Сезон сакуры

В мести нет никакого благородства. Его совести, впрочем, это не мешало. — Ты можешь попробовать, — улыбнулся невесело, потому что знал, что так это не работает. — Но если проиграешь — тебе придётся оставить Кейрин навсегда. В конце концов, ему не впервой. Мононоке нарезала круги. Клинок блистел у неё в руке, и стойка была иной. Она больше не дралась за жизнь, ведь хрупкое смертное тело Кейрин было ей оболочкой, сосудом, но не домом. Какое ей было дело до перебитых фарфоровых запястий? Аято стоял не двигаясь. Ни словом, ни делом не выдавая тени намерения. Он был безоружен. В руке у него светился ультрамарин Глаза. Он аккуратно отложил его на край террасы. Почему она не нападает? Успел подвязать рукава тасуки. И остался стоять как был, заложив руки за спину. Пульсация артерии на шее привлекала её взгляд, он чувствовал, что мононоке смотрит. Взгляд поднялся, обошёл контур подбородка, скул. И тогда она ударила резко и без замаха. Аято без труда увернулся лишь отступив на шаг. Следующий удар пришёлся снизу, он вывернулся. — Я срежу твою паршивую маску пусть даже она срослась с тобой. Посмотрим что скажут о смазливом личике комиссара, когда оно будет не на нём. — Не сомневаюсь, что это твоё истинное желание, О-Кику. И я даже тебя за это не виню. Ещё один уворот. Он не убирал рук из-за спины, не делал лишних движений. Шаг назад, два в сторону. Она била наотмашь, как бьют от глухой, затвердевшей ярости, когда кроме неё ничего уже не осталось. Упорно и со знанием дела. Кейрин сражалась совсем не так, её желанием всё время было лишь защищаться. — Пошёл ты, слизняк! Мне не нужно твоё одобрение! Но О-Кику жаждала крови. Он заблокировал удар, перехватив запястье. Клинок бликовал, словно первый тонкий лёд на побережье. Кинжал указывал ему в артерию. — Это не оно. Я лишь говорю, что в этом твоё единственное предназначение. Такова суть вещей. И это, пожалуй, даже по-своему прискорбно. Аято давно это обдумал. Он вовсе не испытывал ненависти, презрения или отвращения к мононоке, как нельзя винить волны за их разрушающую силу, а гром за его оглушительный рёв. Порядок мира прост и прозаичен. Он лишь хотел разомкнуть круг и вернуть жизнь той, кто больше их всех её заслуживала. — Верно, Камисато Аято, суть вещей, — даже не моргала, когда пододвинулась ближе, заходясь в оскале. — Но кто сделал её такой, мм? По чьей вине всё так?! Мононоке дёрнула перехваченную руку на себя. Хоть сосуд и оставался тем же, ограниченным рамками смертного тела, но засторелая ярость придавала ей сил. Аято поддался вперёд не намеренно, но ей хватило, чтобы ударить его. Удар пришёлся в солнечное сплетение: неожиданно звериный. Кейрин не била руками, могла использовать подручные предметы, но никогда не прикладывала грубую силу. — Я не могу изменить порядок, — едва откашливаясь от перебитого дыхания, бросил он тише, чем планировал. Кейрин не была дочерью древнего клана. Не была служанкой, древним злом, проклятьем, порождением Бездны или предостережением, ровно как и преднозначением. Аяка ошиблась, предположив, что это судьба. Судьбы не существовало, а Кейрин просто оказалась заложницей