Кандалы, цепи и пушки

      Толстая верёвка вновь была обвязана вокруг пояса и рук беглеца, а её конец - к седлу коня. Родфор считал себя самым последним глупцом, хотя на самом деле в случившемся не было его вины.       Конечно, сейчас он понимал, что если убежит от хозяина Мити, то ему ничего не грозит: ни погоня, ни плети в наказание, если его догонят. Что уж там, он ведь даже попытался избавится от крепкой хватки южанина, когда тот только схватил его руку, однако сил для этого не хватило. Традиционная нагайка прошлась по старой ране, раздирая её вновь, а всадник замер, наблюдая как Родфора перекосило от боли. Глаза эни сверкнули, будто задавая вопрос: "Ты уверен, что хочешь убежать?"       Невольник оскалился, гнев кипел в крови, но он ничего не мог сделать, как бы ни старался.       Ох, и снова это противное чувство беспомощности! Оно смешалось с опустошением и отчаянием, образуя волну совершенно новых эмоций.       Парень пытался с ней справится, но вместо этого только сильнее запутывался в происходящем. Он тяжело дышал, и сам того не понимая, спешил за лошадью южанина. Ноги переставлялись сами собой, словно боясь получить новую порцию плетей, как тогда, на каторге.       Он более не хотел знать, почему и как встрял во всё это, единственное, что его волновало на данный момент — это куда его ведут на этот раз.       Однако на этот вопрос ответ нашелся очень быстро.       "В твой новый дом, Родфор. Прямиком на галеры" — этих слов и этого тона парень не забудет никогда. Слишком сильно они впечатлили его.       И как Митя мог его предать? Они ведь провели вместе самые сложные и лучшие годы своей жизни, спали, укрываясь одним меховым плащом в походах, делили последний хлеб, во время одной неудачной морской экспедиции, когда они целых три недели простояли в открытом море, из-за отсутствия ветра. Каждый неоднократно спасал другому жизнь, практически вытаскивал с того света, и как же, скажите пожалуйста, после этого можно было поступить так подло?       "Тут точно замешаны неземные силы..." – думал Родфор, однако тут же обрывал себя, не собираясь оправдывать предателя.       Из очередного бурлящего потока мыслей выдернул свист плети, который видно прорезал не только кожу, но и сам воздух. Парень дернулся в сторону, и удар прошелся по плечу. Спасибо, его закрывала рубашка, поэтому никаких серьёзных повреждений удар не нанёс.       Всадник в итоге плюнул и погнал своего коня вперёд, заставляя невольника ускорять шаг.       Когда пересекали высушенный солнцем проход, Родфор обернулся напоследок. Там, среди зелёных зарослей стоял Эхо и махал рукой. Лицо его виднелось расплывчато, но невольник готов был поклясться, что тот злорадно улыбался.       Южанин, тем временем подгонял лошадь, так что парень перешёл на бег, каждую секунду боясь, что ноги его не удержат, и он замертво упадет на пыльную землю.       Его подгоняли желание остаться в живых и страх перед вражьей плетью. Они плотно засели в его голове, и каждый раз, когда он останавливался, твердили "Иди, иди вперёд, иди и никогда не останавливайся!"       Всю дорогу до портового города, куда Родфора привёз южанин, парень не мог думать не о чём другом.       Только лишь, когда путники приблизились к Эгре - южной столице того времени, всадник замедлил коня, и его невольному попутчику представилась возможность отдышаться. Так же появилось время оглядеться вокруг.       Прямо перед ними синели башни. Понемногу пыльная дорога, которой, по сути, вообще не было, сменилась на резную голубую плитку. Приморский город встречал людей с распростёртыми объятиями. Когда подъехали к воротам, Родфору на глаза попались южане, подобные его похитителю, только одеты были по-другому. Их головы венчали маленькие белые тюрбаны, обшитые жемчугом по краям, причём жемчуг на каждом головном уборе был разных оттенков, как показатель статуса. Вокруг мужчины с темно-синими жемчужинами на ткани собралась толпа людей, кто-то был, видно, из его телохранителей, а кто-то просто жадно и завистливо заглядывался на драгоценные минералы.       Южанин, что вёл за собой Родфора, вызывал у местных жителей восхищенный шёпот и такие же взгляды, провожавшие их вдоль по улице и до самого поворота.       Все дома в городе были чистыми как сами звёзды, что Эрку рассыпала на небо по ночам. Белые резные колонны с завитками и узорами украшали чуть ли не каждое крыльцо, крыши были выложенные синей черепицей, что придавало домам ещё большей белизны.       А венцом всего этого архитектурного шедевра были высокие башни и городская стена. Их строили ещё в древние времена, когда Юг только начинал развиваться, и, с тех пор, чертежи этих строений всё время хранились в дворцовой библиотеке, а сами стены никто не смел перестраивать. Жители Эгры даже поговаривали, что в этом городе боги спрятали один из своих артефактов, и пускай это всего лишь байки, слава у города мировая. Нет такого человека, который не слышал бы о красивейшей столице во всём Маншете.       