Многоэтажки

Арс уснул быстро. Отключился практически сразу после того, как отпустил меня из объятий. Мы не говорили после. Да и я не уверен было ли о чем. Убедившись, что он задремал, я вышел на балкон, прихватив сигареты и желая побыть один. Ночная прохлада улицы меня отрезвила, и я зажег сигарету. Пепел крошками падал на железные прутья подоконника, а я не мог оторвать взгляда от темного ночного небосвода, не зажегшего сегодня ради меня ни одной маленькой звездочки. Лишь пустота. Как только я затянулся, то почувствовал на себе взгляд. Похоже не один я решил проветриться. Это был Сергей. — Что, на перекур вышел? — я повернул голову в его сторону, когда услышал голос, полный желчи и раздражения. Неприятно поморщившись, я убрал ото рта сигарету. Я ничего не ответил ему. В тот вечер я так и не узнал у Арсения, что произошло, но его отец оказал мне услугу, — разговор есть, — я перевел на него вопросительный взгляд, на что он хмыкнул. Было странное нехорошее предчувствие, — только не здесь. Он бросил окурок в пепельницу и вышел с балкона, хлопнув дверью. Я, облокотившись на перила, продолжил курить. Я не знал, что ожидать и что от меня хотят. Слишком много мыслей в голове. Арсений меня поцеловал. Но поцеловал по пьяни. Я вновь сделал затяжку, теперь глядя на двор. Гаражи, машины, качели… Из-за меня он вновь выпил. Но он сам попросил. Я тяжело вздохнул и прикрыл глаза, наслаждаясь отрезвляющей прохладой улицы. Где-то вдалеке был слышен шум проезжающих машин, а в соседнем дворе лай стаи собак. Все так привычно и по обыденному спокойно… должно было быть, но. Стук в дверь. Затем еще один. Быстро потушив сигарету и выкинув ее с балкона, я направился в коридор, по пути заглядывая в свою комнату. Арс спит. Со скрипом отворилась дверь, и на пороге появился я, в растянутой футболке, доходящей мне до половины задницы, и спортивных штанах. Вид, конечно, не самый презентабельный, но и я в гости никого не ждал. Перед мной стоял Сергей. Выглядел он помятым, и было понятно, что он пил. Это для меня было что-то из ряда вон выходящее, так как он всегда был против вредных привычек, которые от меня понабирал его сын. Я нахмурился. — Арсений у тебя? — холодно бросил он, как только открылась дверь. Я не пропустил его в квартиру, поэтому мы разговаривали в дверном проеме. В его глазах можно было разглядеть призрение и капельку волнения. Я всегда чувствовал себя неуютно, когда приходилось разговаривать с Сергеем, а сейчас тем более, учитывая его состояние. — Да, — я дернул плечом, облокотившись на стену. Решил не врать, ведь знаю, как за Арса переживают родители. Порой было грустно от понимания, что у меня по-другому, — он спит. — Оно и к лучшему, — Сергей облизал сухие губы и сурово посмотрел на меня. Я поежился и отвел взгляд, но в этот раз старший Попов не отступил от своего так просто, — как раз будет время поговорить, когда ты успел моего сына в гея превратить. Я вмиг поменялся в лице и удивленно взглянул на него. Откуда он знает? Все произошло буквально пару минут назад… — Все про тебя давно понятно, Антон. Сразу было ясно, что с тобой что-то не ладно. Еще когда ты к нам впервые домой пришел, я сразу все увидел, — он пьяно покачнулся, но удержал равновесие. Я не знал, что ему ответить. Сергей знает. И эта мысль заставила онеметь все мои конечности. Я чувствовал себя беззащитным кроликом под прицелом охотничьего ружья. Хотелось убежать: скрыться из виду, чтобы никто не нашел, чтобы никто не узнал. Хотелось рядом только Арсения, но цена, которую нужно заплатить за благополучие, была слишком велика… Кажется, для нас обоих. Я боялся старшего Попова, всегда боялся. И я никак не хотел становиться причиной ссор в их семье. Я просто хотел, чтобы меня любили. Хотел чувствовать тепло дома и уюта, но, кажется, в их доме моего места никогда и не было. Мои глаза бегали с лестницы на