Многоэтажки

- Как думаешь, он вернется? – я отпиваю из бутылки лимонад, который мы с Арсом стащили из его холодильника, и передаю ему, чтобы он сделал глоток. Мы сидим на привычном этаже нашей заброшки и просто наблюдаем, как заходит красное солнце за горизонт. Красиво. Я поворачиваю голову вбок, чтобы посмотреть на Арса и подвисаю, глядя на то, как он задумчиво смотрит куда-то вдаль. Будто и всерьез задумывается над моим вопросом, брошенным от обиды и тоски. - Не знаю. А ты хочешь? - Не знаю. Речь шла о моем отце. Мне еще пятнадцать, и еще не произошло ничего из тех событий, разрушивших мою жизнь. Арс еще готовится к сдаче ОГЭ, а я просто периодически останавливаю на нем взгляд, еще не до конца понимая, что может служить причиной. Тогда все было легче. Все было проще. - Я бы хотел думать, что я ему нужен, - я серьезно смотрю на него, а он лишь тяжело вздыхает, наверняка, отмечая про себя насколько я наивен и самонадеян, но не решаясь озвучить мне это вслух, - блин, не смотри на меня так, - я отворачиваю глаза, а на щеках будто появляется румянец. Мне кажется, он думает, что я самый глупый человек на планете. Ну верил я, и что с того? Будто у меня не было хоть и шанса думать о том, что я могу быть счастлив. - Как? – он хитро рассматривает мои черты, а я стараюсь не фокусироваться на его лице, все еще внутренне находясь в своей вымышленной обиде на него. - Будто я тупой, - я поджимаю губы и смотрю на него с упреком. Арс на это лишь расплывается в доброй улыбке. - Ты не тупой, просто еще слишком мелкий. - Ты старше меня всего на год! – моему возмущению не было предела и со стороны я скорее всего напоминал ежа. Судя по пытающемуся сдержать смех Арсу, так оно и было. Я опять лег на бетонную плиту, зажмурив глаза. - Ну ты чего, не дуйся, - я проигнорировал его слова, так и оставаясь неподвижным, - а то сейчас возьму и поцелую. Мои глаза широко распахиваются, а он все же взрывается хохотом. От стен раздается эхо, а я, больше не в силах жевать несчастную губу, устремляю на него глаза. Такого беззаботного и веселого. Такого счастливого и родного. Такого моего… *** Но нет. Я лежу на бетоне в окружении выкуренных бычков и смотрю в небо. Куда-то. Бессмысленно, бесхозно, бесцельно… Безвозвратно. Я ощущаю, что не тону, только, кажется, я уже давно был на дне. Начинает смеркаться и вдалеке появляются точки-звездочки. Вот бы туда, к ним. Туда, где можно просто быть счастливым. Но ведь… еще есть способ. Я с трудом поднимаюсь, подходя к краю. Мои конечности ватные, а пальцы по-прежнему сжимают сигарету. Я невольно смотрю вниз. И почему-то в сердце уже ничего не екает при виде высоты. Уже как-то и не страшно вовсе. В кого ж ты превратился, Тоша… Сильно ты изменился. Перед глазами проскакивает образ маленькой тринадцатилетней девчушки с заплетенными в хвост каштановыми волосами. Лиза гладит меня по голове, рассматривая не заживший след от ладони на моей щеке, пока я уплетаю булку с маком. Она взволнованно поджимает губы, еще раз проводя по красной отметине рукой. - Ну почему ты просто не спрятался в комнате, дурная твоя башка, - девочка присела на корточки, чтобы быть со мной одного роста. Я отрываюсь от плюшки, поднимая на нее глаза. - Я и спрятался, но потом услышал грохот и подумал, что маме плохо, - я обидчиво устремляю на нее взгляд больших зеленых глаз, на что она снисходительно качает головой, - но отец был там и все еще злой… - Ладно, я сейчас у тети перекись и ватку попрошу, ты пока кушай, - она встает и, потрепав меня по русым волосам, скрывается где-то за прилавком. Лизу я любил. Я помню, как она заботилась обо мне. Беспокоилась, и, кажется, делала это только она. Всегда кормила меня, а