Сезон сакуры

С самого утра в храме было пусто и одиноко. Жрицы едва показывались, то ли запуганные Гудзи Яэ перспективой того, что случится с теми, кто слишком много глазеет, то ли просто занятые своими храмовыми делами. Никто из посетителей, коих на горе Ёго обычно было полно, также не появлялся. Ни просьб, ни молитв, только холодный ветер конца лета, гуляющий по пустому двору. Я взобралась на сакуру, чьи ветви гостеприимно прятали от солнца и случайных взглядов, и просидела там весь день, не спустившись даже поесть. Наверное, в какой-то из моментов О-Кику съёрничала бы, что, мол, отсюда прекрасно видно имение Камисато. Вот только О-Кику больше не было. Вечер и ночь прошли так спокойно, словно меня погрузили на глубину, где нет звуков, слов и ощущений, кроме ощущения давящей на тебя громады воды. А ты, доверчивый дурак, и сам прыгнул в бездну. Я отвернулась от горизонта, а вместе с тем и от имения и стала смотреть, как ветер качает сиротливые таблички с предсказаниями. Подвиг цветка, как же. Кто-то поднялся по лестнице — впервые за много часов. Запыхавшись, гость застыл в центре двора, нервно оглядываясь, словно ища хоть кого-то. Повинуясь какому-то инстинкту я притаилась. Леди Гудзи не заставила себя ждать, появившись на ступенях только секундами позже. Гость, оказавшись курьером комиссии Ясиро, передал ей письмо. Я услышала только: «… просил отдать позже и сказал, вы знаете, когда будет верный момент». Кончики ушей Яэ Мико дёрнулись, она ухмыльнулась но не ответила, а стоило курьеру уйти — присела на край крыльца и вскрыла печать. Что-то подсказывало, что это письмо вовсе ей не предназначалось, но кто смеет перечить Гудзи Великого храма? Я только сжала губы, ничем себя не выдавая до тех пор, пока Яэ Мико не отвлеклась и ускользнула облаком электроразрядов внутрь храма, на чей-то зов, так и оставив письмо на ступенях. Я спустилась и подошла ближе. Печать с камоном-камелией. Ветер трепал лист белоснежной бумаги, а на нём идеально ровным, каллиграфическим почерком были выведены слова: «Моя дорогая сестра». Нервный холодок коснулся плеч, сполз вниз по позвоночнику, словно мертвенно-ледяная рука прошлась по спине. Я узнавала почерк, но не понимала, зачем ему обращаться к Аяке через письмо. Ветер стучал табличками, я взяла письмо в руки и села туда же, где мгновение назад сидела Гудзи Яэ.

«Прежде всего позволь попросить прощения, что приходится изъясняться таким способом. Но если это письмо до тебя дошло, значит, я уже не имею возможности сказать тебе всё это лично. И всё же ты должна знать правду.

Липкий ком в горле всё же был больше сдавленного чувства стыда, как от подглядывания в глазок за чужой жизнью.

Лорд Акахита хочет не просто урезонить комиссию Ясиро, он хочет нанести нашему клану, нашей семье непоправимый ущерб и, к сожалению, у него есть некоторые средства для этого. То, что я рассказывал тебе о печати комиссии ещё не всё. Боюсь, мы оказались в такой ситуации из-за того, что однажды наш отец скрыл правду о произошедшем с Хигучи, фуэки-рюко и фатуи. И ты прекрасно понимаешь, как это назовут в верхних залах.

Измена. Вот как это назовут. Предыдущий лорд Камисато провалился в защите важного кузнеца, соврал о фуэки-рюко и что самое важное — присвоил себе печать. Если выставить это так, все действия Аято, ровно как и действия его отца очень складно называются одним словом. Урок седьмой. Руки у меня тоже похолодели. Я старалась читать по слову за раз, не забегая вперёд, боясь того, что могу там увидеть и в то же время отчаянно желая облегчить бремя неизвестности.

