Сезон сакуры

Солнце не просачивалось сквозь кроны, но бесконечный мрак леса меня не тронул. Там где есть начало, есть и конец, а в пустоте рано или поздно обнаруживается суть. Микагэ — это горн и не горн одновременно. Мне показалось, ничего не изменилось. Ступени заброшенного святилища были холодные и влажные от росы. Неизвестно сколько времени прошло. Хребты Наруками поднимались кругом, чётко очерченные на утреннем — судя по ощущениям — небосводе. Я пощупала руку. Холодные узоры. Холодные пальцы. Холодная кровь. «У тебя уже есть всё, что нужно. Знание — это власть». Два клинка лежали на коленях. История имела свойство повторяться и тогда, сидя у храмовой двери, глядя, как в рамках старых торий живёт и дышит мрачный лес Тиндзю, я вдруг до тошноты и неотвратимости осознала, что это и было фуэки-рюко. Узоры облаков, это святилище, ставшее мне колыбелью много зим назад. Участь уходить и участь возвращаться. Я провалилась в темноту горна Микагэ и за ней не было ничего, но очнулась всё равно здесь. Ничего не изменилось, кроме маленького огонька у меня внутри, который, будто закрытый ширмой, вдруг перестал дрожать на ветру. Фуэки-рюко это не про следование путём Хигучи, не про мнимый долг и даже не про тень от человека длиной в десять лет. Комиссар был прав: Хигучи мертва окончательно и насовсем, хотя бы потому, что ей бы не пришло в голову то, что пришло мне в тот момент на ступеньках. Я встала. Завернула печати в платок и прижала к груди, стараясь спрятать сияние прошлого за слоями плаща. Мне вспомнилась терраса, ночная пустота сада и катающиеся по дорожкам песчинки. Изящная фигура в белом, оборачивающаяся на мой голос. И поцелуй. Фуэки-рюко — это обещание хранить важное неизменным в череде быстросменяющихся зим. И так уж вышло, что самой неизменной вещью была всего одна. Во всех её разрушительных, уродливых, трепетных, чувственных и смущённых проявлениях. Кимура желал подарить мне жизнь из своей криво скроенной любви, какую не довелось прожить Хигучи, но горн не откликнулся на его желание, потому что у меня уже была жизнь. И в ней уже была любовь. Осознание пришло быстро и просто, как всплеск волны. О-Кику была права, но я не отозвалась на её слова. Отряхнула одежду и пошла по тропинке вверх на гору Ёго, к святилищу Великого храма Наруками.

🌸

Глубоко под Тэнсюкаку, в ведении комиссии Тэнрё есть зал. В нем не было гнили, сырости, звенящих цепей. Только прочные отполированные доски и железные решётки. Там не служат досины и с участком оно не имеет ничего общего. Туда не попадают за мелкие проступки, украденный тофу или даже контрабанду жемчужинами Ватацуми. И доступа туда нет ни у кого кроме верхушки комиссии Тэнрё. Благо Аято как раз держал в руках тонкую ниточку, тянущуюся к генералу Онами и его связке ключей. Под угрозой неприкрытого шантажа у него не было выбора кроме как впустить комиссара. Аято не гордился, но и не сожалел. Глаз Бога переливался в полумраке подземной темницы, а он смотрел на подвеску с узорчатым веером. Ровно таким же, как носила его нежнорукая и светлоокая сестра, сейчас занимающаяся помощью тем, кто пострадал от человека, сидящего по другую сторону решётки. Кто-то из слуг принёс табурет. Он сел, давая понять, что любая, даже самая малейшая опасность исчерпана. Ему ни к чему было возвышаться, ведь Такаси Кимура являл собой жалкое зрелище. Свежезашитые раны не думали затягиваться — похоже, план Аято сработал, Кимуре неоткуда было ждать помощи всё это время. Появись он хоть где-то, свидетели сразу же подняли бы тревогу. Новость о нападении на Сирасаги Химэгими распространилась с рекордной скоростью и вызвала такое возмущение, что Кимуру перевозили под покровом ночи. Он сидел на полу, оперевшись спиной о стену. Клетка без окон даже не давала понять, сколько времени прошло, да и само время для Кимуры отныне потеряло смысл. Он ни с кем не говорил, а потому, когда открыл рот, голос его был хриплым и бессильным: — Кейрин… что с ней? Аято испытал внезапно краткий, но очень сильный приступ отвращения. Едва сдержался, чтобы не скривить губы. Будто бы Такаси Кимуре было какое-то дело до жизни той, кого он бросил в саду, бросил в пещере, бросил на Ватацуми, бросил на Рито и в конце концов, бросил в горнило Микагэ. — Я бы больше