Многоэтажки

Звонок телефона. Его звук я слышу смутно, он раздается будто под слоем ваты. Потом еще один. Я еле шевелю губами, постепенно просыпаясь. Солнце пробивается через бетонные дырки в стенах и сильно слепит глаза. Я жмурюсь и пытаюсь руками нащупать телефон. Пока что их только царапает шершавая поверхность бетона. Голова раскалывается, меня сильно тошнит. Воспоминания начинают возвращаться, но все будто в тумане. Я не могу сконцентрироваться ни на одном из них. Мелодия телефона раздается снова и тупой болью отдается в висках. Я на ощупь нахожу гаджет и с третьего раза попадаю по нужной кнопке. — Ты где, блять, есть?! — Позов буквально кричит в трубку, отчего я снова жмурюсь и убираю телефон подальше от уха, — я звонил тебе семнадцать раз. Семнадцать гребаных раз! Что, сложно было ответить? — я поднимаюсь с пола, отряхивая кофту от пыли. Я понимаю, что уснул на заброшке. И, похоже, я тут один. Эхо от не перестающего ругаться Поза отражается от бетонных стен, и кажется, что его слышит весь район. Я нахожу свой рюкзак, валяющийся где-то в углу комнаты и ползком добираюсь до него. Справившись с молнией, я просовываю руку, чтобы найти хоть что-то, что может помочь от жуткого похмелья, но пальцы лишь запутываются в старых наушниках. Я вновь подношу трубку к уху. — Дим… Мне так хуево, — на конце провода резко замолкают, а после слышится тяжелый вздох, — у тебя есть чем опохмелиться? — Где ты? Я приду, заберу тебя. — Я на той заброшке, что в паре кварталов от работы. — Недостроенной пятиэтажке? Которую забросили лет десять назад? — Да, именно там, — я уселся поудобнее и подпер щеку ладонью. Солнце пускало круги на бетоне, и за ними было забавно наблюдать. Я зевнул, лениво вытянув затекшую ногу от неудобного места для сна. — А что ты там, блять, делаешь? — тон друга был еще недовольным, но он уже не орал так, что содрогались бетонные стены. Я закатил глаза, устало вздохнув. — Давай уже иди. Я спущусь сейчас вниз. Иду я, конечно, с трудом, еле перебирая ногами и опираясь на стены, ведь перед глазами еще пляшут черные точки. Когда я все-таки добираюсь до первого этажа, Поз уже стоит на месте. Завидев меня, он еще больше хмурится и уже готов по новой начать свою тираду, как я останавливаю его, прося помолчать. Дима терпеливо протягивает мне бутылку, и я залпом выпиваю половину. Внезапно становится легче. — Я все еще жду объяснений. — Каких объяснений? Ну перепил, с кем не бывает? — В стельку без причины просто так не нахуяриваются, — я закатываю глаза, вновь отпивая из бутылки. Теперь для счастья хочется только покурить, — мы можем поговорить, если ты что-то хочешь мне рассказать. — Я же сказал, что все нормально, — я хмурюсь и сердито кидаю на него взгляд, — доебывайся до кого-то другого, — я закидываю на плечо лямку рюкзака и неторопливой походкой бреду в неизвестном мне направлении. — Антон. — Да что?! — я оборачиваюсь, стараясь сконцентрироваться на фигуре друга, — что ты хочешь, чтоб я тебе сказал? У меня все заебись, окей? Он щурится и серьезно смотрит на меня, изучающе вглядываясь в мое лицо. Не верит. Я закатываю глаза, продолжая идти в том же направлении, что и шел. Вскоре меня нагоняет Поз, и мы вместе бредем в сторону его общаги. Солнце по-прежнему неприятно слепит глаза.

***

Говорят, что ценишь тогда, когда теряешь… Возможно, так и есть. Не знаю. Но мне кажется, я всегда любил Арсения. И где-то в глубине души всегда отдавал отчет об этом. Сейчас тоже. Я не скучал по Арсу, я жил им. Жил воспоминаниями, моментами и голубыми глазами. Какого это жить одним человеком? Это когда твой мир сужается до кого-то одного, но при этом не становится меньше. Я гуляю по улицам и смотрю на всех этих людей, которым был дан целый свет, чтобы быть счастливыми, но они все равно были слишком заняты своими выдуманными проблемами. А мне был дан Арс, и остальной мир уже мне был не нужен. Зачем мне эти радостные лица с пустой душой? Зачем эгоистичные люди, в которых есть лишь презрение и лицемерие? Человек ценен настолько, насколько ты его любишь. И, возможно, Арсений эгоист. Возможно… Но значит его эгоизм был в любви ко мне. Ведь больше его укорить не в чем.

