Многоэтажки

Когда ты просыпаешь раньше будильника, это неприятно. Обычно ты сонный, недовольный, а голова ужасно раскалывается. У меня сейчас было также. Только вот я в принципе больше не планировал просыпаться. Яркий свет комнаты слепит глаза, и я ворочаюсь, кутаясь больше в плед. Чувствую себя тепло. Я натягиваю его под самый подбородок. Моих волос внезапно касается рука, забирая прядки набок, аккуратно поглаживая. Приятно. Подо мной слегка пружинит матрац, а звуки телевизора, раздающегося откуда-то вдалеке заставляют меня чуть нахмуриться. Это не моя квартира. Я размыкаю глаза и сонным взглядом окидываю комнату. Рядом со мной сидит полусонная Катя и уже машинально гладит меня по волосам. Моя голова лежит у нее на коленях. — Кать… — я тихо зову ее, легонько похлопав по ноге, чтобы разбудить. Она распахивает глаза, а потом снисходительно немного улыбается, заметив, что я проснулся. — Доброе утро, Тош, — она трет глаза, а после разминает затекшие от неудобной позы сна плечи, — Дима скорее всего еще спит. Хочешь чего-нибудь на завтрак? — А можно яичницу? — и, хотя я смутно помню события вчерашней ночи, понимая, что скорее всего хорошо потрепал им нервы, мой желудок требовал еды. Катя кивает и, подложив под мою голову рядом лежащую подушку, встает с кровати, удаляясь на кухню. Я остаюсь лежать в тишине. Вчера я практически покончил с собой. Я поджимаю губы, прикрывая глаза. Кажется, я дошел до точки невозврата. Когда я захожу на кухню, Дима уже оказывается там. Он, подперев голову рукой, сидит напротив своей девушки и что-то негромко ей рассказывается, ковыряя вилкой в тарелке с яичницей. Она лишь понимающе кивает, также отвечая ему в пол голоса. Заметив меня в пороге, Катя задерживает на мне взгляд, а после кивает на место рядом с собой, таким образом приглашая за стол. Катя поднимается, отходя к плите, а я немного мнусь у двери, но после все-таки сажусь на старенькую неустойчивую табуретку. Моя тарелка опускается буквально через пару секунд, и я вмиг прячу взгляд в ней, рассматривая яичницу с двумя желтками. Ели мы молча. Катя серьезно поглядывает на Позова, а он на меня даже не смотрит: уткнулся так же, как и я, в свою глазунью и не отрывается. Мне было неловко сейчас находиться здесь, особенно после того, что натворил. Мне кажется, после таких выкидонов меня в квартиру вообще пускать не должны были. Оставили бы где-нибудь на коврике в прихожей, и то в лучшем случае. — Спасибо, — я тихо благодарю за завтрак и поднимаюсь, чтобы поставить тарелку в мойку. Табуретка скрипит, отчего я неприятно морщусь, и подхожу к раковине, включая воду. Мои действия до этого момента пока никак не комментировались, так что, расправившись со своим нехитрым занятием и поставив всю посуду на столешницу, я уже было направляюсь на выход, как слышу строгий голос. — Останься, — Поз убирает вилку и наконец поднимает на меня глаза. Я вижу пролегшие там синяки и лишь сочувствующе поджимаю губы. — Уверен, что стоит сейчас? — Хватит откладывать. Наоткладывались уже дальше некуда, — я все еще стою в пороге, не решаясь подойти ближе, ведь в таком состоянии я друга видел в первый раз, — либо ты садишься, и мы разговариваем, либо больше здесь можешь не появляться. — Дима! — Катя шикает на парня, несильно стукая его по руке, — помягче с ним, — она поднимается, убирая со стола две пустые чашки на столешницу, и подходит ко мне, — присядь, вам есть, что обсудить, — она легко касается моего предплечья в поддерживающем жесте и покидает кухню, прикрыв за собой дверь. Комната вмиг погружается в тишину. Я же, решая не испытывать судьбу и видя серьезность намерений друга, возвращаюсь на место. — Перед тем, как ты что-либо скажешь… — я закусываю губу, а сам не знаю куда деть руки, — мне жаль, что все так вышло. — Мне тоже. Знаешь, как я себя накрутил? Пока ты дрых там, я всю ночь заснуть не мог, с ума сходил, — он тяжело вздыхает, и было видно какой груз у него на душе, — почему ты ничего не сказал? Почему не говорил, что хуево? Неужели я настолько мудак, что мой лучший друг решает покончить с собой, а я даже не знаю об этом? — он зло откидывает вилку в сторону, резко отворачиваясь к окну и было видно, что он сдерживает слезы. — Ты не мудак и мне правда жаль… — Да хватит уже жалеть! — он резко поднимается из-за стола, а по кухне разносится звон упавшей вилки, — жаль