площадке, задерживались на его лице, а после возвращались к потрепанным обоям собственной квартиры. Я так не хочу… Я так боюсь… — Мне плевать, что ты из «этих», — он едко усмехнулся, а в голосе была лишь сталь, — но Арсению жизнь ломать не нужно, ты и так уже достаточно натворил. С каждым словом он ломал больше только меня. Я был слишком уязвим в тот раз, чтобы услышать эти слова, слишком слаб. Ведь они только подтверждали то, в чем на протяжении всей своей жизни убеждал себя я сам. — Если из тебя ничего не выйдет, не значит, что из него тоже. Когда ему исполнится восемнадцать, он уедет учиться в Москву, женится, заведет там семью, детей. Встретит нормальную девушку и все с ним будет хорошо. И ты ему будешь больше не нужен. Зачем? Зачем ты мне это говоришь? Зачем так безжалостно потрошишь мое сердце? Я безэмоционально потупил взгляд в пол в надежде больше не видеть ненавистного лица, сделать вид, будто меня и нет здесь вовсе. Но все напрасно. — А ты, — Сергей сделал паузу, а после пренебрежительно усмехнулся, — погрязнешь здесь. Здесь твое место. В этой гребанной дыре. И ничего лучше уже не будет. Как и твои родители, сопьешься в этой же квартире. А твое имя даже и не вспомнят. В том числе и Арсений. Только сейчас его за собой в это не тяни, он этого не заслужил, — он угрюмо окинул меня взглядом, — оставь его в покое. Хоть раз подумай о ком-то кроме себя. Я не помню, что было после, но помню, как меня начало тошнить. И я не уверен, что это было из-за алкоголя. Не заслужил Арсений этого не заслужил Не заслужил меня Мозг медленно переваривал слова, впитывая их себе в подсознание, вдалбливая их на подкорке. Слово за словом, предложение за предложением. Медленно, неторопливо, чтобы дошло каждое. Чтобы на каждом я мог судорожно хватать воздух, боязливо осознавая, что каждый вздох может быть последним. Сергей ушел. Как и остатки моей веры. Он меня морально растоптал, размазал по старому ламинату, будто Данко, наступив на сердце, до этого горящее в одинокой не просветной глуши. Ведь закрыв входную дверь, я, пальцами еле касаясь темного дерева, медленно опустился на пол, прямо на грязный, пыльный коврик. И чувствовал лишь, как сдираю коленки о колючую циновку и беззвучно содрогаюсь в рыданиях, уже ничего не видя из-за подступивших слез. Я боялся этого. Больше всего, блять, боялся. Боялся, что однажды испорчу Арсения. Его мысли, привычки, душу. Жизнь… Я боялся, что я вновь стану виной чьего-то разочарования. Я больше не готов, чтобы из-за меня страдали. Особенно, если это будет Арс. И я готов пожертвовать собой ради него. Пожертвовать своими чувствами. Даже если это и окончательно разобьёт мне сердце.

***

Арс проснулся, когда я курил на балконе. Я так и не смог заснуть. Рыдал, пил, рвал в унитаз, снова рыдал и все по кругу. Так что к утру я выглядел как овощ. С синяками под глазами и бледной кожей. А еще никотином от меня несло за километр. Я устало выдохнул, свесив худые кисти за ледяные металлические перила. «Нужно поговорить с Арсением» — эта мысль шла бегущей строкой в моей голове, и я понимал, что придется. Нужно все обсудить, только вот обсуждать то по сути нечего. Меня до сих пор передергивало от слов Сергея, ведь он попал точно в цель, прямо в десятку. И я никак не мог выкинуть все, что он говорил, из головы. Я не хочу привязываться к Арсению, ведь знаю, что рано или поздно нужно будет расстаться, и эта мысль никак не дает мне покоя. Она постоянно в моей голове. И я не хочу привязывать Арсения к себе, ведь это еще хуже. Я не хочу, чтобы он был зависим от меня. От кого угодно, но только не от меня. Я так боюсь ранить его. В комнате послышалась возня, и я с тяжелым вздохом выбрасываю бычок, покидая балкон. За всю ночь я так и не принял окончательного решения. Арс ворочался, практически стаскивая с себя одеяло в попытке высвободиться из мягкого плена. Я остановился