Многоэтажки

— Ну так че с этим Арсом у тебя приключилось? — Дима вытирал столы, пока я пялил в экран телефона в попытке отвлечься от мыслей, не дающих мне покоя не первый день и, наверное, даже не первую неделю. Я вымученно прикрыл глаза, совершенно не горя желанием сейчас раскрывать все карты другу. — Да забей. Просто настроения не было тогда, и херово мне было, потому что тошнило. Не докапывайся, короче. Он остановился, перестав на пару секунд возить уже порядком грязной тряпкой по столу. Теперь Поз следил за мной, и от его пронзительного и изучающего взгляда мне хотелось где-то спрятаться. — Даже не пытался, Тох. Но если будешь также пиздеть, то точно начну. — Забей, все нормально, и у меня, и у Арсения. — Это что, твой парень? — послышалось из-за барной стойки. Саша расплылся в широкой отвратительной ухмылке, а моя щека ощутила его неприятное дыхание. Я отвернулся, а Позов закатил глаза, вновь проходясь тряпкой по столу. — Кравченко, отъебись, — я отодвинул его рожу от меня и поднялся на ноги, желая поскорее уйти от всей этой темы с Поповым, — и ты, Поз, тоже. Я на кухне, если что. Медленно, но верно приближались выходные. Я все чаще начал общаться с Ирой, потому что просто больше не с кем. Я не мог находиться с Арсом, когда он был рядом с Аленой, да и без Алены уже тоже не мог. Потому что я начал осознавать, что ревную его. И это было просто невыносимо. Даже когда ее не было рядом с ним, я все равно представлял ее: лежащую на его коленях или перебирающую мои любимые темные волосы. Она будто стала его неотъемлемой частью. Но я этого не хотел. Не хотел принимать ее, как часть Арсения. Я хотел того Арса, прежнего. Того, с кем мы вместе тусили на заброшках, который страховал меня, чтобы я не грохнулся с крыши и того, который всегда подсаживался рядом со мной на холодную бетонную ступеньку, обнимая за плечи и подавая мне уже открытую банку дешевого пива. И я скучал по тому Арсению. Мне так его пиздецки не хватало, что вешаться хотелось. Потому что он вроде бы и был, а вроде бы и не был. Он рядом, но одновременно так далек. Был самым дорогим и таким чужим сейчас. Единственный смысл моей жизни с каждым разом уходил от меня. Вернее, от него отказывался я сам. Не нарочно, не специально. Просто так получилось, потому что выхода не было. Я все чаще начал задумываться о том, чтобы уйти. Но я боялся, что случится с Арсом, если меня не будет рядом. Я не знал на что он способен, и я переживал, что он не справится и сделает что-то, о чем после пожалеет. Но остаться… Это выше моих сил. Потому что нам обоим я делаю только хуже, неосознанно срываясь на нем каждый раз. Поэтому я вновь вместе с Арсением и Аленой пошел на ту гребанную тусовку. И, конечно же, вновь об этом пожалел. Все время я сидел в сторонке, на каких-то пуфиках в углу квартиры, понемногу отпивая из бутылки и пяля в одну точку. В тот самый угол, где расположились мои спутники. Они обнимались. Алена что-то шептала ему на ухо, а он держал ее за руку. Держал так, как когда-то держал меня там, на крыше. В тот самый момент, когда мы клялись друг другу, что всегда будем вместе. — Это он что ли? — знакомый с недавнего времени голос раздался прямо над ухом, и я сам себе не поверил, пока не обернулся. Нет, это не глюки из-за алкоголя. Это глюк похуже. Матвиенко зовут, — че ты так на меня вылупился? — Да я… — будучи в небольшом таком ахуе, я не сразу мог разобраться что удивляет меня больше: то, что он тоже тут или что он помнит меня, даже находившись в стельку бухим. Прям чудо какое-то, — а ты как вообще…? — Да я часто хожу по разным тусовкам, поэтому то и напиваюсь чуть ли не через день, привык уже, — я удивился еще раз оттого, как это он ответил сразу на два моих вопроса. Я кивнул, — так