Многоэтажки

Что делать, если теряешь то, без чего не можешь жить? …не жить? Но ведь надо. Надо просыпаться, надо работать, надо существовать. Только почему сейчас мне нужно принуждать себя жить? Почему я должен заставлять себя существовать… Ведь это отвратительно, ведь неправильно. Несправедливо. Если я не хочу — значит не обязан. Больше никому я ничем не обязан.

***

Теперь я часто бываю на заброшке. Сижу на пятом этаже, где когда-то сидел вместе с Арсом, но сейчас я курю на самом краю. Ведь, кто мне теперь запретит? Кто меня остановит? Скуренные бычки летят вниз, а я лишь беру новую сигарету. Я не делаю там чего-то конкретного, просто наполняю легкие дымом и рассматриваю открывающийся горизонт. Красиво… Но так пусто. Так прекрасно и так больно. Как Арс Такой удивительный и такой особенный. Поразительный и невероятный. Когда-то принесший столько радости и счастья, а сейчас забравший вместе с собой и мой смысл. Он оставил от меня лишь обглоданные одиночеством кости и прокуренные спасительным никотином легкие. Только вот сколько бы ты ни курил, дым не заполнит сердце, не уберет ту пустоту, оставленную когда-то чем-то живым и теплым. Чем-то сейчас так нужным. И я не могу перестать плакать каждую ночь. Не могу, лежа в постели, перестать сжиматься от боли, не могу перестать чувствовать. Потому что по-другому не умею. Потому что я помню. Помню его. Прости, Арс, но я не могу тебя забыть. Не могу перестать любить. Без Арса больно. Без Арса тошно. Без Арса становится невыносимо. Я вновь закурил. Я опять пытаюсь выкинуть его из головы, и опять к нему возвращаюсь. И с каждым днем я чувствую лишь бессилие. Все чаще ко мне приходит мысль, что я уже не выберусь. Что так и останусь в этой петле бесконечного отчаяния и одиночества. И отсюда только один выход… Я невольно смотрю вниз. Интересно, а это больно? Умирать. Больно. Это же сломанные кости и сдавленные органы. Много крови… Я отмахиваюсь от этой мысли, промелькнувшей в сознании, и отворачиваюсь, прикрыв глаза. Я не буду прыгать. Не буду. Просто не могу. Ведь больно же будет не только мне, а… кому? Ну, кому-то же точно будет больно… да? Я с силой поджимаю губы и жмурю глаза, борясь с приступом слез. Неужели я и правда больше никому не нужен?

***

После перехода Арсения в другую школу, я уже не видел смысла ходить в свою. Нескончаемые минуты, дни на уроках, а после бессмысленное существование дома или на работе. Я больше ничего не хотел. Курил во дворе, не стесняясь учеников и преподавателей. Мне было все равно. Все равно… Как же много отвратительной безысходности остается осадком с этим словом. Это когда тебе без разницы, что будет сегодня и когда наступит завтра. Для тебя уже ничего не имеет значения, не несет никакого смысла. Тебе просто бесконечно хуево.

***

— Ты вообще меня слушаешь? — Ира хмуро смотрит на меня, а в ее глазах виднеется лишь обида. Мы стоим возле спортивного зала в стороне от нашего класса, ожидая прихода учителя. Крашенные в розовый пряди Иры красиво ложатся ей на плечи, а тушь делает ее недовольный взгляд лишь выразительней. Мы все изменились. А я даже не заметил как. Макияж Иры стал еще вызывающе, всегда со стрелками и накрашенными в малиновый губами. Концы ее когда-то русых волос теперь имеют бледно-розовый оттенок. Сейчас она много ругается, а еще тоже курит. Отношения с Волей совсем испортили ее. Она была так влюблена, что начала вредить себе. Именно этого я и боялся, когда осознал свои чувства к Арсению. Я боялся навредить ему. Я так боялся навредить ему, что совсем не заметил, как пострадал сам. Ира грубо зацепила меня плечом, проходя мимо. Обиделась. Я тяжело вздыхаю. Я слишком устал, чтобы думать, что снова пошло не так. Я, правда, очень сильно заебался.