Однако чудные улицы быстро сменились портом. В гавани стоял целый флот галер, хотя среди них Родфор узнал один западный фрегат. На его боку блестела золотая эмблема с шахтёром, бьющим киркой о камень. Зелёные паруса на сосновых мачтах напомнили о свободной жизни и службе у короля. Ведь когда-то и корабль Родфора ходил под такими парусами...       Ветер с моря ударил в лицо. Прямо перед спутниками возник пирс. Южанин, что до этого ехал верхом, спешился и встал рядом с белоснежной оградой на набережной, словно кого-то ожидая. Тут же к нему подбежал низенький человек в широких полосатых штанах и красной косынке.       – Долгой вам жизни, ада! – поприветствовал он господина, и отвесил низкий поклон, чуть не ударяясь о плитку лбом.       Южанин фыркнул и взяв своего пленника за воротник рубашки, толкнул его моряку.       – Рэкель, этот раб теперь в твоём распоряжении. Определи его на корабль, и пускай каторги ему мало не покажется.       Каторга – сло­во, что означало название гребного судна с тремя ряда­ми весел. В странах Юга и Востока гребцами на катор­ге были рабы, военнопленные и преступники, осужденные на тяжелые работы. Всех этих несчастных приковывали на судне к поперечным скамьям или же соединяли одной общей цепью, пропущенной через ножные кандалы, запирающейся у носовой и кормовой пере­городок крепкими хитроумными замками. Здесь, избивае­мые плетью надсмотрщика, гребцы бессменно сидели за тяжелыми длинными веслами, здесь же ели и спали, и здесь же, чаще всего, сходили с ума или умирали от изнурения и бо­лезней.       Не было страшнее неволи, чем на каторге, или галере, как ее стали называть позднее. Потому и стало это слово обозначать нечело­веческие муки, тяжелейшие наказания.       Однако Родфор, который об этом только слышал, да и то не много, не знал всех "прелестей" сего места, ведь был глубоко убеждён, что самое ужасное место — это восточные шахты.       И опять пролёт. Эх, однажды всё это закончится, и он ошибётся в последний раз. Остаётся только гадать: когда это произойдёт...

* * *

      На длинной палубе галеры собрались капитан, надзиратель и рабы, которых по очереди уводили в тесный трюм. На носу корабля, перед большим и тугим барабаном сидел человек, больше похожий на островитянина, нежели на южанина. Он ударил по инструменту, призывая невольников к работе. Время покидать порт.       Когда "Любимец Игби" вышел из гавани и заколыхал­ся на могучей груди моря, барабан на палубе стал бить еще чаще и надсаднее, чем в порту. Это означало: грести сильнее, быстрее.       К веслам невольники были прикованы по трое: рядом с проходом – Родфор, а по середине и третьим, возле борта, в темном низком закутке, сидели двое рабов, которые по виду провели тут по больше, чем Родфор.       Один из них представился Кристофером, а второй предпочёл отмалчиваться, сидя в своём углу у весла.       Надсмотрщик Рэвэ – долговязый южанин, из тех южан-узников, что попали на галеры за тяжкое преступление, а потом выслужились, свирепо заорал:       – Сильней гребите, паршивцы! Да дружно все – поднимай, опускай! Поднимай, опускай!       Весла летали, как крылья птицы. Монотонно звякали цепи. Слышалось натужное дыхание лю­дей: с утра уже прошло столько часов. Но барабан без умолку все гремит и гремит – там-та-там, там-та-там!.. Все чаще и чаще!.. Заставлял, приказывал – греби, греби! Сколько есть силы – греби! Иначе...       Кнут взлетал над головами гребцов и горячо ожигал тех, кто, по мнению Рэвэ, медлил или не проявлял надлежащего старания. Надсмотрщик был неумолим. Он сам несколько лет провел за веслом, сам не раз бывал из­бит и теперь, боясь потерять более свободное и сытое житьё, старался угодить капитану тем, что заставлял своих прежних товарищей по несчастью грести изо всех сил. Его лицо блестело от пота: солнце поднима­лось все выше и в тесном помещении для невольников ста­новилось нестерпимо душно. Открытые люки, через кото­рые время от времени врывалось немного свежего возду­ха, облегчали мало.       Рэвэ смахнул со лба капли едкой влаги, взгля­нул на Родфора тяжелым мрачным взором, будто выискивая повод обрушить на него свой гнев. Но так и не найдя никакой логичной причины, хлестнул его по спине и отвернулся к другим рабам.       Дни были тяжелы, а ночи еще тяжелее. Короткое вре­мя отдыха, когда галера ложилась в дрейф или шла под парусами, если дул попутный ветер, невольники проводили здесь же, на широких скамьях. Изнуренные нечеловечески­ми усилиями, голодные, они подолгу не могли заснуть, ворочались, молились или потихоньку проклинали свою судьбу.       Родфора по ночам мучили кошмары.       