это тот твой «друг»? — он головой указал, куда прежде смотрел я. Тяжело вздохнув, я вновь кивнул, — он тебя еще с хаты моей забирал. — Да… Блин, я думал ты не вспомнишь на утро ничего, а ты вон как… Помнишь. — Че, слиться от меня хотел? — он ухмыльнулся, — а нихрена. Я даже как тебя зовут помню, Тоха, не то, что про твою несчастную голубую душеньку, — он опять глянул в сторону Арса и Алены, — блин, ну хуйня же. Я непонимающе выгнул бровь, не зная, что именно вызвало у Серого такую реакцию. Я посмотрел на «голубков». Сейчас Арс обнимал одной рукой девушку за плечо, а вторая лежала на его ноге. Алена поглаживала ладонь Попова. — Влюбленные так себя не ведут, — он закатил глаза, видя мое непонимание и со знанием дела начал рассуждать, — ну, только если они не знакомы тысячу лет. В прошлую нашу встречу они еще даже не встречались, значит у них цветочно-букетный период. А в такой этап люди, а особенно подростки с бушующими так нехило гормонами, липнут друг к другу словно засохшая жвачка к парте и сосутся с таким обилием слюны, что даже мопсам противно становится. Девушка вон, — Матвиенко указал на Алену горлышком бутылки, — хоть пытается что-то сделать: то вон руку гладит, то поцелуйчики в щеку оставляет, а вот друг твой… Сидит будто статуя каменная по сравнению с ней. Я посмотрел на них еще раз. Арс и правда не делал каких-то действий, которые могли бы сказать, что они пара. Обнимал ее, как мог обнять Иру, например, или как прощался со своими одноклассницами. Хотя Арс достаточно тактильный. Когда мы зависали с ним раньше, мы часто просто лежали в обнимку или как-то…взаимодействовали. Он постоянно тянулся ко мне: щепал за бедро, когда я пытался сконцентрироваться на уроках, трепал мои волосы, взъерошивая их, отчего я становился похож на воробушка, по его словам, а после сам же от этого хохотал. А с Аленой… Все как-то скучнее, спокойнее. Но, может ему это и нужно? Может хватит с него уже моих выкидонов? Оставшийся вечер я просидел с Матвиенко. Серый вспоминал какие-то истории, которые порой казались лишь пьяным бредом, но почему-то я ему верил. Он рассказывал, как подлил алкоголь преподу по философии или как, например, его девушка оказалась лесбиянкой и изменила с его сестрой. Порой это было настолько абсурдно, что даже становилось чутка забавно. Иногда, правда, что-то рассказывал и я. В основном о маме и доме. Ну и об Арсе немного. Матвиенко кивал, что-то говорил а-ля Сократ, а после вновь отпивал из моей, а после уже и своей бутылки. Вечер прошел неплохо, и я практически ни думал ни об Алене, ни об Арсении. Только изредка я поглядывал в их сторону, но буквально сразу же отводил взгляд. Не хотел вспоминать. — Тох, там, кажется, за тобой. Я поднял глаза, столкнувшись с голубыми. Арс подошел к нам. Он выглядел уставшим и слегка взволнованным. — Ты надолго тут еще? — Попов обвел взглядом сначала Серого, а затем и меня. Я пожал плечами, — я тебя жду, если что. — А что, Алена разве может дойти сама? — получилось очень ядовито, что я сам не ожидал от себя такой интонации, но я постарался тут же запить ее пивом, чтобы сбить мерзкое послевкусие. Он нахмурился, недовольно поджав губы. Сама девушка не слышала нашего разговора: она ждала за столиком, где они с Арсом сидели до этого, и ковырялась в телефоне, — дай мне пару минут, можешь вызвать пока своей ненаглядной такси. Арс мне ничего не ответил. Просто молча развернулся и направился обратно к Алене. А у меня вмиг весь пыл куда-то растворился, и я в два глотка допил бутылку. — М-да, Тох, жестко ты. Поаккуратнее надо с теми, кто дорог. Иначе совсем никого не останется. — А у меня кроме него никого и не было. И я понимал это находясь в любом состоянии. Признавал не всегда, но понимал постоянно.

