, фейрверки, бинты, неудобные кимоно, дурацкие розыгрыши и блеск в глазах. Кинематограф и красивые заколки. Сливу и кипарисы. И это дало мне понять, так просто в своей прозаичности, что Эврару не было дело до уз. «Представь, в каком положении оказались бы эти отмороженные, будь у них фуэки-рюко, что способна «разделить хоть само мироздание»…» — невзначай бросила О-Кику. — «Сами устроили Бездну на земле, сами же с ней разобрались. Конечно, не за бесплатно. Какие самостоятельные ребята». Большая картина запутанных взаимосвязей становилась хоть немного более понятной. Как-то в саду Аято сказал, что в случае чрезвычайного положения самые «экстренные» законы могут приниматься большинством голосов, то есть в обход мнения Ясиро. И говоря об отравлении и повсеместных анамалиях — чем не повод объявить «чрезвычайное положение»? Это бы объяснило заинтересованность людей как из Кандзё, так и из Тэнрё. Но кроме всего прочего, игры политические меня волновали меньше всего. Я встала, он не шевельнулся, дыша прерывисто. Алые капли продолжали изредка разбиваться о землю. Где-то совсем рядом раздался раскат грома. Я сжалась, О-Кику издала грудное мерзкое рычание и заёрзала. Надо было решать всё это быстрее. — Скажи мне, Эврар, кем я для тебя была? Шансом на искупление? Он посмотрел под ноги, потом поднял глаза и даже со своим рассечённым ухом выглядел как-то жалко и потерянно. Я уже видела такое лицо: ровно перед тем, как он приказал завалить башню. Он вытравил в себе что-то в тот момент. Я не верила, что он ничего не почувствовал. Не хотела верить. — Сначала я подумал, что ты так на неё похожа. На том самом месте, те же волосы, те же глаза. Смешно, наверное… «Кей». Иногда ты глядела в точности, как она. Пела так же, у тебя в голосе было что-то её, — тень вдруг сползла с его лица и обнажила такую робкую, странную улыбку то ли влюблённого мальчика, то ли психопата. — Но кроме всего прочего ты — не она. — Хоть в чём-то ты был сразу и до конца откровенен, — я вздохнула, чувствуя, как подкатывает к горлу приступ тошноты. — Ты никогда меня не любил. Ты любил свою любовь ко мне. Он тут же вскинулся. Вскочил на ноги, хоть это и принесло ему ощутимую боль. Уставился на меня, словно я на его глазах ещё раз ударила его ножом или плюнула на что-то святое и почитаемое превыше сёгуна. Эврар знал эти слова. Он с ними просыпался и засыпал. Потому что это были последние слова Хигучи. — Чёрта с два ты знаешь! — Я была там в тот день. Я всё видела. Он побледнел. Отступил, понимая, что я не вру. Теперь даже самые запредельные и фантастические вещи больше не были за гранью. Куда более сложными для понимания стали вещи простые, обыденные и человеческие. — И всё равно явилась сегодня. — Я пришла за ответами. Ты сам сказал, что всё мне расскажешь. — Нет. Ты пришла потянуть время, потому что он тебе так сказал. — Не впутывай сюда лорда Аято! — огрызнулась я резче, чем планировала. — Не его вина в том, что ты оказался слишком глуп или слишком самонадеян. И не его вина в том, что твоя жажда мести сделала из тебя слепца, связавшегося с фатуи и ещё Архонт знает с кем ради того, что уже нельзя было изменить. — Да, — протянул пространно Эврар, отворачиваясь и чуть похрамывая, двигаясь к входу в грот. — Так они говорят. Фуэки-рюко есть вещи неизменные в быстроте текущего мира… У меня отчего-то волоски на коже встали дыбом, а живот свело, будто я съела электро слайма живьём. Может, вина Татаригами, но это вряд ли. — Бред для зажравшихся ублюдков из Трикомиссий. Хочешь знать с кем и зачем я связался? — Не говори, что ради всеобщего блага. — Конечно, нет. Рука скользнула вглубь складок одежды. «Неужто печать?». Но вместо фуэки-рюко у него в руках оказалось что-то маленькое. Брусочек с узором. Дзицуин с камелией. — Она больше не действительна. — Для подписи бумажек — да. Но не для того, чтобы открыть то, что было запечатано с десяток лет назад. Знал ли об этом лорд Аято? Может поэтому и не ответил мне тогда, в городе — просто ответа у него самого не было? В другой руке у Эврара было ещё две дзицуин — с птичкой и с тремя лепестками. Должно быть, украденные из домов Кудзё и Хийраги. — Знаешь, кто мне об этом