Лица

Быть первым студентом Японии — мало. Мало быть первым поборником справедливости, который карал ручкой по бумаге. Требовалось получить больше. И в первый день сотворения нового мира Лайт сбросил рубашку, а вместе с ней — маску неведения. В окно комнаты смотрел красный закат. Преданные и влюбленные глаза отдавали тем же красным отблеском — она порезала себе жизнь, дважды. — Я буду любить тебя, Миса, — пообещал Лайт, ощупывая ее талию. Мягкая. На запястье не сидело кольцо, но оно осталось памятными краями из металла. — Вместе мы будем сильнее, чем кто-либо. Миса вздрогнула, очарованная, и прильнула ближе. Кожа легла к коже, впервые так близко — прежде не требовалось и не хотелось. От волос исходил сладкий запах духов. Опустив на кровать, Лайт поцеловал ее и — стер со рта привкус помады. — Я сделаю всё-всё, чтобы ты любил меня. Он хотел быть первым, но не у нее. Он хотел быть первым, не отдавая первенство над собой. Легкое возбуждение омыло руки, окрашенные в кровь и чернила. Миса сделает всё, это правда. Касаясь ее, Лайт оставлял стигматы, награждал ими запястья и бедра под юбкой. Они открывали откровение, какое он открыл ей в ответ. На глазах набухли слезы восторга. В ее теле не было никакой тайны — но Лайт отчего-то помедлил, прежде чем запихнуть пальцы в ее бархатное нутро. Там было влажно и странно. Стоило, как сверстники, давно получить этот опыт. Миса дышала так покорно, что не тянуло свернуть ее шею, и смотрела, как на икону. Когда Лайт трахал ее, он представлял не лица с икон. Под веками пронеслись все, кого он убил. Мягкие светлые волосы то темнели, то втягивались внутрь черепа. В обожающих его глазах сменился спектр от ярости до безразличия. Маньяки. Наемники, грабители, мошенники. Отмыватели денег. Сжав в ладони упругую грудь, Лайт двинулся неловко, но резко. В горячей тесноте тела его обхватывало крепче, чем он ожидал. Помогая ему заполучить первенство, Миса отдавалась и прижималась нежной кожей. Красные глаза Мисы поймали закат. — Лайт… — как в агонии, от удовольствия вздохнула она. «Кира».