***

Арс вызвал Алене такси. Через пару минут он пошел вниз проводить ее, кинув перед этим мне скомканное недовольное «жду внизу». Когда я спустился, девушка уже уехала. — Ну и что это было? — он стоял возле подъезда, приложившись плечом к стене. От неожиданного чувства прохлады я вздрогнул, поспешив натянуть свою кофту. Я не торопился ему отвечать. Нащупав пачку сигарет в своем кармане, я достал коробок, желая покурить. Он все еще ждал моего ответа, даже не дернувшись, когда услышал щелчок зажигалки. — Настроение херовое, — буркнул я в ворот кофты, все еще ежась от неприятного чувства. Ночная прохлада застала меня врасплох с моим ассортиментом старой поношенной одежды. — Старая отмаза. — Может и старая, но настроение то лучше не становится, — я затянулся, выдохнув такой желанный дым. Арс стоял неподвижно, пяля куда-то в асфальт, — может пойдем уже? Чего здесь торчать. Холодно. До подъезда мы дошли в тишине. Арс не решался заговорить со мной, а мне просто было нечего ему сказать. Ну, то есть было, конечно, и много чего. То, насколько сильно я ревную его к Алене, то, как сильно мне не хватает тех его прикосновений и слов, что были раньше, то, насколько я зол, что мне нашли замену. Но, снова взглянув на поджавшего губы Попова, я понимаю, что сам виноват. И… что у меня был шанс. Так что я не имею права ничего ему говорить, потому что это не его вина. И уж тем более не его вина, что он хочет поскорее выбраться отсюда. Из того времени, когда я не обнял его в ответ на кухне, когда он признался. Из этого города, атмосфера которого сама заставляет взять в руки пачку сигарет. И он хочет поскорее вновь начать жизнь и в этом уж точно нет его вины, ведь просто хочет быть счастливым, в том числе и в отношениях. Арс хотел семью, он говорил, что хотел, и я точно лишнее звено в его планах. Так что я просто буду глушить обиду в алкоголе и сигаретах, вновь наполняя организм ядом, что когда-то меня погубит. Но это уже не имеет значения, ведь с каждым днем я умираю все стремительнее. Погасаю. Внезапно Арсений остановился, а следом и я тоже. Он куда-то смотрел, и я, повернув голову в его сторону, заметил знакомую машину. Отец. Я будто воздухом подавился. Вытянув из кармана связку ключей, я тут же подбежал к домофону и, приложив палетку, размагнитил. Я даже не посмотрел зашел ли Арс. Папа… Слово, с такой болью, отдающееся в груди. Недождавшись лифта, я мигом рванул по ступенькам. Воздух в легких постепенно заканчивался и появлялась отдышка. Сейчас я стоял на нужном мне этаже, уперевшись руками в дверь своей квартиры, крепко зажмурив глаза. Крики… опять ругаются. Я устало выдохнул, протерев рукой глаза. Я дернул дверную ручку — закрыта. Чтобы я не помешал. Вдруг случайно не дам им убить друг друга. Я хотел уже начать стучать, как рука застыла в воздухе… Зачем? Мне уже далеко не пять лет, и уже даже не двенадцать. Я уже не прячусь в своей комнате, когда слышу звон посуды и не сбегаю на площадку, чтобы не видеть чью-нибудь кровь на полу. Мне уже шестнадцать. И я устал пытаться что-то делать. Устал бегать к соседям за помощью и ошиваться в подъезде всю ночь. Я устал от их ругани, потому что уже нет никакого дела. Если им нет дела до меня, то почему мне должно? Интересно, а им вообще когда-то было до меня дело? — Антон. Я даже не заметил присутствие Арсения, видимо сильно сконцентрировавшись на звуках за дверью. Я обернулся. Он стоял возле лифта и не решался подойти ко мне ближе. В такие моменты обычно он обнимал меня, сильно прижимая к себе и поглаживая по спине и лопаткам. Иногда лохматил волосы, прижимаясь к макушке щекой. Боль тогда уходила, и я прижимался в ответ, утыкаясь носом ему в плечо, сильно зажмурив глаза. А сейчас… Сейчас он лишь неловко пялит в пол, периодически поднимая на меня сочувствующий взгляд. В последний раз посмотрев на дверь, я отошел от нее, пройдясь пальцами по старому дереву. — Пошли к нам. Отец уже спит да и мама, наверное, тоже. Я