в проходе, приложившись плечом, и с грустной улыбкой наблюдал за его действиями. «Все у него будет хорошо», — обычно это всегда проносилось в голове, глядя на него. И я всегда точно знал, что будет. Конечно, блять, будет. Только без меня. — Уже проснулся? — слезы уже хотели накатить с новой силой от этих мыслей, и я, отложив их на потом, подошел к своей кровати, легко поглаживая бок этого сонного чудовища, — ты как? — Живой, — он сладко потянулся, немного щурясь от света утреннего солнца, так бесщадно слепящего глаза, — а ты как? — он посмотрел на меня, расплывшись в улыбке, — спал? — Немножко, — соврал я, не желая акцентировать на этом внимание, — нужно на завтрак что-то сварганить… — Омлет? — он ластился к моей руке, а я все это время старался держать лицо. — Можно, — наконец я отошел от кровати, бросив на нее сменную одежду, лежащую до этого на стуле у входа, — на, оденься пока, а я пойду поищу яйца. Я пытался сделать вид, будто ничего не произошло. Рассчитывал, что он был слишком пьян, чтобы вспомнить поцелуй, и просто надеялся на силу алкоголя. Достав из холодильника пару яиц, я положил их на столешницу. Мне было боязно думать, что Арс начнет разговор о вчерашнем. Сейчас я стоял у плиты, пытаясь отыскать спички, но мыслями я вовсе был не в своей старенькой квартирке. Внезапно меня обняли сзади. На мгновение я перестал дышать, а сердце вдруг забилось сильнее. Арсений прижимался ближе, утыкаясь носом мне в шею, а его дыхание ласково щекотало кожу. Я закусил губу, чтобы невольно не выдать своего волненья. — Арс… Отпусти, — я так и не повернулся, но почувствовал, как объятия через несколько секунд ослабли. Похоже разговора не избежать. — Что-то случилось? — я не видел его, но почувствовал на себе его обеспокоенный взгляд. От этого ощущения по спине побежали мурашки. — Все в порядке, я…просто готовлю завтрак, — я достал растительное масло из шкафчика, вылив его на сковородку. Оно растекалось по ней неравномерными потеками, но сейчас я совсем не обращал на это внимание. Все мои движения были дерганные, нервные, из-за чего я даже немного разлил на столешницу. Я разбил одно яйцо, затем второе о край рядом стоящей, неубранной со вчерашнего вечера кружки, и вылил их на чугунную поверхность. Мне нужно было чем-то занять руки, иначе таракашки-мысли совсем не успокаивались, а только больше разбегались по темным углам моей головы. Деревянный стул скрипнул: я услышал это, когда Арс сел. Кажется, я инстинктивно чувствовал его непонимание ситуации. Поверь, Арсений, ты не один. — Это из-за поцелуя? — его дрогнувший голос на полуслове разрезал наступившую тишину, и от неожиданности я дернулся, обжигаясь о горячую сковороду. Я сильно сжал руку в кулак, упираясь ею о столешницу, — я думал, что это взаимно, тем более… ты же ответил, — последнее было сказано с упреком, и я сам понимал, что снова поступил, как редкостный придурок. Если не хотел с ним быть, зачем давал надежду? Вот только я хотел… — Я был пьян, — слова прозвучали с каким-то холодом и злобой. На себя. Только на себя. Жаль, что Арсений об этом не знал. — Ясно, — одно слово — а я погиб внутри. Только сильнее оперся о столешницу и сжал кулаки так сильно, что ладони начали печь. А в глазах — пелена слез, — давай… давай тогда просто представим, что этого ничего не было, ладно? Ты… самое дорогое, что у меня есть и я… Я не хочу, чтобы ты уходил. — и у меня все-таки срывается одинокая слеза. Представить, что ничего не было? Не было переглядок, улыбок. Не было влюбленных голубых глаз и не было таких необходимых касаний. Не было того поцелуя. Такого теплого, такого искреннего и необходимого для нас обоих. Арсовых рук под моей растянутой футболкой, оглаживающих выпирающие ребра, и не было моих окольцованных пальцев, вплетающихся в его темные пряди. Не было… ничего. — Хорошо. Тогда и меня тоже не было. Больше не было.