***

С разговора с Арсом прошло пять месяцев. Ноги свисают с края крыши, а кеды разрезают воздух. Холодно, сегодня на заброшке холодно. Осенние листья оседают на бетонных плитах, яркими пятнами выделяясь на фоне серой постройки. Дрожащими пальцам я подношу сигарету к потрескавшимся губам и пустым взглядом рассматриваю горизонт. Знакомые старые многоэтажки и наизусть выученные улочки. Вот она — моя жизнь. Вот моя реальность. Слеза стекает по щеке, и я уже не знаю, почему плачу. Я вообще уже больше ничего не знаю. Я ничего не понимаю в этом мире, и я уже не знаю, как мне жить. И мне уже не хочется забыться. Ведь, наверное, разница в том, что, если ты напиваешься вусмерть, ты просто бежишь от переживаний. Ты все еще пытаешься что-то сделать, пытаешься выбраться. А я… Я погряз здесь, принял их все. Я смирился.

***

В школе у меня появляются проблемы. Я много пропускаю, совершенно забив на учебу, а классная руководительница уже грозится пожаловаться директору. Она кричит, что-то пытается доказать, размашисто жестикулируя руками, а я лишь накидываю на голову капюшон, покидая класс. В ушах уже звенит. Я кручу в руках сигарету, а потом подношу к губам. — Ты что, совсем идиот? Ты губишь себя! Свое будущее! Бесполезно На работе меня грозились выгнать вторую неделю. Альберт последнее время ходит совсем уж хмурый, вечно недовольный. Постоянно делает замечания и лишь хмыкает, когда замечает неубранный грязный поднос. Я чувствую, как с каждым днем я теряю работу. Кажется, я точно скоро буду без денег. — Шастун, ты столы протирать не умеешь? Я не пойму, сложно что ли? Все впустую Дима уже ко мне не лез. Он старался что-то сказать или сделать, но я лишь молча уходил, не давая ему и шанса. Даже Катя пыталась вытянуть из меня хоть что-то, но все напрасно. Сейчас он, нахмурившись, в тишине протирает барную стойку, раздосадовано поглядывая на меня. Он обижен. — Неужели я настолько хуевый друг? Почему так сложно сказать, что с тобой происходит? Неважно Я давно не вижу своих соседей. Иногда я сталкиваюсь с тетей Таней в школе и она, наслышавшись о моих выходках от коллег, лишь досадливо поджимает губы, с грустью глядя на меня. Я знаю, что какое-то время она даже вступалась за меня перед ними, со мной общаться пыталась… Но у меня будто белый шум в ушах. Ира со мной разговаривает теперь нечасто. Она постоянно на нервах из-за Воли, они часто ссорятся, много кричат. Сергея я теперь не избегаю. Мне на него теперь все равно. Ведь какая уже разница? — Антош, у тебя все в порядке? Учебу совсем забросил и на поведение жалуются. Ну и ладно Дома я стал появляться редко. Только если переночевать, и то не всегда. По большей части я скитался по пустым ночным улицам. Вдыхая свежий воздух, прохладой щекочущий нос, я бреду по дороге по встречке, в ожидании проезжавшей по полосе машины. Но никто не едет. И я лишь в одиночестве неровной походкой рассекаю город.