облизнул губы, раздумывая, какие вообще у меня есть варианты. Осознавав, что пойти мне сейчас и правда некуда, я нерешительно кивнул. В квартире Арсения ничего не изменилось. Та же старая мебель, та же тумбочка с одной поломанной ножкой и много обуви в прихожей. Я разулся, проходя следом за Арсом. Тихо. Похоже, Попов был прав: все спят. Когда мы зашли в комнату Арсения, он подошел к шкафу и, вытянув оттуда майки и шорты, кинул одну пару на кровать. — Я сейчас помоюсь, а потом ты пойдешь. Только не шуми, — он взял в руки сменную одежду и вышел. Я вновь остался один. Через минуту послышался шум воды. Я подошел к столу, рассматривая его рабочее место. Там лежали лишь разбросанные учебники и тетради. Затем поднял глаза наверх, на полку. Здесь стояли фотографии. Семейное фото, фотография Иры и… моя? Вернее наша. Она была сделана на заброшке. Мы тогда долго гуляли, а еще в тот раз я впервые попробовал алкоголь. Упросил Лизу купить нам пива, и мы с Арсом выпили ту единственную бутылку на двоих. Градус был небольшой, но, из-за того, что пили мы впервые, унесло нас нехило. Я поджал губы, взяв фотографию в руки. Я скучал по тому Арсению. И по тому Антону тоже скучал. Я бы многое отдал, чтобы вернуться во время, когда можно было просто общаться, обниматься и вместе смеяться с какой-то чуши. Я подумал, что, наверное, я уже тогда был в него влюблен. Просто не понимал этого. Не признавал. За окном уже давно стемнело. Шторы немного покачивались от ветра, попадающего через форточку, а свет луны освещал комнату. Прямо как в ту ночь. В голове пронеслись воспоминания того самого дня, когда мы пили с Арсом на моей кухне, как целовались в кровати, а после мой разговор с Сергеем. Я болезненно зажмурился, стараясь не думать об этом. Шум воды внезапно прекратился. Следом послышался щелчок двери. — Иди, ванна свободна, — Арсений появился в проеме двери, кивком головы указав в сторону нужной комнаты. Я взял вещи со своей кровати и, ничего не ответив, ушел в душ. Прохладные струи отрезвляли. Не меня, мысли. Действие алкоголя чувствовалось до сих пор, хотя я вроде много и не пил. Я думал. В основном об Арсении. Я должен был решить, что делать. Выбор был небольшой: уйти или остаться. И речь совсем не об этой ночи. Находиться, как раньше было больно, да и не будет уже как раньше. Видимо я слишком привык, что у Арса был только я. А у меня только он. Он был единственный, кому было до меня дела. Мы всегда были вместе, а сейчас ему теперь есть с кем быть рядом. Есть кого обнимать и есть кого успокаивать. У него есть Алена. А у меня теперь и Арса нет. Никого нет. А что, если уйти? Уйти… Будто не было ничего. Уйти и оставить после себя лишь обрывки болезненных воспоминаний, отраженных на бумаге и запечатленных под рамкой. Я боялся уходить, ведь это бы значило, что я бы потерял его окончательно. И я не уверен, что сам справился бы без него. Я приложился лбом к холодной стенке в душе, прикрывая глаза и чувствуя, как капли разбиваются о мои плечи. А что, если так будет лучше? Но для кого… Для него? Я видел, как Арсения расстраивало, что я начинал отказываться от дополнительных с ним по физике или как уходил домой без него. Но я не хотел делать ему больно, я просто не желал видеть лишний раз его с Аленой. Похоже, мне и правда стоило уйти, ведь, кажется, я делаю всем только хуже. И почему в этом мире обязательно кому-то должно быть больно? Что за гребанные весы страданий? Я открыл глаза и одним движением выключил воду. Я вновь остался в тишине, разбавляемой маленькими капельками, падающими с моего тела на плитку. Вышел из душевой кабинки, вытерся предложенным полотенцем и натянул пижаму. Я мельком взглянул на зеркало. С мокрыми волосами, вымученным взглядом и синяками под глазами я выглядит практически болезненно. Губы все истрескались и в нескольких местах были ранки — я все же успел ее прокусить. От принятого мной решения не хотелось смотреть на себя еще больше. И в тот момент