тебе, а что толку? Ты почти умер, Антон, почти, блять, выкинулся с ебанной крыши, и тебе жаль?! Почему не рассказал? Почему ты все от меня скрывал? — Ты бы не понял, — я опускаю взгляд, ведь не могу смотреть в его измученные красные глаза, — я не был готов потерять единственного, кто у меня остался. — Если бы это стоило твоей жизни, то я бы сделал все, что было в моих силах, — в его голосе непоколебимая уверенность, а я лишь чувствую горечь на душе, по-прежнему считая, что остался бы просто выставленным за порог. Я боялся осуждения, особенно от Димы. Я бы его просто не пережил. И вот даже сейчас язык не поворачивается сказать из-за чего я развел такую драму. Пидор. — Даже, если бы я убил человека? — я, горько усмехаясь, понимаю безысходность ситуации. Сейчас Дима уже не отступит, от него сейчас уже не отмахнешься, как от назойливой мухи. Да я уже и сам не уверен, что в силах скрывать. Будет, что будет. — Тогда я бы помог спрятать труп, — я поднимаю на него глаза, в которых уже стоят слезы и вижу точно такие же, в которых лишь преданность и серьезность. И сейчас я понимаю, насколько был глуп, — я с тобой до конца, Тох. Чтобы не случилось, — он говорит это спокойно и до того уверенно, что я лишь поджимаю губы, не в силах совладать с эмоциями. Как же, блять, мне нужны были эти слова… — Дим, я гей, — я отворачиваюсь, не решаясь смотреть на него. Признался. Я… признался. И почему-то уже даже не важна его реакция. От самого факта, дышать легче. Я чувствую, как отпускаю страх. — Я знаю, — он горько хмыкает, а я не могу поверить, — понятно было, Тох. Ты за этим Поповым сколько уже хвостиком бегаешь, думаешь я не понял ничего? Я чувствую, как дрожат мои ладони, а губы дергаются в скомканной нервной улыбке. Я перевожу на него глаза, в которых теплится небольшая надежда на правдивость его слов, а он лишь кивает, поджав губы, подтверждая их. — И ты ничего не сделаешь? Не наорешь на меня даже? — я, опираясь рукой о стол, поднимаюсь, становясь напротив него. — Я сейчас готов морду тебе разукрасить. — За то, что я гей? — Пидор ты, а не гей, — он тоже улыбается, все еще раздосадовано качая из стороны в сторону головой, — такую, блять, драму устроил, и мне же главное ничего не сказал, — он вновь смотрит на меня, а взгляд становится строже, — когда это все с тобой началось? Сколько ты уже в таком состоянии? — я тоже внезапно грустнею. — Без понятия. Последние полгода как в тумане. Я как с Арсом поссорился, так вообще… больше ничего не помню. — Теперь я хочу въебать вам обоим. — Да дело то не только в нем, понимаешь? Я… просто устал, я не могу больше так жить. С учебой я понятия уже не имею, что происходит, в школе не появлялся уже где-то месяц, с работы уволили, об отце никак забыть не могу, все равно, сука, больно, с подругой чуть не переспал, которая, кажется, до сих пор в меня влюблена, из дома вчера ушел, мать практически послал… Я об Арсе уже не говорю. С ним вообще никак. Вернее, без него никак. Я курить уже год бросить не могу… — я опускаю взгляд, зажмуривая глаза. Выговорился, все рассказал. — Знаешь, что, Тох, — голос Димы звучит тяжело, и видно, что слова даются ему непросто, — я сейчас чаю нам ромашкового заварю, Катю позовем, попьем, она пирожных вкусных вчера купила, — я поднимаю на него вымученный взгляд, пристально смотря ему в глаза, не отрываясь, будто он мой последний шанс, что, наверное, так и есть. Сейчас я просто безоговорочно ему верю, — и давай-ка бери себя в руки. Трагедии случаются, и это нормально. Больно, ужасно, несправедливо, но нормально. Но нужно жить. Продолжать бороться дальше. С болью жить можно, трудно, но можно, главное… жить. И все будет нормально. Мы со всем справимся, слышишь? Вместе справимся. Вытащим мы твою задницу из всего это пиздеца, не сомневайся. И в следующую секунду я заключаю его в объятия. Прижимаю так сильно-сильно, до боли в руках, но отпустить больше не в силах. Потому что я хочу жить и всегда хотел. Я не желал смерти, я нуждался в спасении. И когда моя вера, казалось бы, покинула меня, мне наконец-то бросили спасательный круг. Меня обнимают в ответ, и я чувствую, как сердце друга бьется сильнее. Чувствую, как он волновался и нервничал. Он… боялся за меня. Так что, если во всем мире будет хотя бы один человек, которому на меня будет не все равно, я готов попробовать начать жить вновь.