Но не печалься, моя драгоценная сестра. Если это письмо к тебе попало, значит я применил самый последний из своих способов решения проблемы, хоть и не самый приятный — суд поединком. Я рассчитываю, что ты не прочтёшь эти строки, т.к. имею смелость предположить, что смогу победить в случае негативного исхода или, что более вероятно, поединок не состоится. Единственный, кто имел бы смелость принять мой вызов — генерал Онами, но эту проблему я уже решил.

Он шантажировал его интрижкой, это несомненно. Самоуверенность не безосновательная, зная, что говорят о технике клана Камисато, к тому же у лорда Акахиты уж слишком гладкие руки, чтобы на такое пойти. И всё-таки, это письмо он написал.

И всё же, если ты это видишь, значит вероятности сыграли против меня. Однако, вам не стоит волноваться. Ты знаешь правила: в случае моего проигрыша, наказание для клана Камисато свершится на месте и вы будете свободны от давнего долга, что я заплачу кровью. И ты также знаешь, что в таком случае наша семья теперь зависит от тебя. Я верю, что ты, моя сильная и храбрая Аяка, справишься с ролью леди клана и главы комиссии Ясиро лучше, чем я смог.

Казалось, белое, исполосованное кровью поле, кончилось. Дальше только обрыв. Но я увидела: что-то было написано на обратной стороне.

Также по этой причине я имею смелость просить тебя о последнем одолжении. Пожалуйста, позаботься о Кейрин. У меня нет сомнения в твоих способностях, но более того, в доброте твоего сердца, и потому только тебя я и могу попросить обеспечить её благополучие. Я знаю, что её, скорее всего, не обрадует моё решение, но для меня куда важнее, чтобы она была в безопасности. Передай ей, что это и есть моё желание, она поймёт.

Прости своего нерадивого брата и будь счастлива, любимая сестра.

Навеки твой,

Аято».

Не в силах двинуться, я так и сидела на ступенях со сведёнными пальцами, не способная выпустить письмо. Очевидно, это была бумага на крайний случай. Но как такое могло прийти ему в голову? Но тут же, даже без подсказок вездесущей О-Кику, я собрала ответ сама. Просто за безграничной верой во всесилие Аято мы все как-то позабыли, что он всего лишь человек. С ошибками, неверными, даже не всегда горячными решениями, и очень, очень мягким сердцем, упрятанным в дальнюю шкатулку в кабинете, где-то рядом с кистями для каллиграфии. Мне вспомнилась Хигучи. Ведь позор хуже смерти. Предать тех, кто тебе доверился — нет преступления страшнее даже среди всех ужасов мира. Груз стыда тягостен и душит сильнее любой удавки. — Ой, надо же, как неловко вышло, — прежде я бы почувствовала, что она идёт, но сейчас поняла, что Гудзи Яэ за моей спиной только когда услышала её наигранно разочарованный голос. — Разве тебя не учили, пташка, что нехорошо читать чужие письма? Я вообще слабо улавливала, что она говорила. Видела только полуулыбку в облаке электрических разрядов, видела, как у неё шевелятся уши. Поднялась, всё ещё держа письмо и проговорила: — Трибунал сегодня, — а потом повторила, пытаясь донести это самой себе: — Сегодня. Взгляд Яэ Мико скользнул за мою спину, за Священную Сакуру, туда, где виднелась башня Тэнсюкаку на фоне темнеющего неба. — Прямо сейчас, если точнее, — почти неслышно, откуда-то издалека произнесла она. Мир медленно набирал обороты, вращаясь в каше из слов. Измена, трибунал, суд поединком, желание. Судьба. Судьба. Судьба. А что если это судьба? Нет, Камисато Аято прав. Судьбы не бывает. Только то, что ты сам выбрал. Мир крутился всё сильнее, пустота оболочки без смысла, сосуд для чьей-то воли. Я очень долго была кем угодно, но не собой. И сегодня я верну себе — себя. Это не Хигучи и не печать. Это я и мой выбор. Письмо, что я выронила, медленно опустилось на доски пола последним осенним листом. — Ты уверена, что готова заплатить цену за своё решение? — промурлыкала Яэ Мико. Я подняла на неё глаза и вдруг впервые увидела, что Яэ Мико серьёзна. Не смертельно-серьёзна, как генерал перед битвой, а скорее так, как может быть серьёзен всеведущий ёкай перед лицом вечности, что повторяет сама себя. Я кивнула, и мир резко остановил вращение. Это и есть фуэки-рюко. За поэтическими изъяснениями на самом деле было сложно угадать, что обязательство сохранять важное прежним, зная, что мир непременно изменится — это всего лишь три слова. Действуй из любви. К этому хрупкому, изменчивому миру, лукавой земле и людям, на ней живущем. К самой себе и тем, кто был ко мне добр. Сёгун действовала из любви к людям Инадзумы — странной, но всё же любви. Кузнец рода Сэндзю — из любви к ближним, создавая то, что будет заботиться о них и в смерти. Прежний лорд Камисато — из любви, чтобы защитить сына и дочь, жену и своих людей. Даже Такаси Кимура, бедный Такаси Кимура, действовал из любви ко мне — и к Хигучи. Пусть даже она — болезненная, хромая и почти безумная — и стоила нам всем очень дорого. — Леди Мико, печати, что я передала вам, всё ещё здесь? — Разумеется, — она легко кивнула. А я буду действовать из своей любви. К тем, кто был ко мне добр. К тем, кто готовил мне оладушки, учил плавать и рисковал репутацией ради меня. Из странной любви к одному комиссару, которая не должна была случится и всё-таки случилась. И больше всего из любви к самой себе: к той маленькой, чувствительной и так отчаянно желавшей жить Кейрин. И впервые в жизни решение будет полностью принадлежать мне.