обстоятельств. Он мог нести ответственность за ошибки отца, фатуи — за приказы своей родины, Эврар — за собственный выбор и предательство. Но Кейрин, милая Кейрин с мягким канареечным сердцем, которая так жадно хотела жить в мире, который выбрал её по случайности. Всё это было затеяно лишь чтобы оградить её. Коль скоро помочь обоим Аято не мог, кем-то придётся пожертвовать. Он вовсе не расчитывал, что мононоке уйдёт по своей воле. Так не бывает — это говорила Яэ Мико, старые книги и здравый смысл. — Нет, — прошипела мононоке. — Но ты можешь ответить за своё предательство. Замах, удар, замах. Не попавший в цель клинок разрезал воздух, задел край рукава. Лоскут сероватой ткани закружился в воздухе, опустился на песок, словно засохший ивовый лист в полуденный осенний час. — Это не наполнит пустоту внутри тебя. Ты ведь знаешь это. Удар, удар, удар. Со всей резкостью, что у неё была — почти десять лет О-Кику копила силы, ждала, терпела. — Заткнись! Что ты понимаешь?! Наглый!.. Удар. Свист. Аято даже не сменил голоса, только отшагивая и отшагивая. Злость жжёт больнее огня. — Я знаю, чьей волей ты тут. Удар. Лезвие задело щёку. — Мерзкий!.. Горячая кровь на песке — меленькие осколки драгоценного агата. — Я знаю, кто оставил ключи на видном месте в подземелье. Капли падали на воротник хаори и оставляли багровые кляксы, очерчивали тонкую линию подбородка. — Лживый!.. Последний замах, за его спиной — только ограда сада. А за ней — обрыв. Здесь и сейчас всё решится. — Кто распорядился, чтобы караульных не было и никто не препятствовал тебе. Она рванулась вперёд, но чуть в сторону. Не так твердолобо, как делала Кейрин. Мононоке куда лучшая ученица, была в этом какая-то горькая ирония. Удар в плечо, он схватил запястье. Она разжала руку, кинжал выпал из перехваченных пальцев в свободные. Аято дёрнулся назад, предупреждая удар и тут же почувствовал, что теряет равновесие. Не разжал рук и они оба повалились на песок. Мононоке оказалась быстрее, впрочем, он не сопротивлялся. — Предатель! Лезвие прижалось к шее. Закончит начатое и распорет ему горло. Алеющая кровь окрасит песок, словно наступил сезон клёнов. Но Аято не глядел на лезвие. Лишь на лицо. Никак не выражая страха смерти. Только обвёл взглядом упавшую на бледный лоб чёрную прядь, нахмуренные темные брови, сщуренные, но всё ещё небесно-светлые глаза. Излом тонких губ. И вдруг подумал, что ему потребовалось оказаться на краю смерти от её руки, чтобы вдруг заметить, насколько она незатейливо красивая. Ни утончённой красотой благородных барышень, ни резкой красотой простых девиц, и даже не отрешённой красотой ёкаев и прочих далёких от бренного мира существ. Красивая ровно настолько, сколько может вместить в себя его глупое, упрятанное от мира сердце. — Они не смогут больше использовать тебя, — спокойно проговорил он. — Ты никогда не была одна, Кейрин. Возможно, его последние слова. То, что должно было быть сказано давным давно. Мононоке вся напряглась, дыхание стало совсем прерывистое, и едва он успел договорить, она вскинула руки: — Я убью тебя! Одно движение. Клинок в горле. И вдруг её руки дрогнули.