беспокоился о своей судьбе. Со всеми известными сведениями, собранными подобно каплям, он наконец выстроил ровную картинку. Почти десять лет назад фатуи хотели заполучить информацию о рейдэн гокаден и в частности об искусстве Сэндзю, так как Сэндзю Кунами — друг отца — был последним живым наследником и хранителем тайны создания печатей фуэки-рюко. Та дрянь, что они распространяли сейчас, создавалась ни за день, уже тогда им был нужен секрет, как «разделить само мироздание». Но к несчастью, во время подготовленной засады Сэндзю Кунами и люди комиссии Ясиро дали отпор, и кузнец погиб. Отец потерял друга, а вернувшись в имение, обнаружил ещё и пропажу печати. Такаси Кимура — молодой самурай на службе комиссии, влюблённый в служанку Хигучи, решил выкрасть фуэки-рюко, посчитав, что отстутствие предмета её главных забот лишит её смысла служить дому Камисато. Учитывая, что Хигучи была хранителем печати — должность, выделенная его отцом в знак крайней признательности и веры — подобная пропажа делала бы её виновной и покрывала бы её позором. Такаси Кимура опрометчиво думал, она сбежит с ним, спасаясь от преследования комиссией Тэнрё, но судя по тем обрывкам, что видела в святилище Аяка — она предпочла смыть позор кровью, совершив сеппуку с помощью печати. Так фуэки-рюко обрела упокоение и продолжила служить людям… в несколько иной форме. Его собственный отец, не сумевший защитить ни друга, ни печать, не раскрыл правду о пропаже реликвии, ведь это бы стало последним ударом для комиссии. Он использовал подделку, позаботился о том, чтобы все сведения о Хигучи и произошедшем растворились, чтобы ничто не напоминало более о случившемся, ведь и раскрытая ложь сама по себе стала бы оружием в чужих руках — как и случилось. Аято верил, что отец искал печать сколько мог, но после его гибели всё это стало несущественным. — Нет никакой судьбы, ваше светлейшество Камисато, — едва шевельнувшись, отозвался спустя время Кимура, напоминая, что все белые дни, и потери, и истории — всё это лишь тень вещей, что были. — Судьба — это выдумка, оправдание для таких богачей с кучей свободного времени вроде тебя и твоего папаши. И тут Аято вдруг понял, что раздражает его так сильно. Что есть такого в фигуре, во всём существе Такаси Кимуры, что навсегда разделяет их и взывает к презрению. И это даже не прикрытая вероломность, не пошлость и не пренебрежение чужими жизнями. Когда-то он сказал Кейрин в ответ на её замечание о том, что все делают ужасные вещи, что он сделает их снова, если придётся. И сейчас, глядя на полосатое от тени решёток лицо Кимуры, ему вдруг показалось, он смотрит на себя. На свою иную версию, на ту, что извращена пороками и болью. Потому что всё, что было дорого Аято и всё, за что он непереставая боролся столько лет — всё это было вывернуто наизнанку Такаси Кимурой. Его слепая, болезненная любовь к Хигучи, исключающая право на выбор, напоминала ему собственное трепетное желание оградить сестру от правды, реальности и целого мира если придётся. Тот факт, что всё своё существование он подчинил когда-то пережитой боли от потери был отражением навсегда ставшей ориентиром для Аято утраты. А его готовность идти по головам и пожертвовать хоть целым государством если придётся… Словно когда-то, в другой жизни и других обстоятельствах, под другими знамёнами они могли бы понять друг друга. Словно Кимура вытаскивал на свет всё то, что являл собой мир Камисато Аято и разлагал это, превращал в уродливую пародию на самого себя. И чем больше ширилась пропасть между ними, чем виднее становились отличия, тем больше Аято думал об этом. И тем больше это сводило его с ума. — Я окажу тебе последнюю милость, Такаси Кимура, — произнёс он спокойно после долгого молчания. — Мне не нужны твои подачки, — у пленника едва были силы смотреть вверх, но он вытянулся и плюнул в сторону решёток. — И всё же, — Аято не шелохнулся. — Я расскажу тебе, что с тобой станет. Ты предстанешь перед судом сёгуна за измену и все те, с кем ты связался не помогут тебе. Ни господин Маццура, что раскрыл тебе информацию в надежде спасти своё положение. Ни фатуи, которые использовали тебя, чтобы распространить свою порчу и привести Инадзуму к хаосу. Ни лорд Акахита Акира, что спонсировал это в надежде