***

— Ты как вообще? — я сижу на маленькой кухне квартиры Кати, рассматривая двор во окно. Погода наладилась, но все еще немного моросил дождь. Девушка садится рядом, держа в руках кружку, и так же, как и я, устремляет взгляд на улицу, — погода дрянь, конечно… — Не знаю… Странное состояние. — Ну лучше хотя бы, чем было? — Намного, — я поворачиваю голову в ее сторону, чуть улыбаясь, — прости, что заставил вас понервничать. — Ничего, но я бы не хотела больше повторять ту спасательную операцию, — она усмехается, отпивая из кружки, — мы очень испугались за тебя. Дима так и не ложился. Он за тебя, как за младшего брата волнуется. — Знаю. Спасибо за все, что вы для меня делаете. — И тебе спасибо, — она кивает, также расплываясь в благодарной улыбке, — без тебя, возможно, я не приняла бы одного очень важного решения. Я невольно смотрю на ее уже выпуклый живот, только сейчас замечая, что она в положении. Я пораженно поднимаю глаза, а она на эту реакцию лишь смеется, так добродушно и легко, как делает только Катя. — Мы решили оставить ребенка, — она поясняет, а ее рука невольно опускается на живот, — решили рискнуть и попробовать стать хорошими родителями. Я не знаю, что из этого получится, но думаю, что больше жизни буду жалеть, если даже не попытаюсь. Я в любом случае сделаю все, что в моих силах. Так что, — она вновь смотрит на мое задумчивое лицо, — ты тоже внес свою лепту. — Получается так. Я заторможенно киваю пару раз и вновь смотрю в окно. Как поразительно осознавать свою значимость через других. Как-то по-новому, непривычно. Люди через страх принимают важные решения, которые, возможно, бесповоротно изменят их жизнь, но не останавливаются, а идут дальше. Находят выход из любых обстоятельств, а, вернее, делают эти обстоятельства началом чего-то нового. Наверное, в этом и есть суть жизни и ее перемен. Я отпиваю из своей кружки остывший ромашковый чай, наблюдая, как дождь постепенно прекращается, а за зданием знакомой заброшки появляется очертание бледной, еле различимой радуги. Без поражений не было бы побед, как без дождя не было бы и радуги.

***

Возвращаться в свой подъезд было очень непривычно. На лавочках возле уже никто не сидел, а солнечные лучи яркими пятнами виднелись на потрескавшемся кирпиче стен. Так странно видеть такую погоду для этого двора. Такую светлую и раньше, казалось, выбивающуюся из всей этой угнетенности и подавленности. Только почему я решил, что свет этим стенам не к лицу? Возможно, я, сам того не подозревая, дал своему дому темные краски. Как только ключ-палетка дотрагивается до магнита, раздается пиликающая мелодия и дверь отворяется. Захожу в лифт, и в глаза сразу бросаются сотни нарисованных членов и матерных надписей, но из них всех выделяется одна, замалёванная. «Попов Пидор» Я поджимаю губы и отворачиваюсь, стараясь не смотреть. Да, скорее всего, Дима прав. С болью действительно можно жить. Двери лифта с треском открываются, и я выхожу на знакомый этаж. Бросив мимолетный взгляд на дверь своей квартиры, я иду в противоположном направлении, и стучу в соседскую. Мне нужно поговорить с Ирой. Тишина. Я стучу еще раз и начинаю нервничать. Через пару секунд на пороге появляется Сергей. Он хмурый, не выспавшийся и даже, кажется, грустный. Он окидывает меня безразличным взглядом, недовольно приподняв лишь кончик сухих губы. А меня он уже отчего-то не пугает. Сейчас я волнуюсь только за младшую Попову. — Что надо? — Иру. В следующую секунду показывается девушка. Она огибает отца и, кивнув ему, закрывает за собой дверь, выходя на площадку. Попова кутается в серую кофту, полностью застегнутую, а на ногах лишь пижамные шорты и тапочки. Ира облокачивается на косяк и выжидающе смотрит на меня, а я лишь отвожу взгляд, потому что чувствую себя неловко. Я очень виноват перед ней. — Я хочу извиниться, — она вопросительно выгибает бровь, склоняя голову набок, — за то, что произошло вчера. Я должен был контролировать ситуацию и не позволять себе так поступать с тобой. — Как? — Ну… Использовать