🌸

Ты никогда не была одна, Кейрин. Слова приходили и уходили. Я сидела в темноте, как зыбытый ребёнок, но что-то пробилось и заставило меня дёрнуться. Я смотрела на лицо Камисато Аято на песке, не выражавщее ни доли страха или протеста. Он только сказал ровно: «Ты никогда не была одна, Кейрин». А потом, словно гул, краткое «Я убью тебя!» и оно отдалось мне сотней отголосков. — О-Кику, стой! Руки застыли. — Отвали! — она огрызнулась, но не опустила лезвия, не нанесла удар. — Дай мне закончить начатое! Я всё ещё имела над ней контроль… стоило только захотеть. Пурупурные глаза по ту сторону смотрели не на О-Кику. Он смотрел на меня, и я это знала. Он видел меня даже тогда, когда я сама пожелала скрыться, исчезнуть. — С самого первого дня в святилище. В тот момент в поместье, в комнате, где ты спасла мне жизнь. И до последнего момента. Какая-то маленькая, засторелая рана заныла. Я коснулась рукой шрама на животе. Он всё болел и болел, и эта боль разрасталась, пока не стала всем моим существом. Клинок всё ещё нависал над телом лорда Камисато — замершая рука, мнимая безопасность. Всё ещё могло свершиться. А потом я обратила взгляд внутрь себя, внутрь О-Кику и обнаружила с удивлением, что он прав. Я никогда не была одна. И вовсе не вездесущая рука Камисато Аято поддерживала меня и берегла от скверны, и даже не Такаси Кимура и его ложь. Порождённое скверной — к скверне возвращается. Как вода, заполняющая пустоты и зияющие дыры, мононоке лишь пришла, чтобы заполнить собой лакуны оставшиеся на месте когда-то потерянной любви, и жизни, и радости. Так же как я позволила ей прийти и взять контроль в день предательства, которого на самом деле не было. В свой последний миг Хигучи знала, что вся состоит из пустоты и лишь пустота ждёт её. И она жаждала заполнить её больше всего на свете. Хоть на секунду — в смерти или в другой жизни — стать снова той, кем когда-то была. К прежнему нет возврата, и всё-таки есть вещи неизменные в своей быстротечности. Фуэки-рюко, как оно есть. И вот она я — порождение её желания. То, что осталось хорошего от Хигучи, как сказал Кимура? Нет. Я гораздо больше, чем злоба, страх или пустота. Если я и сосуд, то лишь для привязанностей людей. Я это Тома, готовящий мне оладьи и расказывающий истории о Мондштате. Я это Эврар, учивший меня плавать. Я это Аяка, благодарившая меня за спасение. И я это Камисато Аято, поверивший в меня реальную и рискнувший жизнью и положением в игре с мононоке, чтобы показать мне, что я всё-таки гораздо больше, чем всё это вместе взятое. Я — это я. Ведь будь иначе — я бы дала ей сделать то, что она хотела. Когда-то с Эвраром, на Рито, и сейчас на белом песке имения. Избавиться от мононоке можно лишь уничтожив то чувство, из которого она появилась. И вопреки таким твердолбым и простодушным решениям, как убийство, всё оказалось куда проще. В пустоте зарождающегося мира, мира опорой которому буду я сама, я обернулась к неясному силуэту, такому, какой я всегда её представляла — в юката с аса-но ха, ухоженную и легкомысленную от безделья. — Кажется, нам вдвоём стало здесь тесно, — я не видела её лица и не знала, есть ли оно у неё, но я знала, что она меня слышит. — Ты рождена предательством, пустотой и одиночеством. Но для тебя здесь больше ничего не осталось. Что-то дрогнуло, словно рябь пошла по поверхности воды. Силуэт, что был мне ориентиром и к которому я обращалась, стал истончаться. Я почувствовала, как холод расходится от груди к кончикам пальцев, а потом исчезает, словно долгая-долгая зима наконец подошла к концу. Моё тело, мой разум. Я вздохнула и произнесла последние слова: — Я отпускаю тебя. Прощай, О-Кику. Рябь усилилась, мелкие искорки золотистого света закружились, всё поплыло, и в потоке и шуме крови в висках я услышала голос, звучавший очень знакомо и очень отдалённо, словно я знала его обладателя когда-то: — Может, не такая уж ты всё-таки и бездарная, смертная… В ответ я лишь закрыла глаза и улыбнулась. А когда открыла, то обнаружила себя сидящей на песке в пустом дворе имения. Голова кружилась и тело вдруг стало таким лёгким, словно ничего кроме воздуха в нём не было. Я посмотрела на свои руки, возле ступни на песке всё ещё лежал танто. Лицо Камисато Аято появилось напротив, когда он присел, чтобы заглянуть мне в глаза. И стало ясно по одному взгляду, что он понял, что случилось. Он едва улыбался, но совсем ласково, без заносчивого снисхождения. На щеке алел порез, что уже начал затягиваться. Я потянулась к этому красному ориентиру, провалилась рукой в воздухе. Меня затошнило, едва попыталась встать на колени, чтобы подняться. Чужие руки перехватили меня за плечи, всё плыло, я зажмурилась, надеясь, что это пройдёт. Почувствовала, что ноги больше не касаются земли и кто-то держит меня на руках. И перед тем, как окончательно отправиться дрифтовать в черноту плывущего сознания, я услышала, как голос Камисато Аято произнёс: — Ты в безопасности, Кейрин.