***

Быть первым другом и первым врагом — мало. Мало быть первым, кто обвел вокруг пальца. Требовалось получить больше. В первый день падения детектива L Лайт поймал его и прижал к стене. Что больше — позвать его по имени, написать это имя на запястьях вместо стигмат. Пометить не одной литерой шрифта «Cloister Black», целым рядом. Упоение победой возбуждало больше, чем сам L, прижимающийся сердцем к грудной клетке и потусторонний. Он труп. Ему конец. L не стал отталкивать, но поймал в ответ — глазами, которые вскрыли вестибулярный аппарат. «У нас одна судьба». Нет, ты не угадал, разные. Лайт прижался губами к его, растреснутым и сухим, и дыхание разорвалось, как обертка очередной конфеты. Язык L открыл его рот — тайну, которую он искал, но не найдет. Сам L скользнул голой стопой под задравшуюся штанину и невозмутимо ткнул в лодыжку. Поменял их местами. От резкого рывка едва захватило, но отпустило, отдавшись жаром по позвоночнику. И что дальше? В горле замер подавленный смех. Лайт, не выдержав, улыбнулся: — Я ведь буду первым? Твоя судьба — проиграть, лечь под могильный камень, оставшись призраком старого мира. На его обломках они сцепились, как в тот раз, когда носили наручники. Секунда борьбы. Лайт лег о пол, ударившись лопатками, и залепил полураскрытым кулаком ему в лицо. Кровь не брызнула, оставшись в сосудах, судорожно расширившихся, как его. Жаль. В пылу драки гнев вспыхнул возбуждением. От L не пахло духами — но десны облепила сладость. На его мертвенной коже ожил отпечаток пальцев, собственная — заныла вдоль лопаток. Лайт стряхнул с пальцев гудение и обхватил под бедра. — Да, как и я у тебя, — поставив стопу между разведенных коленей, L нечеловечески наклонил голову и уточнил: — В каком-то смысле. Расчетливый ублюдок. Во тьме его глаза не были ни преданными, ни влюбленными, они смотрели так, будто видели насквозь. Черные. Видели насквозь. Прощались. Тревога укусила Лайта под ребрами, а он, наклонив L, сжал зубы на нем в отместку. В теле, метавшемся между гипогликемией и глюкозным передозом, теплела сила. L погладил его руки, прижимаясь членом к бедренной кости. Хватка ослабла и сомкнулась. Лайт яростно потерся о него, обхватил бедро коленями, не давая двинуться. В солнечное сплетение уколол быстрый кровоток. «В каком-то смысле…» — Что это значит? — смутившись от — другого, не такого — гнева, потребовал ответа Лайт. Но догадался раньше: — Рюдзаки, ты что… не убрал из квартиры Мисы камеры? Вдох застрял в глотке. Так и было — он так и сделал. Тонкое выпуклое горло вздрогнуло под пальцами, стоило сжать. Между них лег кадык. Лайт сжал бы сильнее, но тогда воздух покинул бы его глаза и легкие, и они умерли бы раньше. — Я не успел, — ответил L, не оправдываясь, будто ждал этого вопроса. Выжить. Сиплый спокойный выдох, вложенный в губы. Он отдавал вкусом победы. Лайт разжал руки, уронив их на плечи и дальше, на обманчиво бледную кожу под тканью. Это было хорошо, но в отличие от Мисы его не за что награждать. L стянул с него брюки ниже, и под поясницу попал мягкий холод. Пальцы коснулись, как никто бы не посмел. Лицо вспыхнуло неожиданным румянцем. Вместо того, чтобы прятать его, Лайт расстегнул на L джинсы, потрогал член, вытер руку о низ живота. Подался ближе. Сплестись на полу, не дойдя на кровати, — почему нет, напоследок. Он не сопротивлялся, потому что L не поверил бы его сопротивлению. В голове гудели отголоски боли, стертой с лопатками. Из флакона, который заранее лег в карман, вылилась смазка. Ее пятно осталось на расстегнутых брюках. В задницу скользнули пальцы, один и кончик второго. Прикосновение попало по стенкам внутри, рождая теплую затягивающую пульсацию. Не то первенство. Но L жадно смотрел на него — что-то искал. Истину, которую знал. Пальцы, прежде стучавшие по клавиатуре и собиравшие пирамиду из пироженых, надавили куда нужно. Глубоко, метко. Дрожью прокатилась вспышка. L ни с кем этого не делал — никого не трахал. Тем более, он не трахал Бога перед собственной смертью. Лайт оцарапал изгиб его хребта подушечками пальцев и рассмеялся. Вместо смеха вырвался стон. Изнутри сокращалось необычное ощущение — добился своего напоследок. Он не представлял ничьих лиц, уставившись в живые глаза, — но представит, когда L умрет. Его проницательное непроницаемое лицо. Удовольствие, которое проступило на нем в темноте, смотрелось иронически. В руки легли плоды жизни — пульс и напряженность мышц, тепло. Их Лайт собирался пожрать и уничтожить, но только приоткрывал рот, хватая воздух. L двинулся глубже, соединившись с ним примитивным способом. Внутренности горели до самого кишечника. Толчок и еще один отозвались мокрым призвуком и волной удовлетворения. Что если сохранить ему жизнь, оставить себе. Пользоваться, когда захочется. Это удивило бы его? В глазах сидела знакомая тьма, как если бы впиталась из комнаты. Лайт запрокинул голову и всё же смежил веки, чтобы ощущать жизнь, не думать о ней. Нет. Будто увидев эти мысли, L приник к его уху, касаясь влажными зубами, и спросил: — Этого ты так хотел, этого хотел бы Кира? Да. «Не Кира».