***

— Блин, Тох, там Альберт уже час ждет, пока ты ему форму отдашь. С того дня прошло два месяца. Мы с Арсом так и не заговорили. — Антон, ну ебанный в рот, ну пошевеливайся. Я кидаю окурок в мусорку и, поморщившись от холодного порыва, захожу внутрь. Уже привычные потрепанные стены кафешки вновь встречают меня, а в дверях показывается недовольный Поз. Он поглядывает то на меня, то на часы, скептично закатывая глаза. — Блин, четвертый перекур за день, ты с ума сошел? — он перекидывается через барную стойку и, пожав руку бармену, берет со стула рюкзак. Я неторопливо развязываю веревочки на форме, — Антон. — Ща, — я протягиваю ему фартук и он, быстро закинув его на стойку, машет рукой в сторону выхода, — пошли. Погода, признаться, была отвратной. Туман, под ногами грязь, а листья качаются от легких порывов ветра прохладного августа. Мрачно и тоскливо. Позов, идя со мной рядом, не курит, а просто держит во рту незажжённую сигарету и оглядывается по сторонам, словно выискивая кого-то. Я отрываюсь от разглядывания своих ботинок, поднимая на него глаза. — Куда ты спешишь? — я наблюдаю за лицом друга, старающегося не показывать волнение, но было видно его нервозность, — что-то случилось? — я тоже невольно тянусь в карман за сигаретой. — Катя тест прислала. Беременна она, походу. Я хмурюсь, не зная, что ему ответить, так что просто чуть ускоряюсь. Людей почти не было — они такую погоду не любят. — А ты… как? — Да никак, — он мельком кидает на меня серьезный взгляд, а после раздосадовано качает головой, — мне восемнадцать, ей — тоже. Да и здесь заводить детей — это все равно, что сразу их на помойку отвести. В этой гнили ничего хорошего не вырастет, здесь только… хорошо закопают. И он прав. Нет больше в этом городе ничего живого. Никого с чистой душой и невинным сердцем. В глазах вновь пелена, и я отгоняю от себя когда-то хорошие воспоминания. Мы доходим до зданий общежитий и перебираемся через дырку в еле держащейся металлической калитке. Я не был здесь ни разу. — Мы идем к тебе? — я с трудом поспевал за Позом. Он лишь отрицательно машет головой, заходя за угол старого кирпичного сооружения. Я нахмурился. — Катя здесь живет неподалеку. Вот в той девятиэтажке, — он кивком показывает куда-то за здания общежития, и я тоже устремляю туда взгляд. Я удивленно смотрю на дома. Прямо за ними располагалась наша с Арсом заброшка. Мы зашли во двор, и я отметил, что он чем-то похож на мой. Такие же гаражи, изрисованные стены домов, сломанная скамейка у подъезда. Поз звонит в домофон. — Кать, это мы, открывай. Раздается характерный звук, и мы заходим внутрь. Честно, я до сих пор смутно понимаю, что происходит и зачем им я, но факт, того, что Позов мне настолько доверяет и, наверное, хочет, чтоб я его поддержал своим присутствием, заставляет меня задуматься. Мы заходим в лифт, и Дима нажимает четвертый этаж. — Блин, а вдруг она захочет оставить ребенка… — Ну… — я поднимаю на него взгляд, — по сути имеет право, — на фоне этой ситуации я чувствую себя лишь ребенком, который случайно подслушал разговор родителей. — М-да, пиздец ты советчик. — В любом случае тебе в первую очередь нужно поговорить с ней. Двери лифта распахиваются, и мы оказываемся на лестничной клетке. Нужная нам дверь остается приоткрытой. Катя стоит в пороге. Она выглядит очень замученной и уставшей, будто не спала несколько суток. Кожа бледная-бледная, будто у мертвеца, а руки слегка подрагивают. Она стоит укутанная в плед, а блондинистые волосы доходят ей до плеч. — Привет, — Дима подходит ней, приобняв и ненадолго прижавшись к ней в знак поддержки, — это Антон, я говорил тебе про него, — я киваю, как бы в подтверждение его слов. — Проходите. Квартира у нее небольшая, чисто советская. Старые обои и мебель, какие-то странные статуэтки на тумбочке в прихожей и фотографии в рамках. От Позова я знаю, что она жила у тети, маминой сестры. Мать лишили родительских прав, а отца она и вовсе не знала. Так что обстановка в семье совсем не располагает к рождению ребенка в восемнадцать. Я разуваюсь, неловко ставя свои потрепанные кроссовки у самого