Многоэтажки

— Эй, мам, ну садись уже за стол. Татьяна бегает от стола к духовке, то и дело посматривая на еще не готовый пирог. По кухне раздается аромат свежей выпечки и детский Ирин смех. Сестра спорит с папой и вечно показывает ему язык, за что он легонько щелкает ее по носу. Я, увидев, что родительница не спешит садиться, дергаю ее за краешек платья, за что чуть не получаю по лбу рукавицей. — Мама! — Ну иду я, иду. Татьяна садится рядом с отцом, откладывая фартук на табурет сзади, и уже спешит наложить нам пюре, пока оно не остыло. Папа по-доброму закатывает глаза на ее суетливость и принимается разливать по стаканам компот. За окном начинается закат, и я тяжело вздыхаю, понимая, что гулять сегодня уже не выйду. На фоне моих размышлений мама жалуется на неумелую продавщицу в магазине, а сестра бурчит из-за нелюбимой рыбной котлеты. Закатив глаза, я возвращаю взгляд к своей еде. Вилка проходится по поверхности тарелки, собирая последние остатки подгорелой яичницы, но со звоном падает обратно и в итоге так там и остается. За окном уже давно ночь, а шторы колышутся в каком-то только им известном темпе. На кухне темно, и лишь свет от экрана смартфона, на который изредка приходят уведомления, освещает одинокую комнату. На табуретке брошен так и не убранный мамин фартук, а гора грязной посуды вторую неделю стоит в раковине. Остатки яичницы летят в мусорку, а тарелка остается на столешнице, потому что места уже нет. Я закрываю форточку и покидаю кухню, случайно забыв на столе телефон, на который уже второй день приходят соболезнования от Алены. Повествование ведется от лица Арсения. *** Вам когда-нибудь казалось, что вы живете не своей жизнью? Так вот я так живу все свои семнадцать лет. От меня всегда что-то хотели, чего-то ждали, а я… вот как. Всех подвел, снова всех разочаровал. Как всегда. И, кажется, единственный, кто никогда так не считал был Антон. Мы встретились, когда мне только исполнилось одиннадцать. Изначально переезд не был запланированным — отцу предложили работу здесь, и он согласился. Ира была этой идеей огорчена, ведь ей пришлось оставить всех своих друзей, а я как-то даже был равнодушен. У меня были ребята, с которыми я общался хорошо, но, чтобы дружил… не сложилось. Да и отцу, если честно, не хотел перечить. Так, Антон стал моим первым другом. По правде говоря, тогда, на качелях, я заметил его первый, но почему-то не решался подойти. Я никогда не был стеснительным или робким, но в тот раз уверенность меня покинула. Может на меня так повлиял переезд и новые знакомые, не знаю. В любом случае, меня опередила моя сестра. И, как бы я не упрекал ее за навязчивость, в тот момент я ей был благодарен. Ведь у меня появился повод познакомиться. С каждым днем и годом мы становились все ближе. С каждой нашей встречей я в нем растворялся. Он был моим успокоением, моим островом спасения. С ним мне не нужно было доказывать, что я хороший человек, благодарный сын или прилежный ученик. Антону было плевать на это все, и за это я ему и был благодарен. Нам просто было хорошо вместе. Поэтому я и сам не заметил, как вскоре начал в него влюбляться. *** Я бездумно рассматриваю потолок, считая маленькие трещинки. Под утро Антон ушел. Дождался, пока я проснусь, приготовил мне завтрак… и ушел. Мешкался что-то в прихожей, нерешительно пожимал плечами. Наверное, думал, что я больше не хочу его видеть или что-то вроде. Он любил надумывать себе всякого, а после по этому загоняться. Но я его не выгонял. Хотя, сказать ради справедливости, и не останавливал тоже. Я не знаю, придет ли он еще или это был лишь всплеск забытых эмоций, но сейчас видеть никого не хочется. Даже его. Я поворачиваю голову влево, бросая взгляд на рабочий стол. Фотографии. Я вижу маму… Больно. Сердце сжимается и острыми от горя осколками впивается в грудную клетку. Когда моя жизнь успела так поменяться? Куда делась та идиотская идеальная картинка, которая меня так раздражала? Почему я оказался именно в этой точке? Так