я, наверное, был олицетворением раскаяния и вины. Мне просто было жаль, что все так получилось. Квартира была погружена в темноту, и я наощупь, опираясь на стены, чтобы не споткнуться и не упасть, брел по неосвещаемому коридору. Я с трудом нашел комнату Арса. Остановился в проходе, держа в руках свою одежду и не решаясь пройти дальше. Арсений спал. Он так и не достелил кровать, уснув под пледом и оставив не заправленной простынку, выглядывающую из-под дивана. Окно тоже осталось открытым. Шторы уже успокоились и не раскачивались в оживленном темпе, а луна спряталась за тучи. Я подошел к балкону, закрывая форточку, а затем сел на кровать. Арсений сжимал в руках плед, спиной прижавшись к самой стене. Он иногда сопел, хмурился, отчего его ресницы буквально трепетали, начиная двигаться в каком-то странном легком танце. Арс был слишком красивым, когда спал. И да, я понимал это и раньше: когда оставался на ночевку у него, например, или когда он случайно вырубался за уроками у меня. Но сейчас он был по-особенному прекрасен. Для меня. И не исключено, что из-за осознания, что мне придется с ним проститься. Я лег рядом, повернувшись набок. Интересно, а он чувствовал себя также в ту ночь? Мысль, внезапно закравшаяся в сознание, отрезвила меня. Нет, нет, я не буду вспоминать ее… ту ночь. Ведь это слишком жестоко в такой момент. Я помню, как я желанно рассматривал его ресницы, скулы и губы. Я невольно посмотрел на них сейчас. Они такие же пухлые и такие ж манящие, как и тогда. А какие они на самом деле на вкус? Без горького привкуса алкоголя… Интересно, они сладкие? Вновь вернувшись в реальность, я с грустью посмотрел в сторону. Я скорее всего уже никогда не смогу этого узнать. Я поджал свои, вернув на него свой взгляд. А что… если попытаться? Всего раз, один разочек… Мой прощальный поцелуй. Я докоснулся до его щеки. Боязливо так, легко проходясь по ней подушечками пальцев. Как и он в тот раз. Она была горячей. Необъяснимый жар от моего маленького невинного желания быть таким образом ближе прошелся мурашками по коже. Я невольно облизнул языком свои губы. Его ресницы снова затрепетали, и я уже было хотел тут же отказаться от своей затеи, но они вмиг затихли. Это вселило в меня чуточку уверенности. Даже если он проснется, то хуже уже не будет. Я чувствовал, как теряю его с каждым днем, так пусть я хотя бы запомню вкус его губ. тт Я опустился ниже, и остановился буквально в миллиметре. Вот они, его губы. Слегка пухлые, такие манящие. Назад дороги нет… Назад дороги нет. И, пересилив себя, я коснулся. Коснулся его губ. Прикрыв глаза, я медленно, неторопливо прижимался к ним своими. Совсем легко, чтобы не разбудить. Я самозабвенно целовал их, наслаждаясь каждой секундой, стараясь каждое касание отложить в своей памяти. Я хотел запомнить их на всю оставшуюся жизнь. Вкус губ моей первой любви. А затем послышался всхлип. Потом еще один. И по моим щекам вновь покатились слезы. Я даже и сам не заметил, как начал плакать. От осознания горечи и моей печали. Ведь Арс взаимностью мне больше не ответит, и эти губы уже не пошевелятся в ответ. Поэтому все что мне оставалось это лишь раз за разом прикасаться к ним, целовать, запоминать. Я оставил легкое последнее и самое трепетное касание, а следом сорвалась моя слеза. Она упала прямо ему щеку. Я торопливо вытер ее пальцем, ненадолго оставив руку на его скуле, а после убрал и ее. Я сильно зажмурился, бессильно опустившись на кровать рядом с ним и устремляя расфокусированный взгляд в потолок. Не справился, не смог, не сдержался… И оттого насколько я был слаб и зависим от него, сводило челюсти и хотелось волком выть. Почему же так больно? А на улице был слышен шум проезжающих машин, иногда разрезаемый моими тихими редкими всхлипами, пробивающимися через зажатый пальцами рот. А вскоре начало светать. Я понял это по солнечным лучам, пробивающимся свозь шторы и появившимся на шкафу бликам рассвета. Все постепенно просыпалось, и