Многоэтажки

Переезд Позов и Катя отложили. Вернее сказать, тетя Кати, как и планировала, уже уехала в другой город к матери, а квартиру оставила на попеченье племянницы. Клиенты не находились, и Дима предложил пока повременить с переселением. Денег на ремонт не хватало, да и я оказался неожиданным обстоятельством. Я, кстати, сейчас живу у них. Катя сейчас на двадцать четвертой недели, а ребенок уже сильно толкается. Их девочка оказывается жуткой непоседой, и Катя постоянно на нее жалуется. Местами это очень мило. А еще Дима очень заботливый папа. Приходя с работы, он подолгу не может оторваться от живота, в ожидании, когда его дочка вновь начнет буянить, а Катя на это лишь устало вздыхает. Позов может быть очень приставучим, когда беспокоится, поверьте, я знаю. Пока Дима на учебе или на работе, его заменяю я. Кате ходить становится все сложнее, да и, казалось бы, в элементарных вопросах, как например завязывание шнурков, сейчас ей нужна помощь. А еще меня научили готовить печень. Катя вычитала в интернете, что она полезна во время беременности, и я вызвался попробовать. Получилось весьма сносно, и Катя даже меня похвалила. Димы практически целый день не бывает дома. Первую половину дня он на парах, а после пропадает на подработках. В школу я пока не хожу, но Ира каждый день скидывает мне задание, и мне приходится хоть иногда садиться за уроки. Вернее, меня заставляет Катя: когда она чувствует себя хорошо, она проверяет у меня математику и литературу. Грамматика у меня хромает, но Катя говорит, что в написании сочинений я делаю успехи. Я стараюсь делать их хорошо, потому что мне до сих пор неловко от того, что она тратит на меня свое свободное время. Днем, кстати, мы с ней часто гуляем: врач сказал, что прогулки Кате полезны, поэтому мы вместе ходим до ближайшего магазина за покупками и немного сидим во дворе, просто разговаривая и общаясь. Это были хорошие деньки. К концу подходит ноябрь, и скоро уже начнется предновогодняя суета. Катя с утра ушла в поликлинику на УЗИ и я, убедившись, что моя помощь ей не требуется, решаю вновь навестить Татьяну. Листья уже почернели, а ветер неприятно морозил плечи под тканью кофты. Больница находилась не так далеко, буквально в десяти минутах ходьбы, поэтому насчет одежды я решил не париться. Под ногами лужи уже покрылись тонкой коркой, которая трескается под натиском подошвы моих стареньких кед. Я ежусь от холода, кутаясь в кофту посильнее. Что ж, наверное, стоило надеть что-то потеплее. Я толкаю дверь больницы от себя и вхожу внутрь, привычно кивая Лизе у стойки регистрации. Она машет мне в ответ рукой, и вновь возвращается к работе. Я поднимаюсь на второй этаж. В больнице теперь я бываю достаточно часто. Раз в неделю точно заглядываю. Состояние Татьяны лучше не становится, и, кажется, все уже потеряли какую-либо надежду. Она лежит в больнице второй месяц. Для меня уже стало обыденностью ненадолго отлучаться от домашней суеты и навещать ее. Чаще меня к ней приходил, наверное, только Арсений. О нем я по-прежнему стараюсь не думать. Мы порой пересекаемся в больничных коридорах, и ничего так хорошо не отражает этот холод и недосказанность, как бледно-голубые стены палат. Иногда я ловлю его взгляд на себе, но он тут же отводит глаза, не желая на меня смотреть, мигом скрываясь за поворотом на лестничную площадку. Я, кусая губы, также не могу ему ничего сказать. Я пару раз стучу в дверь, и прохожу внутрь, останавливаясь в пороге. Женщина выглядит уставшей, но, завидев меня, на ее лице расплывается улыбка. Она откладывает книгу в сторону, и я подхожу к ней, присаживаясь рядом. Видно, что ей становится хуже. И от этого больно где-то в груди, возможно даже так же, как ей в день ее последнего приступа. — Тош, — она облизывает губы и с легкой грустью в глазах наблюдает за мной. Я неловко поправляю рукав кофты, лишь бы не видеть ее лица, — я могу поделиться с тобой секретом? Я поднимаю на нее глаза и лишь молча киваю. Татьяна тяжело вздыхает, дотрагиваясь до моей ледяной от осенней погоды ладони. Руки у нее сухие, бледные, но такие же теплые. Я слегка вздрагиваю от ее прикосновения. — У меня хроническая сердечная недостаточность. Она и была причиной инфаркта, а также еще и других болезней. Я не знаю, выберусь я или нет, поэтому хочу сказать тебе кое-что, чтобы… не опоздать, — я чувствую, как дышать становится сложнее и что-то сказать становится невозможным. Будто ком в горле, — я помню, как встретила тебя в первый раз. Восемь лет уже прошло… Мы только заехали в дом, а Арсений в тот же день привел тебя к нам на чай. У тебя были такие забавные большие глаза, такие искренние, но такие печальные. Ты был слишком взрослым для своего возраста. И, мне кажется, ничего не изменилось. Прямо противоположность моему мальчику. Но, наверное, поэтому вы и стали так близки. Невольно перед моими глазами пробегают моменты из детства, и на губах даже проскакивает мимолетная тень улыбки, когда вспоминаешь наши посиделки у него дома. Такие беззаботные и счастливые, прямо как сам Арсений. — Я знаю больше, чем ты думаешь, и вижу то, что возможно сам Арсений не хочет принимать. Я вижу, как ему тебя не хватает. И даже, если он пытается выглядеть счастливым, то со мной он всегда был честен. И я хочу, чтобы был честен и ты. Алена — хорошая девушка, и я была бы рада, если бы у них что-то получилось, но Арсений ее не любит. Даже на одну десятую, насколько он любит тебя, и насколько сам себя за эти чувства презирает. А больше всего на свете, я хочу, чтобы мой мальчик был счастлив. А у него это получается только с тобой. Я невольно сжимаю ее ладонь, а в следующее мгновение она легко поглаживает мое запястье пальцем. Я смотрю на нее завороженно, а ее сухие, потерявшие былой цвет губы дрогнули в улыбке. Такой, как раньше, солнечной и доброй. Арсений был точно в маму. — Я видела, как ты смотришь на моего сына и видела, как он смотрел на тебя. Я не знаю и даже не хочу думать, что будет со мной дальше, но единственное, о чем я тебя прошу… Тош. Позаботься о нем. Я не хочу, чтобы Арсений страдал. Слезы невольно наворачиваются на глаза и хочется упрямо и негодующее сказать: «зачем вы себя хороните, зачем вы так говорите», но губы не могут даже разомкнуться, и я лишь сдержанно киваю, смотря ей прямо в глаза. — Я обещаю. В эту встречу мы больше ни о чем не говорим, да и не хочется вовсе. Так что мы какое-то время сидим в тишине, разрезаемой лишь монотонным звуком капельницы, а меня так и не покидает ощущение, будто я провожаю ее в последний путь. И я не хочу так думать, потому что все еще верю в лучшее, но на каждом ее тяжелом вздохе я уже не вздрагиваю, как раньше, а просто прикрываю глаза, вслушиваясь в ее размеренное дыхание. А пальцем невольно щупаю слабый пульс.

