Мы не будем спать — мы украдем время

— Мих! Мих, вставай! — Андрей вцепился в выползшую из-под одеяла руку Горшка, теплую и мягкую, притягательную. Хороший повод, чтобы прикоснуться к другу. Миша резко приподнялся, озираясь, ощупывая окружение широко распахнутыми глазами. Все это выглядело комично: перышко от подушки прилипло к помятой округлой щеке, пересекаемой еле видными бледными линиями, — что Андрей смехом вытряхнул из себя всю изначальную торопливость. — Е-мое, нафига ты меня разбудил в такую рань? — Ты посмотри, какой рассвет! — Князев мазнул того по щеке, стряхивая перо, а потом указал пальцем в окно. Рассветное солнце лилось в комнату, марая желтизной предметы, размазываясь, как масло по хлебу, преображая новорожденной яркостью чахлую скучную мебель. — Эстет хренов. — буркнул Миша, напуская на себя легкую обиду, прикрывая постановочным недовольством до неприличия откровенное восхищение, все больше оголявшееся из-за чуткого взгляда Андрея, так часто вырывающего из повседневности красоту, прикарманивающего ее, будто тот факт, что он перенял эту черту был постыдным. — Давай гулять! — подросток поднялся на ноги так быстро, словно пружина отскочила, торопя только выгруженного в реальность парня своими разгоряченными движениями. На самом деле Миша любил приезжать в деревню, оздоравливаться безмятежным летним воздухом, таким тонким, ласково прочищающим забитые тугие легкие, снимающим отеки и городскую пыль с юного лица. Ему нравилось, как поддатливо принимает его тело искрящаяся прохладная вода, высасывая из запекшейся на солнце кожи жар знойного дня, растворяя в себе зацепившиеся запахи. Речка, глянцевой поверхностью закрывающая их робко ощупывающие друг друга ноги от наивного неба, на котором облака взбитыми сливками на поверхности торта разбавляли скучную голубизну. — Пойдем в заброшку? — предложил Князь, цепко выбирая из забитых полок необходимую канцелярию, с точностью металлоискателя находя в пьяной вечеринке предметов нужные ему. Хотелось побыть только вдвоем, спрятаться даже от распростертых звонких лучей, слишком любопытных. Ответом ему служила глухо растянутая буква "м", теряющая свою звонкость в облепившей мишину голову футболке, которую тот спросонья не так натягивал. Легкий ветерок утащил всю сонливость, пронизывал беспорядочный кустик волос, навсегда унося с собой гранулы запаха Миши, и Андрею так хотелось поймать просачивающийся ветер, как импрессионисты пытались поймать свет, такой ускользающий и одновременно близкий, упрятать в карман сбереженные крупицы его аромата, чтобы тайком греться от излучающегося, сочащегося грубоватого, резкого тепла. Горшок довольно потряс головой, чтобы еще быстрее избавиться от остатков сна, роняя и запах только пробудившегося тела, по-особенному мягко пахнущего. Князев все тыкал в бумагу ручкой, разглядывая стеной воздвигутое слово, сбившее ритм всей строчки, раздумывая, казнить или помиловать, пока Миша примерял вчера написанный куплет, нанизывал его на незатейливую мелодию, так быстро пронесшуюся в голове, что срочно нужно было ее промычать, чтобы не расплескать вдохновение. Заметив, что лицо друга уж слишком серьезное для такого веселого дела, он перебил строящуюся мысль своим резким выкриком. — Е-мое, я вспомнил! — когда Горшенев убедился, что запыленные голубые глаза прояснились от его реплики, продолжил, — Вот что у меня есть. — он погрузил руку в дышащий воздухом широкий карман, вытягивая прямоугольную сладость и удивляясь, как она еще не сбежала через просторно распахнутую дыру от его бойкой походки. — Жвачка? Откуда у тебя? — Андрей совсем позабыл о судьбе слова, слишком хорошего, чтобы так легко с ним распрощаться, но глушащего звонкую живость переливающегося текста, где соседи усиливали блеск друг друга, гармонично текли. — Секрет. Держи. — Горшок великодушно выдавил сахарную пластинку, еще новую, набитую соком, предоставив Князю возможность впитать всю сочность нетронутого угощения. Тот разглядывал белую, как цветы черемухи, жевательную резинку, на которой были рассеяны редкие бирюзовые вкрапления, а потом утащил губами в рот, подкидывал языком, полоща в полости рта, пока, наконец, не высвободил вкус, расплющив ее зубами. Освежающий поток сквозняком прошуршал по рту, остужая в палящую жирную жару. Андрей отдался параду вкусов, позабыв о нескладной строчке. Он медленно двигал челюстями, чтобы прыткая крепкая сласть не утекла в горло, превращая пластинку в резиновый пресный ошметок. — Моя очередь, е-мое! — Миша ткнул локтем в зажмурившегося друга, медленно размазывающего вкус, заставляя того растерять все наслаждение. Князев игриво зажал плоскую измотанную пластину в зубах, предлагая Мише перенять ее, зацепив зубами. Горшок наклонился. Так близко, что различил белесый пушок на непорочных щечках, содержащих нетронутую детскую красноту, неровности матовой неравномерной заливки кожи, вкрапления оттенков, сквозящее тепло подросткового тела, еле заметное вторжение лавандовых дуг под глазами. Щуплая, жадная пигментированность почти прозрачных ресниц, как блеск паутины на солнце. Чернота зрачка вирусом распространилась, раздуваясь, оставив от спокойной лазури глаз лишь тощий ободок, прерываемый перекатывающимся пятном блика, и Мишка увидел свое отражение в инородной тьме зрачка, окруженного разреженным воздухом его свежих глаз. Манящие волосы цвета ореховой пасты тревожили сон его аппетита. Все время бдящая тень под светлыми бескостными извивающимися бровями, выглядывающие щетинки, еще слишком слабые, чтобы твердо прорезать себе путь, но любопытные и озорные, желающие скорее выродиться в настоящую жесткую щетину. Чуткая кожа проминалась под мазолистыми пальцами, невесомо поглаживающими. В этот момент Миша мечтал уметь рисовать, чтобы отобразить на листе этого светлого мальчишку с голубыми глазами и волосами цвета сена, его лицо, хранящее теплоту весеннего солнца, чтобы сберечь юность. Раззадоренный, Горшенев зацепился зубами за высунутую озорным бледным языком жвачку, потащил на себя, растягивая плоть сладости, пока Андрей обреченно не выпустил ее, из-за чего она шлепнулась на подбородок Михи. Помяв во рту обескровленную резинку, он потянулся к Князеву, разжигая недавно потушенный пожар во рту парня. — Пойдем уже, позавтракаем хоть.