заполучить власть в Трикомиссии и использовать этот хаос в свою пользу. Ни генерал Онами, что пособничал ему, ни твои сообщники, никто. Смертельные игрушки фатуи успели перетравить несколько поселений, убить посевы и рыбу и привести в негодность большую часть колодцев за пределами Наруками. Люди ехали в город, веря, что всемогущий сёгун обратит на них внимание, но оседали во временных лагерях и забота об их благополучии упала на плечи Ясиро. И пока их служащие делали, что могли для ждущих ответов людей, высоко над их головами в вышних залах Тэнсюкаку решался вопрос иного порядка. — И когда будет вынесен приговор, я буду среди тех, кто поставит на нём свою печать, — спокойно закончил Аято. — Ты прав, Такаси Кимура, судьбы не существует и тем хуже для тебя. Ведь это ты погубил Хигучи и по твоей вине фуэки-рюко навсегда останется там, где ей и положено быть — в комиссии Ясиро и отныне будет навсегда принадлежать мне. Кимура прекрасно понимал, что речь идёт вовсе не о печати. Что могло быть хуже для него, сказавшего однажды: «я не отдам вам её снова», чем слышать это? Лицо его стало какого-то землянистого цвета с оттенком безысходности. Аято встал. Стул еле скрипнул. Тень его фигуры, загораживающей свет, упала на пленника и поглотила его полностью. Он не произнёс имени — знал, что содержание этой беседы, пусть не дословно, но донесут третьим лицам, а потому не мог позволить себе назвать её, ведь это бы дало им ещё один повод привязать его к Такаси Кимуре. И люди Кандзё, и люди Тэнрё жаждут втянуть его в судебный процесс, но рискнут ли они бросить вызов напрямую? Вряд ли. Чтобы обвинить его в сговоре с Такаси Кимурой, а значит и фатуи, нужен триггер, что-то весомое и ощутимое. Кимуру будут судить, как изменника, но что у них есть? Свидетель с Ватацуми, мальчишка в маске тэнгу? В свою очередь Аято не приходилось рассчитывать на помощь лорда Кандзё. Они заключили договор — Хийраги Синсукэ отзывает показания, но взамен Аято ограждает комиссара Тэнрё от ответственности и позора ради его супруги. Кейрин не могла выступать, как свидетель — ещё и поэтому он не назвал её. Она была связана с Кимурой, этого никак нельзя было отрицать. Сюмацубан доложил, что её видели на Рито, несущей что-то. У Аято были догадки, но он решил не торопиться с решением. Если это было то, о чем он думал — то изначальный план с небольшими изменениями должен был сработать. Но кроме прочего, у Аято тоже был кое-какой свидетель. Он вышел из темницы, больше не сказав ни слова и остановился на мгновение снаружи, привыкая к тусклому свету облачного дня. Бессильное отчаяние на лице Такаси Кимуры ещё стояло перед глазами. Осознание окончательно проигравшего. Кимура становился тенью вещей, которые были. Оставался в прошлом — отныне навсегда. Аято открыл глаза и направился к чайному дому. Господин Таромару приветствовал его возмущённым лаем. Тома о чём-то тревожно беседовал с самураями комиссии, но завидев лорда тут же шагнул к нему. — Она ни с кем не говорит, никого к себе не подпускает. Перебила уже всё, что было в комнате. Аято сделал несколько шагов и остановился у двери. По ту сторону было тихо. — Оставьте нас. Краткий жест ладонью дал понять, что ни советов, ни объяснений не требуется. Двери открылись, и Аято шагнул вглубь комнаты, в которой содержалась пленница из фатуи. Дверь закрылась и всё погрузилось в тягостное ожидание. Самураи долго прислушивались, но весь чайный дом оставался тихим. Не было слышно даже голосов. Вскоре, устав напрягать слух, они оставили это занятие. Тома разлил чай. Серые рваные облака стали совсем тёмными с приходом сумерек, и ни следа розового инадзумского заката не было видно. Когда дверь снова открылась и Аято тихо вышел, даже его костюм или причёска оставались прежними — ни словом, ни делом не выдав никакого изменения. Самураи вскочили, Тома застыл, вопросительно глядя на лорда. Он едва поправил манжет, потом произнёс кратко: — Она будет нашим свидетелем на трибунале сёгуна. Тома только молча улыбнулся. Самураи переглянулись, один из них спросил осторожно, словно в ответе могла скрываться тайна мирового масштаба: — Как вы её уговорили, милорд?.. Но никакого секрета тут не было. Только прозаичная простота жизни: — Нам всем есть чего желать и чего бояться.