не хочу, чтобы это продолжалось. Больше не хочу притворяться. Я устал стараться оправдать чьи-то ожидания, ведь прежнего меня как будто больше не существовало. Я опускаю взгляд ниже. И цепляюсь за фотку с Антоном. Сердце снова болезненно отзывается в груди. В встает горле ком. — Какой же ты дурной все-таки, — я шутливо отпихиваю от себя кудрявую голову, а Антон на это только больше заливается смехом. Ему четырнадцать. Его родители еще живут вместе, устраивая скандалы, и он часто отсиживается у меня, порой оставаясь на ночевки. Это был как раз тот случай. — А ты — ханжа. — То, что я не хочу смотреть с тобой твои порнушные фильмы не делает меня ханжой, — я щелкаю по носу Антона, который удивленно смотрит на меня в ответ. По его выпученным глазам можно было сказать, что моим описанием этого шедевра кинематографа он явно был не согласен. — Ничего он не порнушный, — Шастун забавно хмурится, кажется, даже немного тушуясь. Чего это он так резко превратился в стесняшку? — ну есть так пара сцен, что теперь фильмы не смотреть. Посмотрите-ка на него, Арсений-сама-невинность. Он передразнивает меня, шутливо закатывая глаза и уже хочет встать, чтобы переключить, как я хватаю его бока и притягиваю к себе обратно на кровать. — Сама невинность, говоришь? — мои пальцы быстро проходятся по его бокам, отчего он начинает заливисто смеяться, брыкаясь. Я валю его на подушки и нависаю сверху, принимаясь щекотать, и Антон взрывается смехом пуще прежнего. Он хватает меня за предплечье, запястья, останавливая. — Арс! Арс, ну, прекрати, — Антон говорит это так жалобно и умоляюще, что я сдаюсь, выполняя его просьбу. Я смотрю на его уже почти спокойное лицо и невольно ловлю себя на мысли, что не могу оторвать от него взгляд. Сказать, что Шастун выглядит в этот момент очаровательно — ничего не сказать. Он выглядит просто невероятно. Кудри, разбросанные по всей подушке, покрасневшие щеки и уши, светлые ресницы, трепещущие от частых вздрагиваний. Губы чуть припухли, ведь Антон — любитель их прикусывать, а футболка из-за нашей небольшой перепалки задралась, открывая плоский живот и часть грудной клетки. Я, наблюдая эту, признаться, развратную картину, замираю. Когда же я осознаю, что уже минуты две просто молча нависаю сверху, рассматривая парня под собой, то мои щеки тут же покрывает румянец. Антон этого не видит — он прикрыл глаза и пытается восстановить сбивчивое дыхание. Отпрянув, я сажусь на кровать и на него больше не смотрю. Или, по крайней мере, стараюсь. Осознание, что я начал влюбляться в друга пришло ко мне достаточно рано. Сначала я этого не принимал. Никак не мог смириться с мыслью, что со мной что-то не так. Мои одноклассники уже обсуждали девчонок и красивых старшеклассниц, и я не могу не сказать, что считал их симпатичными. Они были весьма привлекательными, но ощущения, когда я был рядом с ними, не шли ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал рядом с Антоном. Мое сердце словно начинало жить собственной жизнью, и порой я и сам не понимал, что делал. Я часто брал его за руку, невольно касался, явно не по-дружески, и говорил какие-то тупые комплименты, которые я торопился перевести в шутку. Но я каждый раз задерживал на нем взгляд. Каждый гребанный раз. Да, с Антоном никогда не было просто. Это ведь Шастун. Но, наверное, это мне в нем и нравилось. Он всегда быть открыт и честен со мной. Его привычки и проблемы не отталкивали меня. И я был готов рискнуть ради него. Ради нашего будущего… Поэтому однажды в ссоре, я и признался в ориентации отцу. — Он мне нравится, ясно? Как парень нравится! Я не помню, как выпалил это. Отец был не в духе и прицепился ко мне. Начал сначала про учебу, а после переключился и на мое общение с Антоном. Тогда я и не выдержал. Высказал все, как есть. Наверное, я мысленно просто хотел получить поддержку, ведь сам не до конца осознавал свои чувства, но, кажется, выбрал не ту ситуацию и не того человека. — Ты вообще хоть понимаешь, что мелешь?! Не