***

Я устал. Устал. Устал. Я не хочу больше ничего и никого. Не хочу… Не могу. Утро. Птицы, летящие низко над землей и выезжающие со двора машины. Холодно, и я сильнее кутаюсь в кофту, которую когда-то дал мне отец. На часах — начало седьмого. Я курю. Наверное, эта привычка стала неотъемлемой частью моей жизни. Курение и Арсений. Больше я не от чего не был зависим. Больше мне ничего не было нужно. И похоже, это меня и погубило. Я уже не помню, когда нормально спал. Я не знаю, какой сейчас день или какой месяц, все сплошной туман. Я устал. Устал от всего. Устал плакать, устал жить, устал любить. Каждый день, будто ебанный день сурка. Я думал, отказавшись от Арсения, я окажу ему услугу, но тогда я не понимал, какой ценой она мне обойдется. Потому что все стало слишком… Просто слишком. Все мое существование. Невыносимо. Я думал будет проще, я думал будет легче. Но вышло, как всегда. По сути то, к чему я стремился — я просто хотел отдалить его от себя, чтобы не навредить, чтобы не испортить. А теперь внутри погибаю я сам. Медленно и безвозвратно тлею в пустом одиночестве. Как сигарета, которую я дрожащими пальцами прижимаю к губам, а по щекам вновь струятся слезы. От безысходности. От скорби. От чувства потери. — Господи, когда ж ты уже перестанешь дымить в моей квартире, — в коридоре слышится шум, а после звон бутылок. Мать проснулась. По утрам обычно она отходила от похмелья, параллельно собирая, что осталось с прошлой ночи. Я сильно зажмурился: было уже слишком невыносимо слышать ее скрипучий голос. У меня до сих пор красные глаза от слез, и я небрежно провожу по ним ладонью в попытке смахнуть влагу, — в школу опять вызывают, думаешь мне это надо? — Да что тебе вообще надо? — я горько усмехаюсь, туша сигарету о перила балкона, так и не повернувшись к ней. Не хочу на нее смотреть. Ни на кого не хочу. — Не учи мать, не дорос еще. — Не буду. У тебя и без меня прекрасно получается гробить свою жизнь. Обычно мы не говорили, а если у нас и случался разговор, то это было всего лишь для того, чтобы убедиться, что никто из нас еще не валяется под мостом без сознания. Хотя даже если и так, то она все равно бы не заметила. Я слышу приглушенные шаги, а следом меня больно хватают за плечо, разворачивая. Она скривилась, заметив мои красные глаза. — Ты накуренный что ли? — я ничего не отвечаю, — господи, кажется, я вырастила тряпку. Ты че разнылся то? — Тебя это не касается, — я отвернулся, стараясь на нее не смотреть. Я больше не мог выдерживать этого отвращения в ее взгляде. — Ага, пол подъезда уже о тебе трещит. Нашел себе дружка, а теперь нюни из-за него разводит, — она усмехается, — да, Антон, кто еще гробит свою жизнь. Я выдергиваю свое плечо из ее хватки, и, не смотря на нее, выхожу с балкона. По пути схватив рюкзак, я направляюсь ко входной двери. — Ты куда собрался? — мать появляется в прихожей, пока я завязываю шнурки на кроссовках. Она облокачивается о дверной проем, так как сама еще еле держалась после вчерашнего. Я, поджав губы, проворачиваю щеколду двери. — В школу, — холодно бросаю я и, закинув на плечо лямку рюкзака, покидаю эту квартиру. Сейчас я как никогда ясно осознаю — сюда я больше не вернусь.