🌸

Добравшись до имения, я застала тот краткий переходный миг, границу между светом и тенью, когда ночь ещё не вступила в свои права абсолютно, но во дворе и доме уже начали зажигать фонари, и сумерки сгладили очертания и детали, углы и швы. Лорд Аято стоял на террасе, прохладный воздух еле колыхал его рукава. Мне вдруг на секунду подумалось, будто бы он ждёт меня. Глупость, конечно, но О-Кику заурчала, словно настороженная кошка. Он передал какие-то свитки кому-то из своих безликих — многоликих — слуг Сюмацубан, а потом, едва задев меня взглядом, тут же спросил: — Что с вами случилось? Я остановилась у порога террасы, всего три маленьких ступеньки вниз, но его серебряная голова загораживала мне свет и от фонариков позади его белоснежная фигура светилась, как идол Селестии. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Я не знаю. Я провалилась в темноту, кажется, что-то видела, но не помню, что именно, — лучше не начинать со лжи, обёрнутая с двух сторон в правду, она всегда выглядит чуть солиднее. — Кимура сказал Микагэ — это горн и не горн одновременно. — Это верно. В нём заключена душа Оробаси, это очень мощная энергия. Вполне возможно, печать оградила вас, — он едва глянул на мои бледные руки, являющиеся поводом спросить: — К слову… что стало с печатями? «Не трясись. Я чувствую, как у тебя бьётся сердце». Я упёрлась кончиком языка в зубы, сосредоточилась на дыхании, заставляя себя набирать и выпускать воздух, потому что единственное, что я испытала — уже инстинктивное желание задержать дыхание. Лицо комиссара расплывалось, а вместо него я видела чёрный шёлк, золотых змей и тонкое бледное лицо юноши с довольной улыбкой, почитающее меня за лупоглазую дуру. Когда он спросил меня, я даже почти не солгала: «Комиссар Ясиро меня обманул. Я не вещь и не стану никому принадлежать. Берите, что даю, но отпустите меня, когда всё кончится». На его гладком лице я видела всё: упоение, подозрение, недоверие, жадность, злорадство. Близость столь драгоценных реликвий очаровывала его. А мои светящиеся узоры лишь добавляли веса решению — вот они, прямо перед тобой. Только руку протяни. Перспектива переломить о колено хребет комиссии Ясиро застила глаза. Он согласился без вопросов, но я знала, что выполнять обещанное он ни за что не станет. Тут и советов О-Кику не требовалось. «Но вот тебе всё же один — не говори комиссару. Не будь и вправду лупоглазой дурой. Сохрани за собой преимущество. Ну, знаешь… на всякий случай. Мы придержим это до лучших времён, козырь в рукаве нам пригодится». И тогда я открыла рот и произнесла ровно, с налётом сожаления: — Когда я очнулась, их уже не было. Простите, нужно было быть внимательнее. «А теперь опусти глаза, как невинная овечка», — похихикала О-Кику. Я послушалась. Жест отчаянно стыдливый. Он молчал. И в этой тишине я внезапно угадала тишину, в которой ворочались его мысли. Подняла глаза и поняла, что не ошиблась. У лорда Аято было то самое лицо — лицо плетения, лицо паука, связывающего ниточки. Лицо комиссара Ясиро. Миг — и всё сравнялось и стало как всегда. Но за секунду до этого он принял какое-то решение. Я знала это. — Нет, это мне стоит извиниться. Нельзя было позволять толкнуть вас внутрь. — Даже комиссар Ясиро не всемогущ? Я ободряюще улыбнулась, но лорд Аято не отозвался. Тени всё сгущались, темнота собиралась и лицо его всё сильнее обезличивалось. — Я рад, что вы невредимы, Кейрин, — отозвался он просто, а потом добавил: — В следующий раз с вами ничего не случится, я обещаю. «Следующий раз?» — краткое волнение О-Кику отдалось в предсердии, но меня интересовало иное. — Постойте, а что с… Он оборвал меня раньше, чем я произнесла имя. «Его имя больше не имеет значения не для истории, не для моей семьи», — так ведь он привык говорить. — Он в ведении комиссии Тэнрё и ему оказали достаточную помощь. В ближайшие дни он предстанет перед судом сёгуна по обвинению в измене. Краткие, угловатые кусочки слов. Такие простые и такие ровно скроенные. Неужели это конец? Почему-то я не чувствовала облегчения, радости или удовлетворения. Только странную пустоту. — А я могу это увидеть?.. — несмело спросила я. Лорд Аято помолчал. — Боюсь, нет. — Почему? Он не взглянул на меня. Не спустился с террасы. Только перевёл взгляд за мою спину. Я обернулась. Сквозь арку ворот во двор вошли солдаты сёгуна и генерал Онами.