🌸

Навыки воровки всё ещё были живы, даже без О-Кику. Проскочив мимо стражи, мне удалось кое-как просочиться в небольшую щель приоткрытой двери Тэнсюкаку, но только, чтобы застать самую неприглядную картину. Вдали от центра зала собрались зеваки из мелких лордов, членов комиссии и дворцового контингента. Ближе к залу по краям от центра стояли лорды комиссий и среди них угрюмое и ничего не выражающее лицо генерала Онами. Лицо того, кто предпочтёт поступится договорённостями и планами ради сохранения репутации. Он почти не участвовал в трибунале, оставив Акиру один на один. Тот стоял в центре, по левую руку от сёгуна. Аято — по правую. Сама сёгун двигалась почти механически, лишь изредка кивая, словно всё это было каким-то представлением ей на потеху. К её трону вел длинный ряд ступеней. У самой первой стоял крупный лорд с мясистым лицом, который, судя по всему, руководил процессом. Я услышала, как он сказал: — Не ходите кругами, комиссар. Говорите прямо. И как Аято ответил: — Что ж, как угодно, лорд Ямада, — пожал плечами, но спина у него была ровная, как могильная плита. — Лорд Акахита Акира из комиссии Кандзё, генерал Онами из комиссии Тэнрё, а также прочие, чьи имена вы можете прочесть в поданном мной отчёте крайне недовольны, что комиссия Ясиро проводит политику запрета новых инициатив по усилению армии и ссуд иностранным торговцам, а также питают неприязнь лично ко мне и моему клану. — Вы как всегда самодовольны, лорд Камисато, — ухмыльнулся Акира, оборачиваясь через плечо, словно ища поддержки в людях комиссий и других лордах. Кто-то согласно захмыкал. — Неужели вы думаете, всё крутится только вокруг вас? — Именно, — отрезал Аято любой повод для шутки. — Потому что я единственный, у кого достаточно силы воли противостоять вам в разрушении государства ради потворства собственным интересам. — Давайте поговорим об интересах, верно. Перед лицом трибунала и Её Превосходительства Сёгуна я заявляю, что клан Камисато ни одно десятилетие плетёт свою сеть интриг. Мы все знаем, что бывший комиссар Ясиро умудрился потерять важнейшего кузнеца, Сэндзю Кунами, но мало кто знает, что он также убил свою служанку, Хигучи, хранителя одной из трёх печатей и завладел силой фуэки-рюко, превратив бедную девушку в инструмент. — Верно, Хигучи погибла, но мой отец и пальцем её не тронул. Хигучи совершила сэппуку от несчастной любви. — И мы должны вам просто поверить? Или может быть вы хотите попросить дать объяснения ту попрошайку, что мы все видели рядом с вами? Погодите, она ведь так удачно исчезла. — Сбежала. Не перекладывайте на меня ответственность комиссии Тэнрё. — Думаю, господам лордам и нашему Сёгуну нужно знать, о ком идёт речь, — разводя руками и обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретному, повысил голос Акира. — Некая Кейрин, воровка и пособница преступника Эврара, он же Такаси Кимура, бывший самурай на службе клана Камисато. Какое неудачное совпадение. Эта девушка и есть носительница третьей фуэки-рюко. Она и есть Хигучи. Эта дурацкая театральность, словно все вокруг не живые люди, а просто маски театра Но, которыми можно распоряжаться как угодно. Бедный избалованный лорд Акахита, который так жаждал быть равным Камисато Аято, но понимая, что никогда таким не станет выбрал самый простой способ — возненавидеть его. Наверное, будь О-Кику тут, она бы съязвила, что я и сама была не лучше. Презирать других за то, что