иногда, когда было совсем трудно, даже и бесплатно, насыпая в придачу горстку семечек. А потом появился Арс и как-то все стало по-другому. То ли я повзрослел, то ли она… Но сейчас я вижу, как мы оба сидим в одной яме. Яме безысходности. Безвыходности. И Лиза уже не пытается выбраться. И, кажется, надежду что-то делать потерял и я. Потому что этот город уже в тебе, понимаешь? Ведь даже если ты уедешь, ты от себя не убежишь. Ты уже пропитан этим всем, с самого детства, и хер ты от этого избавишься. Лиза. — Он, вообще-то, друг твоего сына. —Это меня напрягает больше всего. Отец Арсения сейчас не пугает. Ни когда вспоминаешь его взгляд, ни когда вспоминаешь помятый вид в тот день моего с Арсом поцелуя. Только слова режут. Но принимаю как должное, ведь, по сути, так оно и было. Они оседают в моем сердце, и с каждым словом оно лишь заполняется всей той правдой моего существования, какую мне всю жизнь твердят окружающие. Только вот правда в том, что никто не попытался сделать что-то иначе. Никто не попытался спасти. Никто не попытался вытащить. Все лишь говорили. Если из тебя ничего не выйдет, не значит, что из него тоже. Здесь твое место. В этой гребанной дыре. И ничего лучше уже не будет. Оставь Арсения в покое, хоть раз подумай о ком-то кроме себя. Сергей. - Видел? Отец твой конверт оставил. - Он… ничего больше не говорил? - Ни слова. Только деньги. Пиздабол. Вот кто точно лишь говорит. А я ведь его ждал. Ждал, несмотря на всю ту хуйню что он творил, что сделал со мной и матерью. Все равно ждал… А он так и не пришел. Так и не вернулся. Отец бил меня, мою маму, но то, что он до сих пор причиняет мне боль морально, даже не будучи рядом, заставляет меня тяжело вдыхать воздух, а грудную клетку содрогаться. Как же… больно. Ведь я ничего не сделал, ничего плохого, а он меня все равно не любил. И почему-то это по-прежнему заставляет с силой и болью сжать челюсти? - Тебя пять лет не было. - Да… занят как-то был… Папа. Ты, кажется, Ире нравишься. - Антон, ну почему нельзя просто перестать дымить в школьном туалете и потерпеть до дома? – Ира, недовольно сдвинув брови к переносице, облокотилась плечом на стену и выразительно смиряла меня взглядом. Я же сидел на надломившейся ступеньке в холле, так и продолжая держать в пальцах сигарету, - неужели нельзя просто потерпеть? – разгневанно она отбирает у меня бычок из рук и кидает себе под ноги, растаптывая туфлей. Это было первое сентября, как я пошел в десятый. Меня в тот день впервые спалили курящим в школе. Но после того, как я перестал общаться с Арсом я вообще, если честно, на все забил. На время, людей, нормы приличия… Линейка давно закончилась. А Ира все еще стояла здесь в своей черной плиссированной юбке выше колена и заправленной блузке. - Знаешь, я всю жизнь терплю, и что толку то, - я хмыкнул, доставая из кармана пачку и вытягивая оттуда еще одну сигарету, - и знаешь ни к чему это не приводит. - Так может делать уже что-то начнешь? – она спускается ниже на одну ступеньку и теперь в мое поле зрения попадает только ее юбка. - Все что можно, я уже сделал, - я поджигаю фитиль и закуриваю. Девушка, специально задев мое плечо бедром, быстро уходит обратно в здание, стук каблуков стихает, а деревянная дверь лишь с силой ударяется о раму. Какой же ты все-таки пидор. Ира. Мои глаза вмиг наполняются слезами от воспоминаний и оттого, что произошло. Ира… Я стонал имя ее брата, когда она пыталась доставить мне удовольствие. И, кажется, я разбил ей сердце. Вновь. Я помню, как краснели ее щеки при взгляде на меня и как расцветала на ее лице широкая улыбка, если я говорил с ней. И я позволил себе довести все до того, что произошло сегодня. Позволил ей