сказал? Старик по имени Маццура, ты его видела. Он так боялся, что свадьба его малохольной леди пошатнёт комиссию, что всеми силами пытался «упрочить» её положение. И решил — надо же! — что остаться единственной главой в Трикомиссии, не потерявшей свою печать это, Бездна их всех раздери, потрясающая идея! Так что мы просто оказали друг другу услугу: он сказал, как добраться до печати Кудзё, а я поделился с ним информацией, которую скрыл прошлый глава Ясиро. Вот откуда Акахита знал о печати. Вот почему вызвал меня, вот зачем был тот спектакль в банной комиссии — Эврар рассказал Маццуре, а тот доложил лорду. Так дороги, которыми закулисно путешествовала такая щекотливая информация, становились чуть более явными. «Была бы у меня мора, я б всю поставила на то, что слизняк Онами знал тоже. Этот гаденыш из Кандзё ему и напел, они же явно в сговоре», — закончила мысль О-Кику. Так и разговор с комиссаром Аято у дома Кудзё проступал тенью знания: мне известны твои секреты. — Только старикан думал, я деревенский дурачок. Избавлю его от лишней работы, чтобы руки не марать, и исчезну с горизонта, — продолжал тем временем Эврар. — Они хотели обвинить Кудзё и Камисато в сговоре, мол, оба всё перегадили и решили замести следы. — Как ты проник в дом Кудзё незамеченным? — Хм… дай-ка подумать… Деньги, Кей, деньги. «И кто же мог быть достаточно богат, чтобы подкупить вообще всю комиссию Тэнрё если придётся?..». Эврар посмотрел наверх, куда-то то ли в сторону горна, то ли просто вдаль к скалам. В приглушённом шуме бури потрескивали заряды. В гроте едва едва становилось чуть светлее от проблеска далёких молний. Наверняка, когда всё это кончится, заслуги припишут сёгуну, а Яэ Мико выпустит очередную книжку о том, как Её Превосходительство разобралась со всем в мгновение ока. — И что дальше? — Ты же пришла за ответами, остался последний, — он обернулся через плечо, хоть это и стоило ему усилий. — Идём со мной. Вода за его спиной оставалась непотревоженной. Всё такая же пустота и забытость грота, только трава колыхалась на грозовом ветру. Почему они не приходят? Почему не арестуют его прямо сейчас? «Печати. Мы не видели печати», — подсказала О-Кику и меня осенило. Он не принёс их с собой. Они где-то здесь. Урок четвёртый: просто дай людям говорить и они выдадут сами себя. Эврар вышел из грота, спустился вниз по деревянной лестнице к воде. Я помялась и пошла за ним. Нужно было заставить его выдать фуэки-рюко, но кроме прочего, я хотела знать правду больше всего на свете. И последний вопрос, который остался: зачем всё это? От поиска печатей, связей с фатуи, лордами и краж дзицуин до того дня в святилище у подножья Ёго. Зачем были все эти годы? Мы пересекли воду, выбрались на островок, над которым висел огромный камень. Я подняла голову и под каплями дождя увидела парящий в вышине горн Микагэ, словно неподвижный зрачок мёртвого глаза Оробаси. Подвесная платформа для грузов потянула нас наверх, раскачиваясь, словно тряпичная, на влетавшем то и дело ветру. Шум дождя и гроза становились всё громче по мере подъёма, пока не стали совсем отчётливыми. Я знала, что до самураев комиссий оттуда рукой подать. Они пряталаись за скалами, выступами и зданиями с осыпавшейся черепицей. Эврар сошёл с подъёмника и стал подниматься наверх. Я молча шла следом. Дойдя до самого верха, иногда останавливаясь отдышаться, Эврар махнул рукой, чтобы я остановилась. Я смотрела на его удаляющуюся среди домов спину и думала, что он едва ли многим старше комиссара, но почему-то в этот момент выглядел безнадёжным стариком. В грозовом мраке с трудом можно было что-то разглядеть. Дождь бил по плащу и этот шорох хоть немного скрадывал шум грома, но я всё равно каждый раз зажимала уши. А потом горн вдруг заискрился и стал медленно спускаться вниз, движимый какой-то невидимой силой. Я впервые видела его так близко. Эврар вернулся, всё ещё держа три дзицуин в руке. Дотянувшись, он нашёл отверстия почти на ощупь. Полумрак рассеивался лишь пурпурным сиянием огромной машины и золотыми отблесками из-под моего рукава. Рука грелась, но как-то тепло и безобидно. Стоило повернуть последнюю дзицуин, как часть горна приоткрылась словно