***

Выйдя из подъезда, я останавливаюсь у самой его двери и облокачиваюсь на обклеенную объявлениями стену. Я смотрю на двор. На гаражи, площадку… качели. Сейчас не скрипящие, а лишь слегка покачивающиеся от порывов ветра. В тишине двигаясь в только им ведомом ритме. Почему-то мои веки тяжелеют, будто я не спал несколько суток, и хочется вновь поднести к губам сигарету. Или уже не хочется. Я смотрю на несчастный коробок, думая уже достать, но передумываю и засовываю его обратно в карман куртки. Сигареты уже не помогают. Ничего уже не помогает. В школу я не пошел. Прогулял. В голове возникают лица одноклассников, как обычно сидящих за партами и слушающих внимательно преподавателя. Девочки, шушукающиеся о новом одиннадцатикласснике, и парни, играющие в телефон на задних партах. Учительница, стучащая ручкой по столу и с недовольным лицом отчитывающая не подготовившегося ученика. Все как обычно. Все идет своим чередом. И, кажется, ничего не изменится, если в этой цепочке больше не будет одного звена. Я разглядывал людей в окна прилавков магазинов. Работниц продуктового, пробивающих товар и небольшие сборища покупателей возле единственной свободной кассы. Пара старушек, подвыпивший дед с соседнего подъезда, женщина с ребенком на руках. В следующем окне продавщица аптеки что-то объясняла Лизе, устроившейся туда недавно, пока рядом недовольно закатывали глаза пенсионерки. Постояв пару секунд, я иду дальше. Наконец я дохожу до кафе. Толкаю дверь от себя и захожу внутрь. Заведение кажется мертвым. Столики пустые, а посетителей совсем нет. Александр протирает барную стойку, лениво водя тряпкой по деревянной поверхности. Позов сидит в телефоне возле бармена, подперев рукой щеку. Альберта не видно. Бросив рюкзак на стул и не сказав никому ни слова, я иду по коридору, сворачивая в раздевалку. Оставив вещи на скамейке, я переодеваюсь в форму, слыша, как скрипнула дверь. Я поднимаю глаза, замечая Поза. Он немного мнется в пороге, а потом все-таки присаживается на лавку. — Тох, я поговорить тут хотел. Подумал, что тебе стоит узнать, — я не отрываюсь от завязывания фартука, но мне с трудом удается фокусироваться на словах, что говорит Дима, — мы с Катей скорее всего в ближайшее время переедем. Ее тетя думает о продаже квартиры, хотим найти более благополучный район. Наверное, в километрах семи отсюда, — я лишь меланхолично принимаюсь складывать вещи в стопки, чтобы убрать в железный ржавый ящик, — так что я не знаю, сколько времени еще буду здесь работать, пока ищем новое жилье. Стук металла от резко захлопнувшейся дверцы ящика раздается эхом в пустой раздевалке, и Дима замолкает. Я ничего ему не отвечаю, мне просто нечего сказать. Я хмыкаю, а после киваю ему. Поджимая губы, он облокачивается о ящики и следит за моей реакцией. А я что? Я лишь молча покидаю комнату, прикрыв за собой дверь. Я ощущаю, как когда-то мой привычный мир идет трещинами и окончательно разбивается на осколки. Вдох… Выдох. Когда я возвращаюсь обратно в зал, Альберт уже на месте. Он стоит возле барной стойки, отчитывая Сашу, а тот лишь хмуро протирает бокалы. Администратор явно был не в духе. Только он отходит от стойки, как натыкается на меня. Я случайно цепляю его плечом, отчего он неприятно морщится и злобно зыркает на меня. Его маленькие неприятные глаза щурятся, а брови сводятся к переносице. Я бросаю ему скомканное «извините», уже направляясь дальше, как он хватает меня за предплечье, останавливая. Обернувшись, я вновь натыкаюсь на его недовольный взгляд. — Вчера грязные подносы стояли на столе, а две рюмки остались неубранными. Твоя смена была. — Со мной еще Алексей был. — Да мне насрать! — он шипит мне это прямо в лицо, отчего я отодвигаюсь, чтобы не быть оплеванным. — Почему не убрал? — Забыл, — мой тон не повышается ни на децибел, и я по-прежнему отвечаю ему безэмоционально, четко выделяя каждое слово. — Забыл! — он мерзко хмыкает, посмеиваясь, — а клиенты на что жалуются? Постоянно во что-то ввязываешься. Почему я должен это все выслушивать?! Я тебе спрашиваю, Шастун! На меня кричат, а я молчу. Я ничего не чувствую. Мне все равно. Домой я не вернусь, мой единственный друг переезжает, а Арсений… боль от сплывшего в сознании имени заставляет поморщится и стиснуть зубы. Я не знаю, где он сейчас. И… мне это уже не важно. Зачем? Зачем… — … Ты можешь мне что-нибудь ответить или так и будешь молчать, будто немой? Я вижу Позова, стоящего в дверях и наблюдающего эту сцену, Сашу, который, не поднимая головы, протирает стойку, и лежащего под столом пьяного клиента, ради которого так старается администратор. И даже на смех пробирает. Как же нахер все бессмысленно. Как же забавно… Альберт пытается выглядеть так важно и деловито, а на самом деле он лишь обыкновенный неудачник, погрязший в долгах и кредитах в старом обшарпанном кафе, где его многоуважаемые клиенты — обычные пьяницы и бездомные. Я вновь поднимаю глаза на администратора, склоняя голову набок и прохожусь языком по обветренным сухим губам. — Альберт Семеныч, — он замолкает, нахмурившись, и выжидающе смотрит на меня, видимо надеясь получить извинения, — а не пойти бы вам нахуй? Слова разрезают тишину, и я, будто в замедленной сьемке вижу, как меняется выражение лица разгневанного администратора. Как от замешательства его охватывает ярость, а в конечном итоге презрение. Дима смотрит в пол, наверное, чувствуя себя виноватым, а бармен лишь хмыкает, так и не оторвавшись от протирания стойки. А я по-прежнему молчу. — Забирай свои вещи и проваливай, — Альберт говорит это холодно, смотря мне прямо в глаза, — я тебя рассчитаю за эту неделю, и чтоб больше здесь не появлялся. Он удаляется в свой кабинет, и я слышу, как хлопает дверь. Присев на барный стул, я снимаю с себя фартук, кладя его рядом, и устремляю взгляд в зал. Пьяный мужик по-прежнему спит под столом.