тебя? — я неуверенно протянул последнее предложение, отчего оно вышло больше вопросительным. — Нет, Антон, ты виноват по другой причине, — девушка убирает русую прядь за ухо, устремляя на меня уставший взгляд, — то, что произошло вчера было по моей инициативе и по моей вине. Тем более я делала то, что хотела на тот момент, так что можешь не корить себя за это, — я прохожусь языком по губам и несмело киваю, — но вот насчет Арса… Знаешь, мог бы и сказать. Я типа тебя своим другом считала, а ты меня игнорил полгода, — это звучит обидчиво, и я понимаю, что у нее причин злиться более, чем достаточно. Я правда слишком накосячил, — ладно, наверное, я это и правда заслужила… — она собирается уйти обратно в квартиру, как я хватаю ее за тонкое запястье. В моих глазах лишь мольба, и я никак не могу отпустить ее запястье даже после того, как она уже не предпринимает попыток убрать мою ладонь. — Не уходи… Прошу, — я отпускаю ее руку, и чувствую, как дрожат мои собственные, — ты не виновата и то, что происходит сейчас, не должно быть твоей участью. Я был хуевым другом, я это признаю, но позволь мне начать все заново. Прошу… — я поднимаю на нее жалостливые глаза, сталкиваясь с печальным холодом, — дай мне еще один шанс. Ира поджимает губы, а после пары секунд внутренней борьбы лишь кивает. Я киваю ей в ответ. — Маме вчера стало плохо… снова, — она сцепляет руки на груди, и было заметно, как она переживает, — в последнее время у нее неполадки с сердцем. Вчера опять был инсульт, не первый раз уже, — я неверяще смотрю на нее, не в силах, что-либо сказать, — мне нужно собираться в больницу. — Давай я с тобой, — я подхожу на шаг ближе и кладу руку на тонкое плечо в поддерживающем жесте, — я хочу проведать ее, — шатенка согласно качает головой на это, но при этом выглядит так вымученно и так устало, что хочется лишь прижать к себе и только и говорить, что все будет хорошо. — Мне надо переодеться. Подождешь меня пару минут? — она аккуратно убирает мою до сих пор лежащую на ее плече руку и одергивает вниз край кофты. — Да, хорошо, — я приободряюще улыбаюсь уголком губ, — я подожду тебя здесь.

***

Татьяна лежала в третьей палате. Она была в сознании, но лучше ей не становилось. Бледность лица и слабость в теле ясно давали это понять. Я долго не решался зайти к ней. Ира забежала почти сразу, и они долго о чем-то разговаривали, а я все мялся возле двери. Мне было страшно увидеть ее такой. Ведь она всегда была активной и даже чуть-чуть суетливой, постоянно что-то делала, а сейчас женщина лишь неподвижно лежит, не в состоянии покинуть койку. — Антош, ну что ты там стоишь? — голос раздался из-за двери, и я удивленно посмотрел в окошко, в которое меня можно было разглядеть, — проходи, давай. Немного помявшись в пороге, я захожу в палату, сразу встречаясь с теплым взглядом Татьяны. От нее всегда исходит лишь бесконечная доброта и счастье. Ее губы расплываются в улыбке и было видно, как она рада, что я пришел. От осознания, что меня ждали, на душе становится легко. Ира чуть двигает свой стул, и я сажусь рядом с ней. Татьяна говорит по-обычному много. Женщина рассказывает, как о ней заботятся медсестры и что с одной она даже подружилась. Я также узнал, что подают здесь на обед и как часто ходит курить ее пожилой сосед. Иногда я перевожу глаза на рядом сидящую Иру и, видя ее неширокую улыбку, счастливо поджимаю губы тоже. Я счастлив, что она счастлива. Через полчаса, тете Тане приносят обед, и мы решаем ей не мешать. Попрощавшись с женщиной, мы покидаем палату, и я вижу резкую смену настроения Иры. Она грустнеет и видно, что она не находит себе места. Все же было так хорошо… да? — Антон, мне нужно домой. Отец попросил вернуться пораньше. — Ир, все в порядке? — я легко касаюсь ее плеча, а она и не отдергивает руку. Девушка лишь молча кивает, поднимая на меня уставший взгляд. Я вижу, насколько она морально вымотана. — Да, я просто себя накрутила. — Тебя проводить? — больничная обстановка меня совсем не привлекала. Было