🌸

Скверна к скверне, пепел к пеплу, свет к свету. Я не знала точно, сколько я спала или блуждала в темноте, плавая в ней, отрезанная от мира снаружи. Первым, что я увидела, когда открыла глаза, был потолок. После — ширма, отделяющая меня от скромной, но элегантно обставленной комнаты. Голова гудела, словно внутри череп у меня был полый и в нём отдавалось эхо. Я медленно села, обнаружив, что всё это время лежала на небольшом футоне на татами. Рядом с изголовьем стояла плошка с водой и пиала риса. Я потянулась и выпила всё до последней капли. Села на футоне. Что-то было не так. Как будто слегка расстроенный инструмент. Как будто пропущенная ступенька или фальшивая нота. Я осмотрела руки, ноги, пересчитала пальцы, потрогала нос и щёки, глаза и прошлась языком по краю зубов. Всё было на месте, но чего-то не хватало. На ширме цвели орхидеи, качались лотосы и опадала белая, как смерть слива. И меж цветов виднелись очертания разноцветных птиц. Ни одной канарейки. Ни одной хризантемы. Выпавший сезон. И тут меня накрыла оглушительная, запредельно громкая… тишина. Чувство, что тебя лишили чего-то не настолько важного для жизни, но очень заметного. Я напряглась, пыталась услышать звуки, почувствовать что-то сверх своих человеческих возможностей, но ответом была тишина. Сосредоточилась на мыслях, на внутреннем диалоге, но ответом мне были только мои собственные мысли. Её не было. И я осталась в тишине собственной головы, один на один с самой собой. И вместе с осознанием на смену тишине тут же хлынули мысли. Стена, коей была О-Кику, пала, и мысли потекли, как широкая быстрая река, больше не ограниченные и не пропускаемые через её фильтр. О-Кику ушла и вместе с ней ушла та моя часть, что тряслась, надумывала, мучительно перекладывала, надстраивала, переворачивала, путала и пугала. Я впервые за всю свою жизнь слышала себя. И это было страшно. Теперь лишь я была ответствена за то, что и как думаю, решаю и считаю. Сезон хризантем был окончен, и я была свободна. А свобода — это самая ужасающая вещь на свете. — Ох, вы уже проснулись, — голос шёл из-за ширмы. Я подняла глаза. Юная жрица храма Наруками сдвинула ширму, чёткая давая мне понять, где я нахожусь. Девушка присела и сложила руки на колени, заглядывая мне в лицо. — Как вы себя чувствуете? — Как будто долго-долго спала и наконец проснулась, — честно ответила я, хотя это не отражало и доли правды, описать которую у меня не находилось слов. — Вам нужно поесть, вы и вправду долго спали. До меня наконец-то дошло, что мир всё ещё реален и не остановился, пока я пыталась свыкнуться с новой ролью. Я дёрнулась. — Бездна, трибунал сёгуна! Мне надо идти! Попыталась подняться, но голова ещё немножко кружилась и панно, и храмовая утварь, и палочки для окуривания, и симэнавы завертелись, стоило только вскочить. Девушка-прислужница побледнела и тоже поднялась, пытаясь приградить мне дорогу. — Постойте, вам нельзя уходить! Комиссар Ясиро лично велел, чтобы вы оставались здесь до нового распоряжения комиссии! Уже почти доковыляла до двери, схватилась за ручку, как слова догнали меня и навалились сверху. Комиссар Ясиро значит. Мне разом вспомнилась тюрьма, решётки, сад, песок, танто и лиловые радужки. А ещё Кимура… в темноте камеры, с извращённым болью лицом и моими окровавленными руками. Я попыталась