***

— Блин, попробуй так прикольно, — Арс лежал на полу, прислонив свои пятки к батарее у себя в комнате, — моим ножкам тепло, — на этом моменте он пошевелил пальцами. — Арс, ну че ты, как дите малое, — я по-доброму закатил глаза и присел рядом. Вставай давай, там твоя мама чай нас пить позвала. — А ты будто дед. Попробуй, прикольно же. Я тяжело вздохнул и лег рядом, согнув колени и поджав их груди. Пятки быстро стали горячими, а по телу разлилось приятное тепло. — Я же говорил, что прикольно, — он засмеялся, заворочавшись, — дай свою руку. — З-зачем? — я опешил от такой просьбы и как-то невольно даже спрятал ее. Он снисходительно улыбнулся. — Хочу узнать, что теплее: мои пятки или твоя ладонь, — я все еще был в замешательстве, — да давай, кому говорю, — он схватил мое запястье и сплел наши пальцы. Я, не отрывая взгляда от его действий, пристально рассматривал, как хорошо смотрятся наши ладони, — вот, видишь, и нечего было шугаться. Наверное, вы одинаково горячие, — он хитро посмотрел на меня и подвигал бровями. Я сначала смотрел на него нахмурившись не понимая, о чем он, а потом смешливо протянул «фу», на что Арсений заливисто рассмеялся. Несмотря на то, что ему было двенадцать, он часто любил двусмысленные намеки, хотя, учитывая какой он весь такой примерный, по нему этого не скажешь. За это я, наверное, и любил его еще больше. Какой он мог быть разный и непредсказуемый. Но, как по мне, он любым был прекрасен.

***

Я стою возле заброшки и курю свою последнюю сигарету. Погода портится, и над городом потихоньку сгущаются серые тучи. Я опираюсь спиной о бетонное сооружение, рассматривая свои ботинки. Больше ничего не хочется. Звонок разрезает тишину. Телефон вибрирует в заднем кармане, и я тянусь за ним, чтобы ответить. На экране появляется иконка Поповой. Я нажал, чтобы принять вызов. — Антон…? — голос Иры был серьезным, но в нем чувствовалась та проступающая грусть, — ты где сейчас? — Недалеко от центра. — Можешь прийти? Мне… нужно поговорить с кем-то. — Что-то серьезное? — я делаю затяжку, не спеша выдыхая клубья никотина в и так серое небо. — Просто приди, — скорее всего Ира закатила глаза, убрав прядь русых волос за ухо. Она всегда так делала, когда начинала раздражаться. — Буду.