тебе не досталось волей судьбы — что может быть ещё банальнее. Вот только я могла переступить через это, а Акахита Акира избрал другой путь. Путь яда и злобы до победы или конца. — Объяснитесь, лорд Камисато, — резанул тот, кого назвали Ямада. — Боюсь, лорд Акахита говорит о вещах, о которых едва слышал, но не потрудился разобраться, — голос Аято звучал будто со дна большой ямы, гулкий и твёрдый, такой невыносимо далёкий, ведь не было в говорящей там, в центре, фигуре ничего от человека, что я поцеловала на террасе комиссии. Только холодный комиссарский расчёт. — Леди Кейрин действительно является носителем фуэки-рюко, что когда-то принадлежала комиссии Ясиро. Но она лишь то, что осталось от Хигучи. Самурай Такаси Кимура предал моего отца и наш клан и украл печать, а Хигучи, будучи и его возлюбленной, и хранителем печати, не смогла перенести позора и убила себя. Вот и вся история. Такаси Кимура же действовал по своей воле, мечтая вернуть возлюбленную к жизни, связался с фатуи, а также господином Маццурой, ровно как и, я полагаю, с лордом Акахитой. Он взял секундную паузу, обернувшись к Акире и смотря на него напрямую, в упор и в этом взгляде яснее прежнего читалось: «Я тебя не боюсь». Зал молчал, будто завороженный историей настоящей вечности. А Аято продолжал: — Скажите мне, лорд, разве чрезвычайное положение, позволяющее двум другим комиссиям принимать решения в обход Ясиро, не выгодно вам? Разве не вы отдали тот самый, сгоревший склад, который сами же и выкупили, фатуи? Иначе как вы объясните, что они были там? Разве не вы связались с Сандаю Сабуро, бывшим посредником Снежной и Инадзумы, чтобы выйти на этих самых фатуи? И вы ещё имеете наглость утверждать, что я хочу завладеть печатями фуэки-рюко, когда они на самом деле хранятся у вас? Он знает. Как спрячешь что-то на маленьком острове, который сплошь покрыт глазами Сюмацубан? Стоило ожидать, что в тот день, после горна Микагэ, когда вместо комиссии я отправилась на Рито, он уже знал. И всё равно ничего не сказал. Всё равно выбрал не дать жерновам трибунала перемолоть мои кости, даже если это будет стоить ему трудностей с доказательствами. Настороженное молчание окутало всех липким слоем. Я уже знала, что скажет Акахита Акира. — Вот только я их не крал. Как раз наоборот, — и сделав знак рукой, Акира самодовольно наблюдал, как несколько его людей на подушке вносят в зал два клинка. — Я добыл их, чтобы вернуть Её Превосходительству. Клинки сияли, как настоящие. Яэ Мико знала своё дело. Кто бы ещё смог подделать их так, если не ёкай из тех, что раскрыли секрет их создания? Я знала, что тут не ошиблась. Нельзя было ошибиться и теперь. Толпа загораживала проход, никто не обернулся и не обратил на меня внимания, а я даже не могла распихать их локтями, держа в одной руке свёрток. Да и всё равно это бы не помогло. И тогда я решила действовать иначе. Потянулась. Изловчилась и распустила повязку на руке. Облака залились золотым светом, словно под кожей у меня раскалялось белое солнце летнего полудня. Сияние лилось, рассыпалось блестящими брызгами от близости сестёр-печатей, и свет заливал пол и спины людей. Я вытянулась на носочках и вскинула руку. Свет полился по головам, кто-то обернулся, за ним ещё один и ещё. Люди щурились и удивлённо раскрыв рты расходились, оборачивались, глядя на меня, как на молитвенный идол в поле. Голоса лордов поутихли, толпа разошлась, открыв