порога, и продолжаю искоса наблюдать за снимающим свою кожанку Димой. Катя аккуратно подходит ко мне, рассматривая, из-за чего я немного смущаюсь и отвожу взгляд. Она грустно, но тепло улыбается. — Чаю сделать? — я поднимаю на нее глаза, сталкиваясь с ее. Такими добрыми, но такими печальными, и я поджимаю губы, мысленно передавая ей слова сочувствия. — Я сделаю, — Дима уходит на кухню, и оттуда слышится звон чашек, — знакомьтесь пока. — Я Катя, думаю, Дима рассказывал, — было видно, как она расслабилась с нашим приходом, хотя скорее всего это было связано с появлением на пороге Поза. Но мне все равно приятен факт, что я не вызываю у нее чувства неловкости. Я утвердительно киваю. — Я… могу чем-то помочь? — я все никак не могу успокоиться, ощущая себя некомфортно в чужой квартире. Им стоит обсудить все наедине, а я, казалось, только третий бесполезный лишний в ситуации, отчего мне становилось неуютно. — Нет, дорогой, — она по-прежнему улыбается, рассматривая мое обеспокоенное лицо. Походу самым взволнованным происходящим был я, — проходи, Дима, наверняка, уже заварил нам чай. Мы все садимся на кухне. Мне сложно описать атмосферу, но сейчас она не была угнетающей, она была пропитана странной меланхолией. Я смотрю на обнимающихся Катю и Диму, о чем-то иногда тихо перешептывающихся, а после наблюдаю за погодой на улице. Жалко только, что сквозь туман было плохо видно. — Тош, а ты где сам живешь? — Катя легко поглаживает плечо своего парня, который, кажется, окончательно задремал — в этом районе? — Да, пара кварталов отсюда, — я вновь смотрю в окно, цепляясь глазами за заброшку. — Вон, видишь тот дом? — я показываю вдаль пальцем, и Катя кивает, — это одно из самых моих любимых мест. Мы там часто раньше с моим… другом зависали, — говоря об Арсе, я немного запинаюсь, но стараюсь не заострять на этом внимание, — оттуда пара минут до моего дома. Я грустнею, вспоминая Арсения, и обхватываю подрагивающими пальцами уже остывшую кружку. Я много думаю о нем — по поводу и без. Просто так. Катя это замечает. — Друг? — она поджимает губы в тоненькую полосочку, с волнением наблюдая за моей сменой настроения. — Ну, типа. Был, — я закусываю щеку изнутри, проходясь языком по сухим губам, — прости… Я не знаю, зачем начал эту тему. Я доверяю Кате, с ней спокойно, но я не уверен, что ей интересна моя жизнь. В плане… Я ведь пришел с Димой, чтобы поддержать ее, а в итоге разговариваю о своих проблемах. Ей и без меня хватает. — Тош, — я чувствую легкое касание к своей руке, отчего поднимаю на нее глаза, пропитанные грустью и искренней печалью, — я выслушаю, если тебе понадобится моя помощь. Ты всегда можешь прийти, и я всегда буду тебе рада. Ты друг Димы, а значит и мой друг. Я, оторопев, лишь слабо киваю. Я не ожидал такой реакции. Не ожидал получить поддержку, не ожидал увидеть в глазах столько волнения и сочувствия. От осознания нужности в сердце что-то затрепетало. — Кать… а ты хочешь ребенка? — я спрашиваю это осторожно, без напора. Она чуть грустнеет, но все равно смотрит на меня снисходительно. — Наверное… Но я не уверена, что смогу стать для него той мамой, которую он заслуживает. Не смогу дать ему достаточно, — она мельком смотрит на моего друга, спящего на ее плече, — Дима тоже переживает, тоже боится, что не справится. Я задумываюсь. Сколько же много мы теряем, когда боимся. — Вы будете прекрасными родителями, — я заглядываю ей прямо в глаза, стараясь таким образом передать всю уверенность и серьезность своих слов, — я бы хотел иметь такую семью. И это правда. Все хотят, чтобы их любили. Особенно дети. Она лишь понимающе кивает, как бы давая понять, что приняла мои слова во внимание, и поворачивается к Диме. Немного улыбнувшись, Катя чмокает его в висок. Я думаю, что возможно в какой-то из вселенной у нас с Арсом могло бы быть так же. Он бы целовал меня в макушку, а я бы касался губами его плеч. Но все мои мечты разбиваются на маленькие осколки, впивающиеся в мое пропитанное болью сердце. Ведь так не будет. Ведь так не суждено. Я вновь смотрю на Диму. И думаю, что пусть хоть кто-то не будет трусом.