***

Дверь квартиры Поповых отворилась, и я вошел внутрь. Ира выглядела уставшей и очень грустной. Она держалась одной рукой о тумбочку, а во второй у нее была кружка. Волосы были завязаны в неаккуратный пучок, и я вдруг неосознанно понял, кого она мне напоминает. Мою мать. От этого сравнения передернуло, и я не решился пройти дальше в квартиру, замерев в пороге. — У меня есть пара бутылок на кухне. С пивом. Разувайся пока, я принесу. Под ее глазами были мешки, будто она не спала несколько суток, а на длинной майке, в которой она была, виднелось коричневое пятно возле ключицы. Шорт на ней не было, так что при походке можно было видеть оголяющееся бедра. Я стягиваю кроссовки, оставляя их в прихожей, а сам прохожу внутрь. Каждый раз возвращаясь сюда, я понимаю, насколько скучаю. Мне так необходимо это место, жизнь здесь. Воспоминания. Мне было здесь хорошо, и я не помню, где было так же. Я хочу вновь туда. Хочу снова в детство, хочу к Арсу. Уже пьяная Ира возвращается в гостиную, где я сижу, и протягивает мне бутылку. Я беру. Мы молча отпиваем алкоголь. В тишине. Затем еще один глоток, и еще один. Ира молчит, а у меня не было никакого желания разговаривать по душам. Мне… было все равно, как-то. И Попова это знала. Наверное, поэтому с душераздирающими речами не торопится. Иногда мне было жалко, что все так вышло. Отчасти мне было жалко и Иру. Ведь я помню ту мелкую искреннюю девочку, бегающую за мной хвостом. И я вновь осознаю, что ее раннему взрослению являюсь виной. Мне кажется, что я разрушил семью. Когда-то счастливую и дружную я превратил… в свою. Ира с накрашенными черными стрелками, размазанной тушую из-за слез и в одной лишь футболке, задирающейся до белья, выглядела как шлюха. И я по-другому не могу сказать. И она сама понимает, кем стала. И не сопротивляется. Как ни сопротивляюсь и я. Ее телефон вибрирует, и она лишь смотрит на экран, вновь ставя его на блокировку. Попова поджимает губы, болезненно жмурясь. А на телефоне вновь появляется иконка Воли. Девушка хватает телефон и с силой кидает его на рядом стоящий диван, но тот соскальзывает, приземляясь экраном на пол. Снова наступает тишина. Ира всхлипывает, поднося к губам бутылку, но не в силах отпить, так и оставляет ее там. А после медленно переводит взгляд на меня. Я, никак не отреагировав на ее выходку, лишь поворачиваю голову набок. — Вчера я застукала их с Ляйсан. Трахались на столе в его квартире, — она злобно-обидчиво хмыкает, со звоном ставя бутылку на стеклянный книжный столик. Там уже стояло таких пять. Я лишь качаю головой, облокачиваясь на спинку дивана рукой, — ебанная сука, я же говорила, что она просто шлюха. Воля конченный гандон, — она досадливо хмыкает, облизывая губы, — а у меня с ним первый раз был… — Ты с ним спала? — Да, пару раз. На мой день рождения. И на его… Еще, кажется, день святого Валентина был, — она смотрит на меня, вопросительно выгнув бровь, — а ты… девственник? — Да, — я равнодушно передергиваю плечом. — А хочешь попробовать? Я чуть хмурюсь, выпивая из бутылки, не до конца осознавая, что происходит. — Ты… предлагаешь мне переспать с тобой? — Я хочу отомстить Паше, — Ира серьезно смотрит на меня, беря меня за руку, — ты…хочешь? Я не хотел. Ничего больше не хотел. А тем более ее. Иру. Когда мне было девять, я хотел узнать какого это целоваться. Когда мне было пятнадцать, я мечтал поцеловать Арса. Сейчас мне шестнадцать, и я уже ни во что не верю. Но мысль, проскочившая в моем сознании, заставляет меня замереть. «А что, если удастся забыть?» И тогда все вновь станет прежним. Будто как раньше. Я больше не вспомню об Арсении, больше не будет так больно. Я наблюдаю, как Попова выжидающе наблюдает за мной, параллельно продолжая отпивать из бутылки, и в этот момент я принимаю окончательное решение. Ведь…мне уже нечего терять. — Хочу.