проход. Я подняла голову и встретилась взглядом с самой госпожой сёгун. Она не менялась в лице, всё так же холодно-отстранённая, словно видела такое уже сотню раз. Ну, конечно, её-то не впечатлишь магическими побрякушками, как не впечатлишь разорванные громовым раскатом небеса звуком детской хлопушки. А потом я отвела взгляд и увидела, что Аято стоит полубоком и прожигает во мне дыру глазами. Услышала, как кто-то из лордов спросил тихо: «Это ещё кто?», шагнула вперёд, прошла сквозь толпу, мимо лордов, мимо Акиры, мимо Аято. Остановилась на почтенном расстоянии от подножия трона и опустилась на колени. — Ваше Превосходительство сёгун Райден, я пришла сказать, что лорд Акахита обманывает вас. Печати, которые он вам принёс — подделка. — Придержи язык, — сорвался кто-то в дорогих одеждах с камоном комиссии Кандзё на них. — Не ты ли та воровка? — Кто вообще разрешил девчонке говорить? — вторил второй голос. — Господа правы. Меня зовут Кейрин. Я носитель печати фуэки-рюко комиссии Ясиро и то, что осталось хорошего от Хигучи. — Чтобы выдвигать такие обвинения, вы должны их доказать, — с холодной дознавательской твёрдостью проговорил лорд Ямада. Я ничего не ответила. Просто обернулась через плечо на лорда Камисато. Он понял меня без слов, потому что мы уже это однажды проходили. Только поклонился, произнёс: «Ваше Превосходительство, позвольте мне» и, дождавшись короткого кивка, шагнул к подставке с печатями. Одно движение, стремительная голубая вспышка. Металл, что должен быть способен разрезать само мироздание, раскрошился и развалился на куски. — И правда подделка… — донеслось откуда-то. И почему они всё ещё удивляются? Я поднялась с колен и медленно развернула свёрток у себя в руках, с поклоном протянув его сёгуну. На белоснежной ткани переливались, словно перламутровые раковины, два клинка. На рукояти одного — узоры грома. На рукояти другого — волны. Третий золотыми облаками сиял на моём плече, руке и спине, озаряя лорда Ямада, что приблизился, чтобы забрать клинки у меня. По залу пошли шёпотки и тихий гул, как от улья. — И откуда, позвольте узнать, у воровки такие реликвии? — Я выкрала их по приказу лорда Акахиты Акиры, — услышала, как он фыркнул позади меня. Отдалилась и встала нарочно по его левую руку. — Мы с ним заключили сделку. Он расскажет мне правду о печатях, а я стану на него работать. Кто-то бросил в толпе: «И с чего мы должны ей верить?». На что я только повернулась и скинула хаори. Топ не прикрывал спины полностью, доходя до лопаток и всем сразу стало видно, что на белой коже, прямо поверх сияющих узоров, красуется жирный крестообразный шрам. Послышались вздохи и ахи. Акира молчал секунду. Потом бросил самоуверенно: — Это ничего не доказывает, — лёгкая улыбка легла на его губы. — Отметку мог сделать кто-то другой. — Это та же отметка, что и у моей свидетельницы, — послышался голос Аято. — Разрешите? Сёгун кивнула, и в зале появилась та самая женщина, что я однажды уже встречала. У неё больше не было Глаза Порчи на поясе, да и формы фатуи она не носила. И вообще, в таком освещении, в зале Тэнсюкаку и в обычной одежде она казалась куда приятнее и красивее, чем в затхлых коридорах на Сэйрай. На миг я снова почувствовала жар на коже и давящее чувство безысходности в солнечном сплетении. Моргнула, и всё пропало. Она открыла рот и поведала ровно: — Меня зовут Вера Апраксина, я служила фатуи и по их настоянию связалась