смей даже говорить подобное! Мой сын таким не будет, он не из «этих»! Отец просто приходит в ярость. Казалось, что он лопнет от этой неконтролируемой злобы. Я обидчиво поджимаю губы, волком глядя в мрачные глаза родителя. В квартире мы были одни. Ира ночует у подруги, мама — в больнице. Ей уже тогда было нехорошо, и она проходит обследование. Наверное, это и стало поводом для срыва папы, но кому уже нужны эти оправдания и причины. В любом случае, за меня в тот раз заступиться было некому. И понять меня тоже никто не мог. Я разворачиваюсь, и, нацепив кроссовки, в это же мгновение покидаю квартиру. Слезы уже подступают, и казалось, будто весь мой прежний мир идет трещинами. Истерика накатывает с новой силой, и я уже хочу набрать Антона, но почему-то нерешительно замираю. Будто сомневаюсь, а стоит ли? Он был единственным человеком, кто всегда меня принимал настоящим, с кем я мог до конца быть искренним и честным, но поймет ли меня Антон сейчас? На это вопрос ответа я не знал. Я молча сажусь на холодную ступеньку, прижавшись плечом о стену, и равнодушно смотрю в окно. Телефон зазвонил сам. — Да, Антон, — мой голос еще дрожит, но звучит более уверенно, чем полчаса назад. — Арс… Что-то случилось? — он был взволнован и обеспокоен, отчего я даже мимолетно улыбнулся. Переживает. — С отцом поругался. Я тяжело вздыхаю, прикрывая глаза. Я был так отчаян в тот вечер, когда поцеловал его, и так счастлив, когда Антон мне ответил. Это был наш первый поцелуй. Когда я касался его губ, я больше не думал ни о чем: ни как я вернусь домой, ни что скажет отец, будет ли волноваться мама за меня. Мои мысли были лишь о том, оттолкнет ли меня моя любовь. И когда губы напротив начали двигаться в ответ, я и об этом думать перестал. Я просто растворился в его тепле, в его прикосновениях. И мне было хорошо. Словно я стоял на крыше нашей любимой многоэтажки, расправив крылья. А утром сорвался вниз, напрочь забыв, как летать. Я будто разбил в своем теле каждую кость на мелкие кусочки, до единой уничтожил, но, к сожалению, выжил и теперь жалко хватался за любую возможность, чтобы облегчить свои страдания. Он был пьян. Какая же глупая отмазка. И я тогда это знал, и это злило меня еще сильнее. Но я не мог от него отказаться. Любил сильно… До сих пор люблю. И мы решили все забыть. Это даже звучало жалко. Будто мы пытались соврать сами себе. В любом случае, у нас какое-то время это неплохо выходило. Я забыл о том, чтобы пытаться сделать по-своему. Ведь единственный раз, когда я решился и сорвал эту маску идеальности, сделал только хуже. И я смирился, совсем потеряв в это веру. Общение с Антоном совсем не спасало. И, казалось, я просто больше не мог находиться с ним наедине. Обида и любовь слились воедино, и я не мог это контролировать. Я любил его всем сердцем, и всем сердцем его презирал. И с этим нужно было что-то решать. Тогда у меня и возникли чувства к Алене. Тогда она была моим спасением. Она была милой и очень открытой, много болтала. А еще ее можно было целовать. У меня не было до этого отношений, и первое время я растворялся в этих касаниях губ. И, наверное, мне было отчасти плевать, чьи они. Мне просто хотелось тепла и взаимности. — Арс, поможешь, у меня задача одна не получается? — мы сидим у меня в комнате. Алена лежит на моей кровати и что-то черкает в тетради, а я завис и что-то листал в телефоне. Услышав ее, я тоже ложусь рядом, смотря в ее записи. — Ты допустила ошибку, — я забираю у нее из рук ручку, обводя неверную формулу, — во-о-от здесь, — девушка на это устало вздыхает, — но в предыдущих трех все верно, — я ободряюще ей улыбаюсь, — так что ты молодец. Алена поднимает на меня глаза, задерживая взгляд. Я отчего-то тоже замираю. — Значит, я заслужила поцелуй? Она смущенно краснеет, снова утыкаясь в тетрадку. Ее эта привычка казалась мне странной и даже глупой. Порой она была слишком эмоциональной, однако я старался не придавать этому значения. У каждого есть недостатки. Я аккуратно беру ее