***

Я стою на крыше пятиэтажки. Прикрыв глаза и вслушиваясь в поток ветра. Я ощущаю себя живым. Иронично, что на том месте, где практически погиб. Сейчас я чувствую себя свободным. От всего. От событий, мнений и мыслей. Я ощущаю, как лохматятся мои волосы под сильными порывами ветра и щекочут кончиками мои виски. Я стою здесь и сжимаю между пальцами сигарету. Но курю ее не от тяжести на душе, а от обретенного успокоения. Я всегда считал это красивым: как легкий дым идет от потухших бычков, растворяясь в прохладном воздухе. Я всегда считал эти дома красивыми: такие высокие и далекие. Так иногда хочется взлететь. Повыше, подальше… Как же, блять, хочется выбраться. Я всегда считал Арсения красивым. Всегда… Каждую секунду, минуту, час. Каждый ебанный день. И даже сейчас я все равно мыслями возвращаюсь к нему. Сколько бы не пережил, сколько бы не прошел: он всегда со мной, в моем сердце. Я усмехаюсь, вновь затягиваясь. Как жаль, что вместо полета, я вновь учусь ходить. И эта свобода для меня еще не ясна. Ведь вроде бы столько дорог открыто, но так не понятно, куда держать путь и куда двигаться дальше. Вновь придется принимать решения. И теперь не время бояться. Раздается звонок Лизы. Голос у нее печальный и полный сожаления, и я лишь с силой закусываю губу, пропуская все слова мимо ушей и устремляя взгляд куда-то вдаль. Бросаю под ноги сигарету и тушу ее носком, растаптывая бумажный фитиль. И в сердце снова больно. Как и прежде. Лиза сказала, что приходить больше не нужно — Татьяна скончалась через три дня, после моего последнего визита.