с господином Сандаю Сабуро, который связал нас с Акахитой. Он предоставил нам тот самый ныне сгоревший склад для базы, взамен мы должны были поделится с ним информацией, которую удалось раздобыть о кузнице. И как же Аято удалось убедить её вот так всё выложить? Краем глаза я видела, как медленно мрачнеет лицо Акахиты Акиры. И почти почувствовала, что он собирается сделать. Змея выворачивается и ускользает, а зажатая в угол начинает жалить. Скажет, что это ложь и что я, ручная воровка клана Камисато, была подослана его опрочить, так же как и бедная фатуистка оказалась запугана всесильным Камисато Аято. — Комиссар Ясиро как всегда изобретателен, — начал Акира. Вот только, если всё так, как он попытается вывернуть, мол, я пособница и игрушка комиссии, то тогда зачем же я вернулась? И как он это объяснит? — Будто благородные господа не знают, как он хорош в манипулировании людьми. Госпожой Хийраги, господином Кудзё, своей свидетельницей, воровкой и, конечно, Такаси Кимурой… И всё же, вы лжёте, господин комиссар. Лжёте так долго, что уже сами забыли правду. — Что ж, может сам Такаси Кимура выйдет и расскажет нам правду? Повисло молчание. Лорды переглядывались. Улыбка Акиры медленно расползлась, а потом пропала, будто бы никогда не было и ни у кого бы не возникло и мысли обвинять его в злорадстве. Он глянул на генерала Онами. Тот, нахмуренный и беспристрастный, открыл рот и выдал: — Боюсь, это невозможно. Такаси Кимура был убит в ту же ночь, как его пособница сбежала, — он стрельнул глазами на меня. — Из его тела торчало это. Я услышала, что он сказал очень хорошо, но всё равно не смогла разобрать ни слова. Такаси Кимура… нет, Эврар так долго был для меня безусловностью, что просто не мог исчезнуть. Не мог. Я помнила темную камеру. Безвольное тело. Звук шлепка от удара по лицу. Ощущение чужой крови на своих руках. А потом О-Кику сказала: «Уж очень мне хочется разочаровать этих кретинов из верхних залов, жаждущих посмотреть на твою казнь». В руках генерала онами оказался танто. Мой танто, который наверняка видели при мне. Но мой был со мной до той ночи в имении, когда О-Кику ушла. Я глянула на Аято через плечо Акиры. Он тоже смотрел на меня. Покачала головой, мол, я не знаю, не имею к этому отношения. Но он знал и без меня. — Скажите нам, лорд Камисато, кто же его убил? Не я. Я не могла. Даже силами мононоке. Я бы никогда такого не сделала и не позволила бы ей. — Только не солгите в очередной раз. Докажите нам, что измена, в которой вас обвиняют безосновательна, — с самым складным и невинным лицом заговорил Акира, но с каждым предложением его змеиная сущность проступала всё ярче: — Что вы не связывались с фатуи, как утверждает Сандаю Сабуро, что не спалили склад на Сэйрай, чтобы скрыть улики своих связей. Что не отдали воровку комиссии Тэнрё, чтобы она смогла убить самого важного свидетеля и не помогли ей сбежать после. Что не нашёптывали угодные вам вещи госпоже Хийраги и господину Кудзё. И что вы не сделали всё это, чтобы скрыть свои манипуляции с печатями и попытку захватить власть в комиссиях, а значит и угрожать власти Её Превосходительства. Что вы на это скажете? В оглушающей тишине, я не могла оторвать взгляд от бледного лица Камисато Аято. Оно не было испуганным или растерянным. Только очень уставшим. Лицо красивого юноши, что никогда в своей жизни не был на свидании и любил заморские диковинки медленно гнило, рассыпалось