я тоже не желал быть исключением. Было около пяти утра. Немного заскрипела кровать, из-за чего я боялся, что это услышат его родители, и поджал губы, решив подождать пока звук прекратится. Вроде не проснулись… Я встал с дивана и, переодевшись в свои вещи, оставил его пижаму на стуле возле кровати. Взяв рюкзак, я уже собрался уходить, как остановился буквально в пороге. Не выдержал и обернулся. Мне так хотелось посмотреть на него еще раз. Он был все также прекрасен во сне. И я грустно улыбнулся. Что ж, кажется, мне пора. Я и правда порядком задержался. Я собрался с силами и, крепко сжав лямку рюкзака, быстро ушел из комнаты, а затем и из квартиры, боясь, что передумаю на пол пути. Я боялся, что передумаю и останусь. В подъезде тихо, а из моей квартиры уже не слышно никаких последствий скандала. Я потянулся к ручке двери — открыта. Я нахмурился и не спеша зашел внутрь. Я старался быть как можно тише. Квартиру освещал только свет из окна, бегая лучиками по надорванным и потрепанным желтоватым обоям. Я заглянул на кухню. Две пустые бутылки из-под алкоголя, недорезанный лимон на дощечке и разбитая рюмка на полу. На скатерти виднелось застывшее пятно от коньяка. Я прошел мимо кухни, направляясь к себе, чтобы взять денег, припрятанных в заначке, но остановился возле маминой спальни. Дверь была открыта. Отец. Они лежали вместе под одеялом, обнимая друг друга, а на стуле висела их одежда. Я скривился, не желая на это смотреть. Как же так получается? Что же не так с этим понятием «любовь»? Почему ненавидящие друг друга люди лежат в одной постели, когда на протяжении всех тех лет вместе пытались убить или искалечить друг друга? Я прикрыл глаза, а после, не выдержав, вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Если это любовь, то я лучше всю жизнь один буду. Только получается, что я уже один. Выйдя из подъезда, я заметил качели. Сел, и скрип заржавевшего от времени металла отдался в ухе отрезвляющим звоном. Я почувствовал себя одиноко. Неужели я и правда… один? Я вспомнил Поза, беспокоящегося о Кате, мать, постоянно раньше кричащую на отца, а сейчас прижимающую его ближе, вспомнил Арса, держащего за руку Алену. Неужели я всегда был один? Неужели никогда никого не было рядом? Неужели всем всегда было на меня все равно? Но ведь это не так. У меня были родители. — Ну, давай же, кати быстрее, моя лошадка! Папа со всех сил бежал по снежной горке, схватившись за веревочки от санок, а я только и делал, что смеялся и бил по железным прутьям, чтобы бежал быстрее. Папа улыбался тоже. Особенно, если я радостно вскрикивал, когда санки чуть не переворачивались на поворотах. А мама ходила рядом, говорила быть аккуратнее и поправляла мою уж слишком большую шапку с бубоном. А мне было хорошо. Несмотря на то, что ботинки уже были маловаты и что снег опять за шиворотом. Я просто смеялся по-детски и искренне. Как умел. Я уже не помнил, как в последний раз смеялся. Я уже не помнил, как видел, чтобы мама улыбалась или как счастливо смотрел на меня папа. Ведь единственное, что приходит на смену этому воспоминанию, битые стаканы на кухне и грязная посуда в раковине. Мать постоянно в стельку, а про отца и слова не услышишь. Только оскорбления и брань вперемешку, когда она пытается открыть бутылку. А потом у меня был Арсений. Мой самый дорогой человек. В голове невольно всплывает его улыбка, а следом я отчетливо слышу его смех. Его сверкающие голубые глаза и милые ямочки на щеках. А еще сильная, искренняя, свойственная только ему, любовь в глазах. — Тоша, Тоша, — он обнял меня крепко, а я даже не успел ему ответить, — ну я же говорил, что не нужно мне ничего дарить, ну ты чего. Я глупо улыбался и не мог оторваться от его счастливого лица. Я подарил ему браслет. Сам я плести не умел, но Ира меня научила. Она ругалась на меня, обзывала меня необучаемым индюком, а я никак не мог попасть в ту злосчастную дырочку между веревочками, ведь пальцы совсем путались в них. Но