Вокруг темнота. Душно. Слышен глухой шорох волн за бортом, храп и стон невольников на корабле. Парень вздыхает, вытирает рукавом рубашки лицо и всматривается в низкий дощатый потолок. Долго лежит с открытыми глазами, старается заснуть, но не может. В голове роятся мысли и воспомина­ния. Но чьи бы лица ни представ­лял себе, какие бы картины прошлого ни всплыли перед ним, он не мог долго любоваться ими, ибо сразу же одо­левала неотступная жгучая мысль: как освободиться? Не­ужели ему суждено провести все годы жизни за веслом? Неужели не представится счастливого случая для побега?       Осторожно, чтобы не разбудить товарищей по несчастью Родфор поднимается, садится на скамье и начинает перебирать в мыслях всевозможные варианты освобождения.       Судно встретится пиратам - захватят. Вот и свободен... Но встретится ли? Не придется ли ждать этого десять, а то и двадцать лет?       Может перебить охрану и захватить корабль?.. Легко поду­мать, а сделать – никакой возможности. Прежде всего из-за проклятой цепи, на которую их нанизали, как сушки на нить.       Становилось ясно, что единственный путь к освобож­дению – перерезать или перетереть цепь. Тяжелая, кованая, она пропущена под ногами гребцов сквозь кандалы, и не позволяет ни одному невольнику отойти от своего места дальше, чем на шаг.       Родфор нащупал в темноте несколько звеньев, под­нял, положил на колени. Цепь как цепь. Он и раньше такие видел. У них в трюме таких валялось много. Да и на западе они ковались для разных хозяй­ских нужд. Но здесь это не просто цепь, а враг, которого необходимо победить. В равном бою, или в неравном, но победить нужно.       Но как?       Порвать? Не порвешь! Перерубить или перепилить? Нечем.       "Что же делать?"       Родфор мысленно перебрал десятки разных способов. Однако ни до чего путного не додумался. В бессильной злости намотал цепь на обе руки и рванул изо всех сил... Железо загремело, зазвенело, словно засмеялось над его бессмысленным усилием. Он бросил цепь под ноги, беспо­мощно улыбнулся в темноте своей наивности и, обхватив руками голову, повалился на скамью.       Но мысли дырявят мозг, как шило дерево.       "Вот если бы достать кусок камня-песчаника, им мож­но было бы постепенно перетереть одно из звеньев. Как бы не так! Где его возьмешь? На берег невольников не пуска­ют! Из южан никто такой услуги не окажет... Так чего же тешить себя призрачной надеждой!.."       Вот только соседи Родфора тоже времени зря не теряли.       Посреди ночи парень заметил, что они оба не смыкая глаз, работали над чем-то.       А наутро, на одном из звеньев цепи Родфор заметил привязанный кусок ткани. В голове понемногу складывалась мозаика. Он посмотрел сперва на Кристофера, после на его товарища, и у него на рукаве красной сорочки заметил неровный край. Словно кто-то впопыхах оторвал от одежды полоску. Невольник, видно заметил на себе слишком уж пристальный и недоверчивый взгляд, а потому налёг на весло, и более на Родфора не смотрел.       Той же ночью, убедившись, что ада Рэвэ покинул трюм, парень растолкал своих соседей.       – Вставайте! Да вставайте же! - шипел он, пихая Кристофера в бок. На удивление, он слишком быстро "проснулся" и ответил.       – Что случилось, Родфор? Есть дают? Но еще же рано!       – Ты мне тут балбесом не прикидывайся - строго отозвался парень - Видел я вчера как вы там с дружком сидели, да... - он на секунду замолчал, подыскивая слово, ведь на самом то деле ничего он не видел - ...да цепь рвали!       – А чтоб тебе Рэвэ шею намылил!.. И для того бу­дить человека среди ночи? – рассердился неизвестный Родфору невольник, громко зевая.       – Помолчи-ка, Лео! – сердито прошептал Кристофер, и попытался разглядеть глаза разбудившего его парня. – А ты что, в ночи видеть можешь?       Родфор про себя улыбнулся. "Неужели угадал?"       - Могу или нет, не ваше дело. Но ежели расскажете, что вы задумали, может быть, помогу чем. Палубу заполнил заговорческий шёпот.       Лео и Кристофер бурно что-то обсуждали, но потом один из них поднял с пола цепь и показал Родфору. Именно там на звеньях был завязан кусок ткани.       - Раз уж ты и впрямь ночью видишь, то приглядись и поймёшь всё сам.       Парень взял цепь, и поднёс к лицу. Глаза, благо, уже привыкли к темноте, поэтому он, хоть и не без труда, заметил, что звено ее в местах соединения с остальными так перетерлось, что было намного тоньше чем остальные.       - Ну что? Понял теперь? - буркнул Лео, и забрал цепь - Сможешь помочь, или испугался?       Родфор только кивнул, не понимая, как сам не додумался до такого. Перетереть цепи! Это же надо! В который раз спасение было близко, теперь самое главное - в который раз его не упустить.       Остаток ночи парень был занят тем, что перетирал железную цепь. Работа впереди долгая, и, кто знает, сколько ещё бессонных ночей ждут невольников, прежде чем они смогут покинуть эту проклятую каторгу.