и проваливалось внутрь, а оттуда выступало что-то чёрное и ужасно меня пугавшее. Я знала, что он скажет. Потому что клан и комиссия превыше всего. Потому что однажды Камисато Аято сказал мне, что сделал бы страшные вещи снова, если бы пришлось. И самой страшной вещью было то, как легко он был готов отдать свою жизнь — так же, как отдал своё детство, свободу и будущее. — Я не буду ничего доказывать вам, лорд Акахита. Если мои слова ложь, то пусть моя жизнь станет платой. Но если лживы ваши обвинения — то вы ответите за них. Дальше остались только слова. Только бесконечный круг манипуляций и бестолковых игр, и чем дольше ты позволяешь играть в них, тем грязнее становишься. Акиру не победить на его поле. Шторм нельзя обойти. Только пережить. Аято выпрямился, шагнул к ступеням трона и громко объявил голосом самым смертоносным из возможных: — Я, Камисато Аято, комиссар и глава комиссии Ясиро и клана Камисато, требую суда поединком. Это не выход, но там уже не имело значения кто кричит громче. Важно лишь выжить. И если верить словам из письма, Акира не решится принять вызов, а Онами не рискнёт семьёй и репутацией. Но Аято всё равно рисковал и ставил на кон свою жизнь, так ещё и перевешивая чашу весов. Никто не станет платить кровью за ложные убеждения. Тот, кто готов на такую жертву уже выше прочих — пусть даже и по праву моральному, а не законному. И это единственное, что он ещё мог контролировать в этом фарсе. Вот только было что-то. Я чётко представила, как в тех движущихся картинках, что он однажды показал мне. Никто не примет вызов, все разойдутся по домам и чёрная тень продолжит наползать на дом Камисато. Слухами, ужимками, грязными сплетнями, политическими интригами и подковёрной вознёй. Меня запрут в темнице за всё, что я делала, и Камисато Аято больше не может вмешаться, ведь тысячи глаз наполнят его будни и все будут ждать, когда он снова оступится, чтобы перемолоть его кости. А я всё ещё буду чьим-то инструментом. Тогда оставалось только одно. Закончить точкой. Такой, которую никто не сможет превратить в запятую. — Ваше Превосходительство! — я увидела, как плечи Аято на самую маленькую долю секунды дрогнули, если бы он мог, то тут же бы заставил меня молчать, но теперь он не был самым большим пауком в банке. — Позвольте мне принять вызов от лица лорда Акахиты. Я работала на него, а значит имею на это право. Вздох прошёлся в толпе. Потом всё разом умолкло. В тягучем молчании только лорд Ямада спросил с сомнением: — Вы правда хотите этого сделать? Всё верно, не комиссару Ясиро говорить мне, что для меня лучше. Впервые в жизни я решу что-то за себя. Выберу сама, даже если это будет смерть, ведь выпущенная однажды стрела не возвращается. — Да. Мне не надо было поворачиваться, чтобы знать, что лицо у Аято стало бледнее первого в году снега. И что Акира, вначале ошарашенный, уже успел расплыться в улыбке. Сёгун, до этого молчаливая, долго смотрела на меня, словно ждала, что я дрогну под её взглядом. А потом разомкнула губы и произнесла: — Я позволяю. Лорд Ямада глянул на Акиру, мол, принимаете ли вы такого кандидата. Тот кивнул и разводя руками отшагнул назад, к толпе, освобождая место. Я подняла глаза. Аято стоял совсем рядом. Такой печально красивый, с собранными назад светлыми волосами и ровными чертами лица. Под глазами у него залегли тени, но даже они не портили вид. Я впивалась взглядом, пытаясь удержать его