вспомнить больше, дёрнула ручку и свет ослепил меня. Заходящие лучи резали воздух, всё светилось и мерцало в тишине уходящего дня. И в золоте света, обрамлённая тёмной линией силуэта, у крыльца высилась фигура Камисато Аято. — Кейрин… — судя по краткому мигу растерянности, он только пришёл и совсем не ждал застать меня так. Улыбнулся легко, но как будто осторожно. — Я рад видеть тебя в добром здравии. Мне показалось, что не пропущенный сквозь призму О-Кику, его голос теперь звучал как-то иначе. Чётче, человечнее и вместе с тем слабее, уязвимее. Словно будучи во всю человеком и его воспринимать как смертного мне стало проще. Или просто после всего, что случилось он больше не казался мне созданием, приближенным к всесильному, почти божественному порядку. — В добром здравии? — переспросила я, словно не расслышала. Аято поставил ногу на первую ступеньку, но замер, услышав мой голос. Улыбка медленно сползла и вечерний прохладный ветер разметал её ошмётки по пустому двору храма. — Я знал, что в храме Наруками о тебе позаботятся наилучшим образом. — Поэтому распорядились держать меня здесь? — тут же спросила я ровно, даже без следа неприязни, просто уточнение. — Ради твоей безопасности. Никто кроме Гудзи Яэ и меня не знает, что ты здесь, — он прекрасно понимал, к чему идёт разговор. Выпрямился и заговорил серьёзно: — Я понимаю, что ты испытала и вовсе не жду, что ты простишь меня за сделанное, хоть это и было сделано исключительно из практических соображений. Акахита и прочие не смогут привлечь тебя к трибуналу ни как свидетеля, ни как пособника Кимуры. Ко всему прочему бремя побега важного пленника станет для них ещё одной проблемой. У меня был выбор и я сделал то, что показалось мне наиболее удачным. Надо же как всё складно, сказала бы О-Кику. Но её больше не было и только я могла судить о том, чего мне будет стоить этот его план. Камисато Аято тем временем продолжил: — Трибунал сёгуна пройдёт завтра. Когда всё закончится, клан Камисато будет в безопасности насколько это возможно. И ты сможешь покинуть храм Наруками. Что-то склизкое и острое поселилось у меня в горле и не давало толком выговорить ни слова так, чтобы это не звучало колко. — Чтобы переселиться в имение и навсегда остаться вашей пленницей, господин комиссар? — Не говори так, Кейрин. Но никакого другого исхода кроме этого при прочих переменных я не видела. С печатью комиссия Ясиро не позволит мне покинуть Инадзуму, он сам это сказал. Печать — это привилегия и проклятье власти и защиты. Моей прошлой жизни больше нет, а в новой мне остаётся лишь быть при комиссии Ясиро. Лорд Камисато помолчал. Потом произнёс, глядя куда-то в сторону, на кружащиеся в воздухе лепестки сакуры. — Чтобы ты знала, тот офицер, что позволил себе ударить тебя, больше никогда не вернётся к службе. — Да уж, это многое меняет, — хмыкнула я. — Что по поводу того комиссара, что продал меня комиссии Тэнрё ради своих планов и даже не поставил меня в известность? — Я тебя вовсе не продал. — Обменял, простите, лорд Камисато. — Я не пытался сделать тебе больно, Кейрин, что бы ты не думала об этом. Но я не позволю ни комиссиям, ни кланам, ни их вероломным главам, ни фатуи, ни слугам и ни господам спекулировать верностью клана Камисато и уж тем более я не позволю никому манипулировать комиссией Ясиро и мной