поддаться эмоциям и согласился, хотя должен был оберегать, как все время делала она, должен был заботиться. Но я лишь использовал ее, причем нагло вскрыв старые незажившие раны. Я ей даже не отвечал, Ира целовала сама, прикасалась тоже сама. А я – ничего. Вот, как я ее отблагодарил за все, что она мне сделала. Машины быстро проезжают внизу, а я с каждой минутой понимаю, что теряю контроль. Ведь раскурочиваю шрамы все больше и больше. Господи, кажется, я вырастила тряпку. Весь в отца, такой же жалкий. Где же ты, мама, черт тебя побери? Где, когда я хочу спрыгнуть с крыши? Где-то под столом с бутылкой пива среди рассыпанной пепельницы и разорванных упаковок от дешевых сухариков. А… если там, то мешать не буду. Важным делом, как-никак занята. А я вот пельмени к твоей голове прикладывал, когда отец не в настроении был. А я вот переживал. Даже когда ты уснула пьяная под подъездом, знаешь, кто тебя домой приволок? Не знаешь? Оно и понятно, ты ведь вусмерть была. А ты меня пьяного домой привела бы? Валяясь, я, как ты там в собственной блевоте и пятном на рубашке? Вряд ли. Пол подъезда уже о тебе трещат. Нашел себе пидорка, а теперь нюни из-за него разводит. Мать. Арс… Мой милый Арс, ты, похоже, остался. Но сколько бы не было в мире слов, я не смогу сказать ни единого, что хотя бы близко отражало мои чувства к тебе. Я люблю тебя, Арсений, больше жизни люблю. От первого знакомства на качелях, до последней нашей встречи. Я знаю твою каждую родинку, помню твой смех и какой вкус имеют твои губы. Твой любимый цвет и что тебе нравится на завтрак. Я помню все. Я помню тебя, Арс. И я не в силах больше делать вид, что ничего не было. Потому что было слишком много. Слишком много поцелуев, объятий, касаний. Много истерик, слез и усталых вздохов. Много улыбок, смеха и дурачеств. Тебя всегда было слишком много, а сейчас у меня окончательная стадия ломки. Я еле стою на краю. Меня покачивает, будто я вусмерть пьян, но кроме пива ничего и не было. Просто воспоминания съели меня изнутри и им слишком мало места в моем теле. - То-о-ош. Арс щурится от закатного солнца, а я лишь поворачиваю голову набок. Это был мой день рождения, когда мне исполнилось двенадцать. Моя мама поздравила меня скомкано, я и не понял сначала, что это были поздравления. А вот тетя Таня приготовила мне пирог. Мой любимый, с клубникой. И несмотря на то, что апрель – не сезон, она все равно откопала эти вкусные ягоды. Арсений подарил толстовку. Сказал копил с карманных денег полгода, а я просто уткнулся ему в плечо, заключив в объятия, чтобы только он не видел, как покраснели щеки. Арсений привычно гладил по спине и улыбался. Так широко-широко, так счастливо… Сейчас мы лежим на пятом этаже заброшки, плечом к плечу, и я чувствую его макушку на своей. - Знаешь, мы редко говорим что-то подобное друг другу, - видно было, как он переживает, но глаза не отводит, - но сегодня же твой день рождения, и я подумал…Подумал, что хочу сказать… - он не решается, и лишь прикрывает глаза от бессилия. - Я тоже тебя люблю, - мой тихий шепот разрезает наступившую тишину, и я смотрю в его глаза, видя в них смятение, - очень сильно, Арс. Я не хотел бы думать, что мог не встретить тебя, - я перевожу взгляд на небо, рассматривая появившиеся звезды, а после чувствую прикосновения к животу и утыкаюсь щекой в его плечо. Почему-то растроганный, я жмусь сильнее, а мои руки подобно его ладоням обвиваются вокруг торса Арсения. - Я тоже, Тош, - он задумывается, а после смотрит на меня, - давай пообещаем друг другу кое-что? – я заинтересованно поднимаю на него глаза, рассматривая его лицо со своего ракурса, - я хочу, чтобы не случилось и чтобы не произошло, быть рядом