неприятно тихо и только скрип дверей и доносившийся до моих ушей частый кашель разрезал тишину. Ира на мое предложение лишь благодарно улыбнулась и отрицательно покачала головой. — Не нужно, я хочу побыть одна, — девушка легко обнимает меня на прощание и вскоре ее фигура уже скрывается за дверьми на лестничную клетку. Я так и смотрю ей вслед, пока ее шаги не стихают окончательно. Ситуация с Ирой налаживается, но я понимаю, что ей нужно время все обдумать, и мне, кажется, тоже пора. Спустившись на первый этаж, я останавливаюсь, чтобы стянуть бахилы, как мои глаза улавливают еще один очень знакомый силуэт. Я неверяще так и остаюсь в одном бахиле и делаю неуверенные шаги в сторону смутно знакомой девушки. Каштановые волосы убраны в хвост, а на плечах белоснежный халат. — Лиза? — мой неуверенный шепот раздается в тишине вестибюля, и шатенка оборачивается и также расплывается в улыбке, завидев меня. Она держит в руках стопку документов и, что-то сказав молодому парню за стойкой, ровными шагами, слегка постукивая каблучками, направляется ко мне. А у меня больше и слов нет. На ее губах нежно-розовая помада, а веки украшают уже не столь темные тени: сейчас на ней практически нет макияжа. Ее естественная красота заставляет меня, словно рыбу, молча открывать и закрывать рот, что Лизу даже немного веселит. — Привет, Тош, — ее голос мягкий и в нем уже нет той хрипотцы из-за постоянного курения. Сейчас Лиза вообще меньше всего напоминает ту девушку из ларька, которую я видел месяц назад. — Ты… изменилась. — Ты тоже, — я невольно для себя повторяю наш последний диалог, только она на мои слова лишь улыбается. И я не могу не улыбаться в ответ. — Не верится просто… — я обвожу глазами холл больницы, вновь возвращаясь к девушке, — и ты… здесь работаешь? — С недавних пор. Я санитар. Убираю помещения, помогаю медсестрам и врачам, ухаживаю за больными. Сестра помогла устроиться, она здесь лечащий врач, — Лиза перекладывает папку в другую руку, а второй отдергивает халат. А я лишь вспоминаю время, когда она даже блузку до конца не застегивала, — а ты почему здесь? — Татьяна Попова поступила к вам вчера ночью. Она моя соседка, вот навещать ходил. — Ясно. Тош, ну… ты приходи почаще. Лиза заправляет волосы за ухо, расплываясь в улыбке. А я лишь довольно хмыкаю, поражаясь, как все внезапно может перевернуться. Посмотрев за спину девушки, я вижу, что молодой парень за стойкой искоса поглядывает на мою подругу. Я загадочно щурю глаза и вновь возвращаюсь взглядом к Лизе. — Кажется, ты ему нравишься. — Я знаю, — она склоняет голову набок и смотрит на меня, будто старшая сестра. И я никак не могу перестать кусать губы, ведь я до сих пор не верю в правдивость этого момента. Я не сплю. Это моя жизнь. И я, понимая, что мне пора, уже разворачиваюсь на выход, но внезапно замираю. Лиза тоже не двигается с места. — Получается, ты была не права? — я не могу унять подступившее волнение и лишь с непониманием и странным замешательством смотрю ей в глаза, — тогда, когда говорила, что ничего не поменяешь… Что ничего не изменишь. — Нет, Тош, я говорила, что от себя не убежишь, — Лиза улыбается тепло и лишь убирает выпавшую прядь за ухо, — этот город и твое прошлое всегда останется с тобой, но что ты будешь с этим делать, уже твое дело. И твой выбор. — Спасибо. Слово, значащее сейчас так много, срывается с губ, и я вижу, как на глазах Лизы появляются слезы. Спасибо за то, что была добра ко мне. Спасибо за то, что тебе было не плевать. Спасибо за наклеенные на ранки пластыри и по-тихому отданные булки хлеба. Спасибо за то, что всегда была рядом и заботилась, хоть делала это своеобразно и по-своему. Спасибо. Когда встречаешь такую же искалеченную жизнью душу, почему-то невольно тебя к ней притягивает. Ведь в ней ты видишь отголоски себя, своих страхов и своих проблем. Сейчас в Лизе я вижу лишь надежду. Надежду на то, что все в наших руках, на то, что еще ничего не потеряно. Сейчас в Лизе я вижу, как искалеченная душа снова начинает жить.