***

Меня за руку легко тянут в спальню, и мы входим в ее комнату. Когда-то живая, в ярких розовых тонах, сейчас она наполнена лишь приглушенным светом. На полках больше не стоят куклы, а в ящиках теперь спрятаны сигареты и презервативы. Я стараюсь не думать, что делаю. Я вообще, если честно, думать больше не хочу. Прозрачные шторы колышутся от вечернего ветра, а балкон так никто и не закрыл. Обои местами отклеились, а стены украшают совместные фотографии Воли и Иры. Только Паша везде был зарисован темно-синим маркером. Под столом валялись металлические банки из-под энергетиков, скомканная бумага, сломанная деревянная рамка и порванные фотографии. А меня от этой атмосферы уже не тошнило. Ведь я, кажется, так давно уже стал ее частью. Я чувствую ладони на своей спине, а после женские пальцы на лопатках. Мне не противно. И, наверное, даже не тоскливо. Просто больно где-то в груди, но я не обращаю внимание на это. Я ощущаю поцелуи через ткань футболки, чувствую, как девушка сминает ее в руках. Это должно было быть приятно, но меня не трогает. Меня все еще целуют, а после разворачивают и снимают майку, а я и не сопротивляюсь, поддаюсь. Глаза бегают везде, но не смотрят на Иру. Не хочется. Не хочется, верить, что это она. Я рассматриваю деревянный стол, ее поношенную кофту, брошенную на стул, а после случайно цепляюсь за фото Арса. Я немигающим взглядом рассматриваю его милое лицо, его улыбку, будто под гипнозом… А после меня толкают на кровать. Я лежу. Ничего не делаю и не отталкиваю. Я чувствую поцелуи на шее, на скуле, а после на губах. И лишь закрываю глаза. Арс… Твои губы такие мягкие. К ним всегда хотелось прикасаться снова и снова. И сердце вновь билось быстрее. Колотилось, словно в горячке. Я чувствовал, чувствовал тебя в ту ночь. Я так сильно любил. Такая желанная и необходимая нам обоим близость. Вел ты, а я и не сопротивлялся. Я отвечал с таким же рвением, с таким желанием, обнимал и запускал пальцы в твои любимые смоляные волосы. Помнишь…? Скажи, что помнишь… Ну, пожалуйста. Арсений, ты подарил мне первый поцелуй. Самый счастливый и горький. Ногти Иры легонько царапают кожу, отдаваясь небольшой болью и оставляя красные полосы, поцелуи все ниже и ниже. А я лишь бессмысленно смотрю в потолок, рассматривая надтреснутую штукатурку. А в мыслях лишь он. Я представляю Арсения. Говорят, любовь — это единство, когда человек из головы не выходит. Когда думаешь о нем постоянно. Я вспоминаю, как мы ходили друг другу в гости, смеялись и были счастливы. Когда дня не проходило без наших встреч. И, знаешь, Арс, как-то меня всегда это устраивало. Будь мы на заброшке, будь в твоей квартире, да даже если на лестничной клетке… Все равно, главное рядом. С тобой, Арсений. Ира прикусывает сосок, облизывая. А я лишь поджимаю губы и впиваюсь пальцами в не заправленные простыни. Черт… Девушка берет мою руку и кладет на плечо, а я лишь машинально его поглаживаю. Как когда-то делал мне Арс. Ведь еще говорят, что любовь — тактильный контакт. — Знаешь, как пары за руки держатся? Так вот и тут: хочется постоянно ближе быть. Не отпустишь. Не отпустишь… Знаю, Арс. Я