шкатулка с драгоценностями, и в открытом отверстии я увидела свет. Фуэки-рюко. «Додумался же спрятать штуки прямо в самом горне», — я даже не поняла, была О-Кику восхищена или же раздражена. — Ты спрашивала любил ли я тебя. Да, но не как люди любят своих детей, потому что ты не моя дочь, Кей, — и с этими словами он потянулся, вытащил два клинка из нутра горна и протянул мне. — Ты моя рукотворная надежда. — Это не правда. — Правда. Ты — воплощение моего самого сокровенного желания. Знаешь какого? — Извращённой справедливости, — бросила я зло первое, что пришло в голову. — Это то, что выше справедливости — прощение, — и всучив мне печати, он потянулся, провернул что-то ещё раз, и маленькая шкатулка вдруг стала мало-помалу целой дверью в человеческий рост, что вела в тёмное, и казалось, бесконечное нутро горна. — Я сам создал тебя и в моих силах тебя спасти. Даровать тебе жизнь, какой не было у Хигучи. Вопреки всему и сквозь годы скитаний, ненависти и жажды мести, его главным стремлением вовсе не было уничтожить комиссию Ясиро. Это было сопуствующим ущербом. В конце концов, Такаси Кимура хотел только быть прощённым. Не мной, не Хигучи, не сёгуном или комиссиями. Он хотел простить сам себя. Чтобы во всём совершённом всё же была какая-то суть. Не насилие безосновательное или во имя великой любви, эгоизма, социального равенства, но одна подаренная жизнь. Это не вернёт Хигучи и я думаю, он в итоге всё же это понял. Ничего её не вернёт. Потому что смерть — есть суть фуэки-рюко. Быстротечность мира вокруг. Но это даст ему возможность в конце концов вздохнуть свободно, зная, что это хотя бы было не напрасно. — Мы за этим были здесь в тот раз, когда я набросилась на самураев? — Разведка, — Эврар кивнул. — Фуэки-рюко способна отделить одно от другого. А Микагэ это горн и не горн в то же время, если знать, как смотреть. «Как по мне, это просто огромный летающий чайник». На обеих рукоятках были узоры. Гром и волны. Не хватало только облаков, что плелись по моей руке. Я ещё раз взглянула в темноту. Горн и не горн одновременно. В конце концов, здесь печати и были созданы. — Откуда мне знать, что ты не врёшь? — Ниоткуда. Тебе придётся просто мне поверить. Поверить после всего, что случилось. Ещё раз, в последний, переступить через себя и снова довериться тому, кто когда-то даже не обернулся. Я посмотрела ему в уставшее лицо, потом на печати. А потом раздалось спокойное, но перекрывающее звук грозы: — Достаточно на сегодня. Мелькнуло лезвие — Эврар мгновенно ощетинился. Лорд Аято стоял у входа в один из домов, по две стороны от него возвышались самураи комиссии Тэнрё, а там, где мы только что поднялись темнела фигура генерала Онами. И было точно ясно, кто здесь командует, а кто следует. Они получили всё, что хотели: свидетеля, преступника, печати и признание. Оставалось только бюрократически упаковать это всё. Но тут до меня вдруг дошло. Он так легко и спокойно рассказывал обо всём, даже с какой-то извращённой страстью. Стоя там, в проходе, на фоне переливающейся электро воды во мраке и грамадины скал. Внизу у воды и здесь у пылающего лиловым горна. И вдруг я поняла: он не собирается выбираться от сюда живым. Вот зачем он всё это рассказывал. Истории живут, чтобы кто-то их слушал. И так уж вышло, что из всех, кто потенциально мог оказаться слушателем — я была предпочтительнее прочих. Он не собирался рассказывать это на допросе, потому вообще не расчитывал дожить до него. Я глянула на Эврара с лезвием в руке. Потом на лорда Аято и, казалось, мы оба поняли одновременно. А потом Такаси Кимура произнёс быстро и коротко: — Придётся выбрать. Я плохо запомнила, что случилось. Сначала почувствовала толчок в грудь, завалилась назад и перестала ощущать опору под ногами. Подумала, что упаду с высоты и расшибусь в лепёшку. Успела увидеть, как Эврар поднёс лезвие к горлу. Сверкнула вспышка, лорд Аято успел преодолеть расстояние за долю секунды, но даже его способности не были безграничными. А потом всё потемнело, и я провалилась в нутро горна Микагэ словно в Бездну. Последнее, что я видела — тёмное небо над горном и ни следа луны. Ведь день мёртвой луны — это новолуние, это знают даже дети.