с тобой. А ты… мне это обещаешь? Его внезапно такая взрослая просьба застала меня врасплох в тот день, но сейчас все встает на свои места. Ты ведь все знал, Арс, да? - Обещаю. Конечно знал. Ведь все было обречено на провал с самого начала. Мы слишком любили друг друга, как для обычных друзей, но были слишком трусливы для чего-то большего. Я был. Не ты, Арс. Ты всегда был идеальным. А я нет. И поэтому сейчас я стою на крыше и уже не боюсь, того, что будет дальше. Ведь мне уже не страшно, но, к сожалению, по-прежнему больно, что уже не имеет значения. Попов Арсений Сергеевич. Узрите мое последнее слово. Сегодня мой конец, а твое ну… продолжение. И тут должно быть что-то важное, исключительное, но… мне, наверное, больше нечего сказать. Ходи там в школу, уроки делай и допы по физике не прогуливай. Да… допы прогуливать нельзя, они для поступления нужны. С сестрой не ссорься, и не расстраивай тетю Таню. Она у тебя хорошая, правда. Но, а мне, кажется, уже пора. Я и вовсе… здесь как-то задержался. Слезы новым потоком устремились по щекам, и я со злостью смахиваю их, стараясь не потерять равновесие. А внизу быстро шныряют машины по дорогам. Они там такие маленькие-маленькие, практически крохотные, но ничего, я тоже скоро буду внизу. Не рушь мою жизнь, Шастун. Перестань уже быть сволочью. В ушах стоит гул, и пробивается свозь него лишь трель телефона. Внезапный звонок и я, не видя из-за слез ничего перед глазами, попадаю по значку не сразу, принимая вызов. Подношу к уху и уже после различаю знакомый голос. - Антон, привет, - Дима говорит чуть взволнованно, но размеренно и не торопливо. Я чуть склоняю голову набок и стараюсь соответствовать этому спокойствию. - Привет, Дим, - внизу слышится сигнализация, резким звуком, бьющая по ушам, но я даже не дергаюсь. Я и так еле стою. На другом конце провода слышится минутное молчание, а после голос становится серьезнее. - Ты сейчас где? – почему-то от такого взволнованно Димы меня пробирает на новую истерику, и я уже не могу сохранять это напускное спокойствие, - Антон, - я с силой сжимаю губу и сдираю кожу с нее нахер, ощущая металлический привкус на языке. Я смотрю вдаль и уже совсем не замечаю, как глаза застилает пеленой. Я не чувствую слез, а лишь ощущаю, как больно становится дышать. Дышать. Всего лишь шаг. И ничего больше. И все закончится. - Дим, я… - голос отчего-то срывается, и я уже не зажимаю рот рукой. В последние минуты моей жизни я хочу быть слабым. Я хочу быть честным, - я… я так тебя люблю, Дим. Мне… т-так жаль… - а мои жалкие всхлипы растворяются в гуле шумящего ветра, и я больше ничего не слышу кроме этого. И Диму я тоже, будто не слышу. - Антон, адрес, живо. - Прости… Прости… Дим. Мне так жаль, так… жаль, - будто мантру повторяю я и чувствую, как меня окончательно ведет. Я не удерживаю равновесие, падая. Секунда, такая отчего-то долгая, и я чувствую всем телом бетонную плиту крыши, а после тупую боль, отдающуюся в спине и затылке. Руки дрожат, и я не могу подняться, лишь больше содрогаясь в рыданиях. - Тош… - от имени, которым называл меня только Арс, я лишь поджимаю колени к груди, таким образом стараясь справиться с истерикой, - просто слушай меня. Слушай мой голос, хорошо? Я лежу на холодном бетоне и единственное, из-за чего я чувствую себя живым, это голос Димы. Он говорит мне что-то размеренно и не спеша, будто мы ведем обыкновенную беседу, а я лишь слушаю его, хватаясь за каждое слово, как за спасательный круг, что еще держит меня здесь. Слезы по-прежнему текут не останавливаясь, а я не отрываю головы от трубки. Прикрываю глаза и понимаю, что отключаюсь. И последнее, что я чувствую — чьи-то теплые прикосновения к моему лицу.