за подбородок, притягивая ближе. Касаюсь губ и чувствую движения в ответ. Я с силой зажмуриваюсь и отворачиваюсь от фотографий. Пару секунд задумчиво смотрю в потолок, а после прикрываю глаза. В голову невольно лезут воспоминания о той ночи после вечеринки. Антон меня поцеловал. А я не ответил. Наверное, он подумал, что я спал, но это было не так. Я все слышал и все чувствовал. Чувствовал, как сначала он аккуратно касался моего лица, а после как самозабвенно меня целовал… и как падали его горькие слезы на мои щеки, я тоже чувствовал. Ему было больно. Я ощущал это. Каждой клеточкой своего тела я это понимал и содрогался на каждом его всхлипе. Я умирал вместе с ним, но не отвечал. Потому что не мог простить ему его слабость. И я злился на него с новой силой, ведь мы могли быть счастливы, но снова все испортили. А уже было поздно. Мне предстоял переход в новую школу, у меня начались отношения, и я покончил с прошлой жизнью. Я больше не мог идти на поводу у его непосредственности. Я любил его, но больше не мог ему позволить сделать мне больно. Но в этот раз Антон пришел. Он как будто изменился. Не говорил ничего, не бросался словами, а просто был рядом столько, сколько потребовалось. А ведь в прошлый раз я его прогнал. И понимал же, что я могу сделать в этот раз точно также. Но он все равно пришел. Потому что знал, что нужен. Может повзрослел? В дверь позвонили. На секунду подумав, что это Шастун, я поднялся с кровати, подходя к выходу. Отворив дверь, на пороге я встретил Алену. Почему-то появилось желание устало вздохнуть. Я не хотел ее видеть. Девушка говорит что-то грустное и соболезнующее, но я не вслушиваюсь. Ее слова не имеют никакого значения для меня сейчас. Она меня не поймет. Никто не поймет. Ну, почти. — Арсений, мне очень жаль. Я пыталась звонить, но ты мне не отвечал, и я не хотела тебя беспокоить… Я облокачиваюсь о стенку и задумчиво смотрю, как она пытается показать искреннее соболезнование, и как у нее ничего не выходит. Слишком как-то натянуто и не по-настоящему получается. Она на меня не смотрит, но, когда я ловлю взгляд грустных зеленых глаз, я кое-что понимаю. Мне всегда нравились зеленые глаза. Нравились русые волосы и робкая улыбка. Но не ее. И никогда она не была на первом месте. И никогда бы не была. Ведь единственное, что мне нравилось в Алене, это ее схожесть с Антоном. Хоть в чем-то. Хотя бы в каких-то мелочах, как, например, цвет глаз. Я ее не любил, я искал в ней замену любимому человеку. И именно поэтому я так разозлился, когда об этом сказал Антон. Потому что он был прав. И это бесило до чертиков. Ведь я так усиленно пытался собрать свою прежнюю жизнь по кусочкам, но только при одном взгляде на него, ничего уже не имело смысла. Он разрушил мой идеальный мир и оставил меня с его обломками в одиночестве. Но самое отвратительное, что я больше не хотел жить как раньше. Алена — хорошая, и даже, признаться, классная, и я хотел бы ее любить. Но, кажется, мое сердце давно уже принадлежит кое-кому другому — одному проблемному и непутевому парню с пиздецки красивыми изумрудными глазами. И в этом совсем нет ее вины. — Ален, нам надо расстаться, — девушка замолкает, непонимающе рассматривая меня. Я поджимаю губы и виновато смотрю на нее в ответ, с сожалением качая головой, — я тебя не люблю. Алена такого не ожидала. Это заметно по ее растерянному взгляду и приоткрывшемуся от удивления рту. Она по-прежнему молчит. Ей нечего мне сказать. И мне, к сожалению, тоже. — Я тебе ничего не скажу и не ударю только потому, что ты недавно потерял маму, — я понимающе киваю и больше смотреть на нее не решаюсь. Стыдно, — но больше ко мне не подходи. Я не хочу тебя видеть, Арсений. Подняв глаза, я последний раз сталкиваюсь с ней взглядом. Затем она разворачивается и быстро уходит прочь. Я так и остаюсь стоять на площадке и с сожалением смотреть ей вслед, вслушиваясь в торопливые шаги по ступенькам. Назад пути нет. Я разом сжег мосты в надежде, что хорошо научился плавать.