помню. Я все, блять, прекрасно помню. Твои руки, твои поцелуи и твои касания. Я помню, как со мной смеялись и обнимали. Я помню, милый Арс, но, к сожалению, судьба решила иначе. Но ты ведь простишь меня за слабость? Потому что я хочу, чтобы ты простил меня. Простил за то, что теперь меня касаешься не ты. Но знаешь, Арсений, мне кажется, тебе уже давно нет до этого дела. Я с силой сжимаю губы, когда с меня стягивают джинсы. Когда целуют низ живота, покусывая тазобедренные косточки. Когда вновь касаются губ, а я еле отвечаю. И когда тянут мою ладонь и кладут на небольшую грудь, ощущаемую через бежевый бюстгалтер. Но я лишь нехотя сжимаю ее в руке, слыша вздох девушки, а сам с силой жмурю глаза, ведь в уголках глаз появляются слезы. Сука… Почему же все еще больно? Вот же, Антон, красивая девушка с изящной фигурой и сама отдающаяся тебе, а ты все не можешь забыть. Ведь в мечтах все было по-другому. Я хотел, чтобы меня касался ты, Арс. Я верил, что это бы ты ласкал меня и нежил. Чтобы целовал, как умеешь только ты. Я хотел довериться тебе, Арсений, хотел раствориться. И… я так хотел быть любимым. Тобой. Хотел с тобой! С меня снимают белье, и я чувствую прохладу от незакрытого окна, а следом шершавые губы. Не хочу, я… не хочу. И я помню, что любовь — самопожертвование. Только принеся себя в жертву, я не сделал никого счастливее. Точно не себя. Но, Арс, если тебе так легче, легче без меня… Тогда мне больше нет здесь места. Я чувствую ее язык, а сам лишь зажимаю рот рукой. Ведь мне все еще больно. Мне по-прежнему не хватает тебя, Арсений. Чтобы не случилось. Сколько бы времени не прошло. С моих губ срывается стон. — Арс… — совсем тихо, словно шепот. Чтобы никто не услышал. Чтобы никто не узнал. И не понял. Что я совершил самое большое предательство в своей жизни. Я предал своего самого дорогого человека. Прости. Прости, моя любовь, что я вновь стал для тебя разочарованием. Мой организм снова реагирует на прикосновения, и я уже не могу себя сдерживать, я больше не могу терпеть. — Арс! — я выкрикиваю имя, а после кусаю собственные же пальцы. Прикосновения женских рук вмиг пропадают, и я сжимаюсь от появившегося холода. А следом слышится мой всхлип. Он разрезает тишину, и я уже не прячу слезы. Я уже больше ничего не скрываю. По моим щекам текут соленые дорожки и скатываются на голые плечи, попадая на искусанные ключицы в засосах и недавних царапинах. Ира выпрямляется и садится между моих ног. Ее взгляд по-прежнему расфокусированный, но я вижу, как она трезвеет. Я чувствую, как она все понимает. Как складываются детальки в ее голове и как собирается единый пазл, длиною в десять лет. Она молча поднимается с кровати, забирая свою футболку с подлокотника и до сих пор находится в прострации. Девушка уже собирается уходить, как останавливается у самого входа, разворачиваясь. Ира с презрением окидывает меня и хмыкает, что-то для себя поняв. — Какой же ты все-таки пидор, — с обидой говорит она и скрывается за пределами комнаты. А я по-прежнему смотрю в потолок. И по-прежнему по моим щекам текут не прекращаемые дорожки горьких слез. Пидор.