лицо, запомнить его навсегда, даже если это «навсегда» — всего мгновение перед темнотой. Он поклонился. Знак уважения к оппоненту. И прошептал: — Что вы наделали? — выпрямился. Я тоже. — Он победил. Я не смогу вам поддаваться. — Я знаю, — кивнула. — Но ему не победить, пока здесь будете вы. Мне подали короткий меч. Ударили в гонг. Мы разошлись и снова обернулись друг к другу. Мне казалось, я никогда не видела Аято в таком… смятении. Пожалуй, делать, что должно даже если это стоит тебе разбитого сердца — это и есть комиссарская работа. Он не бил первым. Не хотел. Пришлось делать всё самой. Удар сверху, снизу. Ему нельзя использовать Глаз Бога, но всё это нисколько мне не помогало. Даже в самом неохотном поединке у меня не было шанса. Я дёрнулась вперёд, но успела увернуться, когда клинок соскользнул с моего и едва не прошёлся мне по шее. Все уроки и те скудные бои, что у нас уже были всё же мне уже пригодились. Удар. Удар. Удар. Звон металла и ярко-синие искры, как океанские брызги. Я отшатнулась и заметила, что рассекла ему щёку у носа. Негоже портить аристократическое лицо. Аято едва коснулся крови языком. Вкус железа и потери, которую нельзя поправить. Всё было кончено. Я успела увернуться от следующего удара, проскользнула под рукой, но рефлексы нельзя было обмануть. Годами отточенная техника и вот, я падаю на колени, успеваю обернуться, но встретить лезвием его меч — уже нет. Клинок цвета морской волны почти касался моей шеи. Нужен был один чёткий удар и весь мой глубокий внутренний мир вылился бы на татами. Рука Аято замерла. Пусть всё будет так. И всё же, мне ужасно хотелось жить — с такой силой, как никогда прежде. — Кейрин… Я видела, как дрогнули его губы. Захотелось протянуть руку, представить, что нет ни лордов, ни зевак, ни Акиры, ни даже сёгуна. Только вечность и лиловые глаза, смотрящие на меня. Я могла бы сделать что угодно, если бы вы улыбались, как тогда на Ватацуми и держали бы меня за руку. Но я справилась без вашей руки, даже если в первый и последний раз. А улыбки стоит приберечь для домашних, даже если придётся прятать за ними дыру в груди. — Всё хорошо. Это и есть фуэки-рюко, разве вы ещё не поняли? Вечное в текущем. Такие как Акира, Онами и прочие сгинут. Но наши привязанности останутся всегда. Набрала воздуха, чтобы сказать. Я должна была сказать ему, но времени было отмерено так чудовищно мало. Сёгун двинулась и встала, возвышаясь у своего трона. Аято отвернулся, склонился в поклоне, а потом вопреки всем правилам произнёс: — Ваше Превосходительство, позвольте мне сказать. Не надо, подумала я. Это судьба, с той лишь поправкой, что ни печать, ни Хигучи это не выбирала. Я выбрала её сама и, наконец, вернула себе контроль. Какое приятное, убаюкивающее чувство. Не трать на это силы, лучше посмотри на меня, чтобы я могла увидеть светлые вздрагивающие ресницы и родинку над губой в последний раз. Сёгун вздёрнула ладонь и все мгновенно умолкли. Даже дыхание в комнате будто остановилось. Ступень за ступенью, она спускалась вниз не торопясь, как не торопится штормовой фронт. Такое всегда кажется отстранённым. Смерть эфемерна. Но вот сёгун Райден разверзает плоть и сияющий Мусо-но-хитотати разрезает само пространство и время. Сердце бьётся бешено, кроша в пыль рёбра. Я падаю на колени. И последнее, о чём думаю, так это желание, которое так и не успела исполнить. А потом клинок падает сверху — и мир гаснет.