лично, — стальным голосом пояснил он, глядя мне в лицо. — Я не сказал тебе о том, что собираюсь делать ещё и потому, что лишь искренняя вера в предательство выманила бы мононоке. И взяв контроль мнимый над действиями, оказавшись ослеплена жаждой крови и близкой расплатой, она потеряла контроль настоящий, над твоими мыслями. Только так ты действительно увидела себя так, как тебя вижу я, Кейрин. И это даровало тебе свободу. И тут я вдруг поняла, что за ком сидел у меня в горле и не давал, даже при всей мнимой благой идее, согласиться с ней. — А может быть я не хотела этой свободы? Может быть мне нравилось сосуществовать с мононоке, мм? — Не говори глупостей, — не мгновение в голосе промелькнуло раздражение. — Мононоке — не питомец. Я вздохнула, прислушиваясь к отголоскам этого раздражения и наблюдая, как все больше и больше истончается самообладание неприкосновенного Камисато Аято. А потом шагнула к краю крыльца из дверного проёма, в котором всё это время стояла, так что теперь наши лица были почти напротив, хоть я и оставалась чуть выше. И произнесла спокойно: — В этом и проблема, Аято. Дело не в том, что ты отдал меня комиссии Тэнрё, не в том, что не рассказал мне и даже не в том, что сделал с мононоке, — это был первый раз, когда я осознанно и нарочно обратилась к нему не с уважительным «вы», не с титулом, позицией или клановым именем. — Ты считаешь, что у тебя есть эксклюзивное право распоряжаться чужими жизнями, решать кто и чего должен хотеть. — Ты сказала однажды, что я пожертвовал бы тобой, чтобы защитить тех, кто мне дорог… — Да, сказала, — перебила я. — Но все мы — Аяка, Тома, слуги комиссии, клан, я — мы не канарейки в клетке. Ты хотел, чтобы я увидела себя так, как видишь меня ты? Чтож, теперь я вижу. Я — это я. И не комиссару Ясиро говорить мне, что для меня лучше. Он сделал, что мог с тем, что у него было — и к собственному удивлению, я вдруг подумала, что даже не винила его за это. В выборе между сердцем и разумом, Аято оказался всё же способнее своего отца, который бы выполнил то, что должно даже ценой разбитого сердца. Но Камисато Аято, голос Её Превосходительства сёгуна, последний сын клана Камисато нашёл способ получить всё. Он мог бы просто оставить меня на растерзание комиссиям, чтобы защитить клан и поступить по уму. Мог бы во всеуслышанье встать на мою защиту, следуя зову сердца, и подставить всех тех, кто расчитывал на него. Но он не стал выбирать. И за это нужно было платить цену. И мой протест был лишь о том, что эта цена была выбрана за меня. Я слишком долго была фигуркой мононоке, Кимуры, Хигучи, судьбы, богов и Бездна знает кого ещё. Судьбы не существует. Я выберу свою сама. Аято не ответил, его взгляд скользнул мне за спину и по сменившемуся выражению лица я поняла, что в проёме стоит леди Гудзи. Только это и еле ощутимые маленькие искорки электро в воздухе. Ничего другого я не почувствовала от присутствия кицунэ. Её нахождение здесь больше не внушало мне трепета или страха больше, чем положено Гудзи Великого храма. — Я надеюсь, мы поговорим об этом позже, — кратко произнёс Аято перед уходом. Потом слегка поклонился Леди Яэ и ушёл. Я смотрела, как его белая спина скрывается между розовых облаков в темнеющем вечернем мареве пока он полностью не исчез за поворотом лестницы, а потом села на ступеньки и заплакала.