***

Почему-то я не думаю ни минуты, когда срываюсь с места, сбегая по каменным пошедшим трещинами ступенькам. Ноги сами бегут по улицам, опережая машины, а палетка от ключа уже открывает магнитную дверь. В такие моменты обычно долго не размышляешь, ведь просто в один миг понимаешь, где прямо сейчас ты должен быть. И с кем. Что бы ни случилось и что бы ни произошло. Несмотря на ссоры и разногласия, есть вещи, что заставляют срываться на бег, не замечая, как цепляются старые кроссовки о кривые бордюры дорог. Я просто понимаю, что должен быть сейчас рядом. Должен быть рядом с Арсом, потому что чувствую, насколько ему сейчас больно. Особенно, когда перед глазами мелькают воспоминания: картинки прошлого, обращенные в единую киноленту, проносятся перед глазами, которые уже застилает пелена слез. Никто не поймет Арсения, как это делал я. Ни Алена, ни отец, ни даже Ира. Будто был какой-то мир, вселенная, разделенная только на нас двоих, и сейчас она идет трещинами. Все, что было мне дорого, все, что осталось от моей надежды обрести счастье вновь, сейчас грозится разрушиться, если я хоть чуточку помедлю. Я стучу в его дверь, тяжело переводя дыхание от быстрого бега, и облокачиваюсь рукой на стену в ожидании приближения шагов. Чувства, переполняющие меня, когда я стою на этом пороге, бывали разные: счастье, когда, будучи детьми меня звали на семейный обед, ревность, когда видел в квартире Алену и обида — в нашу последнюю встречу. Но сейчас я ничего не чувствую. Мне лишь нужно его увидеть. Когда дверь все же открывается, на пороге появляется Арс. И все, что я когда-то думал сказать в нашу встречу, все что крутилось в голове месяцами, вмиг улетучивается, потому что я вижу его. Арсения… моего Арсения. Такого помятого, с красными глазами и сбитыми в кровь костяшками. Губы которого сейчас не расплываются в улыбке, а лишь болезненно содрогаются при частых вздохах. Я вижу его, и мне окончательно срывает крышу. Потому что в следующую секунду, я прижимаю его к себе сильно-сильно, обнимаю до боли в мышцах и крупной дрожи от переизбытка чувств. А после слышу приглушенный всхлип в мою шею. Я рядом, Арс. Теперь я здесь.

***

Ночь проходит тяжело. Мы лежим вместе на одной кровати, дышим одним никотином, пьем из одной бутылки и, как раньше, живем мыслями о том времени, когда все было по-другому. Я вижу, как он плачет и молча прижимаю в ответ, когда чувствую, что он хочет объятий. Эта бесконечная холодная ночь подарила мне лишь пустоту и боль моего самого дорогого человека. Я люблю его. Настолько, что хотел бы забрать каждую клеточку его тела, что сейчас так сильно горит внутри него. Я так хочу забрать всю его боль. Так хочу унести ее в себя. Он не заслуживает этого. Не заслуживает того, чтобы плакать у меня на груди. И все это так нереалистично, что хочется сильно зажмурить глаза, а потом открыть и понять, что привычно лежишь один в своей комнате и слышишь звуки бьющегося стекла о стены своей квартиры. Но я больше не боюсь слышать звон посуды и крики родителей. Ведь теперь больше всего на свете я боюсь слышать, как Арсений плачет. Это в разы страшнее, ведь я чувствую, как содрогаются его плечи и по моим щекам вновь текут соленые дорожки. Я сильно прижимаю его к своему телу: до хруста костей, до дрожи в мышцах. Так, чтобы физически было больнее. Так, чтобы не чувствовать, как болит душа. Как ломается его сердце. А вместе с ним по трещинам идет и мое.

***

Я вновь закурил. Снова. Арс успокоился где-то час назад, и я лишь молча курю на их балконе, провожая эту жуткую ночь. Я больше ничего не чувствую. Слишком много слез: моих и Арсения. Слишком много боли за один день. Я истощен. Это убивает изнутри, когда теряешь, особенно человека, который был дорог. Мне кажется, я никогда не смогу забыть Татьяну. Практически полностью заменив мне маму, она сделала для меня намного больше, чем я того был достоен. И она такой судьбы уж точно не заслуживает. Никто не заслуживает. Но спорить с жизнью бессмысленно, поэтому вместо этого я снова подношу к губам сигарету. Вторую по счету. Я снова затягиваюсь, а в этот момент хлопает дверь на балкон. Это был Сергей. Он проходит к прутьям и, подобно мне, опирается на них, вытягивая коробок сигарет из своего кармана. Молчит. В следующую секунду слышится щелчок зажигалки. Я рассматриваю его изменившееся лицо: вымученные глаза и сухие губы. Он будто на лет на десять постарел. Сергей поднимает на меня взгляд, и я замираю. В нем лишь печаль и сожаление, и, хотя я не до конца понимаю, о чем же именно, почему-то мне кажется, что и перед мной он мысленно извиняется. И я его прощаю, потому что его вины и не было, все изначально получилось глупо. Как он меня недолюбливал, как переживал за сына и дочь, признание Арсения и сомнительные отношения Иры… А после смерть жены. Поэтому сейчас в его глазах я вижу раскаяние, и в ответ на это лишь молча киваю головой. Он не сказал мне ни слова, но они сейчас и не нужны. Потому что все понятно и без них. Сергей затягивается и отворачивается. Он больше не смотрит на меня, устремляя взгляд куда-то вдаль ночного города. Я тоже делаю затяжку и отрешенно поднимаю глаза на такое сегодня удивительно ясное небо. И почему-то мне кажется, что мы впервые думаем об одном и том же. Серый дым лишь устремляется вверх, навстречу звездам, а вдалеке мерцают огни из окон многоэтажек. Провожая эту одинокую горькую ночь, я чувствую, что вместе с ней из моих мыслей уходит мое прошлое, и я бесповоротно перелистываю страницу, история на которой сегодня получила завершение, чтобы начать новую главу.