она терпеливо брала мои руки снова и заставляла пробовать еще раз. И у меня получилось. Не с десятого раза, конечно, но пятнадцатый ведь тоже неплохой результат, правда? Зато как Арсений улыбался. Как солнышко светился. Мое солнышко. Уже не мое. Ведь следом будто кинолента: его руки на плечах Алены, его поцелуй в щечку и улыбка, но теперь не для меня. Он больше не улыбается для меня. Мне достается лишь неловкий взгляд, когда мы прощаемся и не решаемся обняться, как раньше, да жалость в глазах, когда он вновь услышал, как кричат мои родители. Мне больше не достается тот Арсений. Тот Арсений, которому я был дорог. Походу, того Арсения больше нет. Больше нет никого, кому есть до меня дело. Больше никого, кому я был когда-то нужен. Раздался звук открывающейся двери, и я неосознанно поднял на нее глаза. Это был отец. Он спешил, было видно, как он на ходу застегивал куртку и поправлял шапку. Я невольно встал с качели и пошел. Я сам не знал зачем, делал это будто в трансе. Я не понимал, что двигало мной в тот момент, но я помню, как начал ускоряться, боясь, что он уедет. Снова уедет, как и несколько лет назад. Даже не сказав «пока». — Папа? — он опешил, не ожидав меня встретить. Он прошелся по мне взглядом, а после натянуто улыбнулся. — А, это ты, — он поставил свой портфель на дверь автомобиля и засунул в сумку руку, принимаясь что-то искать, иногда кидая на меня редкий взгляд, — Подрос ты, конечно, Антон, подрос. Ну как ты, все нормально? — он даже на меня не смотрел. Я молча наблюдал за ним, безотрывно… Цеплялся взглядом за знакомые черты и лицо, появившиеся на нем морщины. Когда я был чуть младше, меня часто посещали вопросы и мысли, я часто думал: где он? Чем он занимается? Думает ли обо мне? А сейчас… все равно? — Тебя полтора года не было, — это прозвучало холодно, с застывшей в голосе обидой. Он даже глаз не поднял, так и продолжая искать ключи. — Да занят был, — он как-то неловко пожал плечами, — работа, работа… А мать что, в порядке? — Второй год не просыхает. — Ну…справится. Она то женщина сильная, что с ней будет, — он ободряюще мне кивнул. Кажется, он будто меня даже и не слушал. Наконец вытянув связку ключей, он победно хмыкнул и разблокировал машину. — Скорую несколько дней назад вызывали. Сознание потеряла на улице, — я опустил взгляд, с каждым словом теряя надежду. У него на все был ответ. Он со всего съезжал, с любой темы, даже не колыхнувшись. Не поведя и бровью. — Ну… пить надо в меру, конечно. Алкоголь, знаешь, штука опасная. Слушай, Антон… — он посмотрел на меня, натянуто улыбнувшись, — я спешу очень, давай может потом как-нибудь… — А я гей, — я сказал это, не раздумывая и даже не зная зачем. А вдруг хоть это зацепит, хоть это колыхнет. Я бы все стерпел: если бы орать начал или кидаться чем-то, похуй… но он молчал. И я замолчал тоже. Облокотившись рукой на дверь своей машины, он озадаченно запыхтел. Я поднял на него взгляд, все еще ожидая реакции. Отец быстро глянул на наручные часы и недовольно помотал головой. Он залез внутрь, хлопнув дверью, чтобы точно закрылась, и поставил портфель на соседнее ободранное сиденье. Машина у него никогда с первого раза не закрывалась. Я все еще немигающим взглядом продолжил смотреть на него, ожидая…чего-то. — Бывает, что ж, современное общество оно такое, — он вновь вынужденно улыбнулся, заводя машину, — ну все, Тох, погнал я. Совсем задержался, — он ободряюще махнул мне рукой, — маме давай, привет передавай. Он нажал на педаль, поднял стекло и выехал со двора. А я так и остался стоять. И жалел только, что не разбил об его машину ту надколотую бутылку дешевого виски, которую мать пьет уже вторую неделю. Я поджал губы, сильно зажмурился и закрыл лицо руками. И пусть мне все еще больно, из-за него я плакать не буду. Только не из-за него. Он даже слез моих не заслужил. Во дворе послышался лай соседской собаки и скрип ржавых качелей. Я потянулся в карман и горько хмыкнул — сигареты кончились.