Многоэтажки

Так ведь лучше, так ведь нужно… Антон растерян. Ошеломлен и испуган. Он не знает, что ему делать и что следует чувствовать. И он так старается не думать об отъезде Арсения. Несколько раз ворочается, пьет две кружки чая с лимоном, смотрит в окно и помогает вставшей с кровати Кате налить воды. Но уснуть больше не получается. И отвлечься на что-то другое тоже не удается. Потому что плохо. Практически физически. Ведь в глубине души он не хочет отпускать. Антон не хочет, чтобы Арсений уезжал. Потому что любит, потому что его не хватает. Ведь подсознательно верит, что они еще смогут поговорить. Что у него будет хотя бы шанс коснуться Попова, обнять… Хотя бы увидеть. По крайней мере, Антону хочется в это верить. И пусть в мыслях по-прежнему ураган, в жизни все постепенно начинает налаживаться. В этом полугодие Антон выходит почти хорошистом: тройку по химии исправить так и не удается. А еще у него появилась подработка. Катя договорилась с кем-то в своем вузе, и Антону дали возможность поработать у них в библиотеке при универе. Особо много поручений он не получает, но деньги платят, а это все же лучше, чем вообще сидеть без них. Тем более там большую часть времени тихо, и это помогает ему хоть немного абстрагироваться от внешнего мира. Иногда он даже берет что-то почитать. Русская классика нравится ему несильно, но вот детективы бывают интересными. Если попадаются особенно прикольные, он может взять их домой, заодно обсудив сюжет с Катей — на учебу она сейчас не ходит: взяла академ до момента рождения ребенка. Так что время, когда она не спит или не сидит в обнимку с унитазом, они часто проводят в дискуссиях о героях и авторах. Это помогает им обоим отвлекаться от происходящих трудностей: Кате — от сильных болей и тошноты, Антону — от гнетущих мыслей. Так, задумавшись, Шастун совсем забывает о варящимся на плите бульоне и спешит поскорее выключить огонь. Отмывать сейчас полкухни из-за рассеянности совсем не входит в планы Антона. Катя сейчас отдыхает в другой комнате, а Дима ушел на работу. Еще раз бросив взгляд на потерпевший суп, Антон накрывает его крышкой и отходит к маленькому окну, садясь за стол. Зима в этом году снегом не балует, но и не любимой Антоном слякоти тоже нет. В общем, нормально. Тоскливо, правда, очень сильно, но это, наверное, не из-за погоды. К Арсу все еще хочется. Хочется и страшно. Потому что именно в этот момент на глаза попадается та судьбоносная пятиэтажка. Недостроенная, но от этого не менее ими любимая. А еще это место, где Антон чуть не лишился жизни. И от этих воспоминаний мурашки бегут по коже. От мыслей о постоянных перекурах и беспочвенных истериках в горле становится ком. Антон боится потерять Арсения снова, но еще больше он боится вернуться в то состояние. Состояние бесконечного отчаяния и усталости от всех и жизни. Поэтому, как бы сильно ему не было больно, как бы сильно не хотелось хотя бы в последний раз увидеть любимые глаза, он не сможет этого сделать. Не сможет отпустить еще раз. Ведь теперь это значит оставить навсегда и без какой-либо надежды на следующую встречу. Любовь сильнее страха, только если это не страх потерять свою любовь. Потому что Антон не уверен, что Арсений испытывает то же самое. Не уверен, что Арс до сих пор любит его как раньше. Да и вообще, если честно, не уверен, что любит. Антон слышит шорох в соседней комнате — наверное, Катя уже проснулась. Кинув быстрый взгляд на пустой стол, Шастун вспоминает, что забыл купить хлеб. Конечно, это могло бы сейчас подождать, но у них также закончились яйца и молоко, да и овощей уже нет. Вздохнув, Антон бредет в коридор и заглядывает в спальню. Девушка лежит на боку и, видно, пока не торопится подниматься, смотря что-то в телефоне. — Кать, я в магазин схожу, продуктов куплю. Суп, если что, на плите. Катя поднимает на Антона еще сонный взгляд. Ночь для неё тоже выдалась непростая: через каждые пару часов она вставала в туалет или на кухню попить воды, поэтому полноценно уснуть удалось только к утру. — Я подожду тебя. Возьми деньги на тумбочке. — У меня хватит, — девушка с сомнением смотрит на подростка, а тот в подтверждение своих слов кивает, — мне только вчера зарплату выдали. Да и там немного: молоко да хлеб. Получив согласие, Антон идет в коридор. Накинув куртку и выбрав потеплее шарф, он берет с собой даже шапку. Обычно он делал это под строгим взглядом Кати, но небольшая забота о себе, видимо, уже вошла в привычку. Либо же он просто немного повзрослел. В любом случае болеть сейчас совсем не кстати, и они все это понимают.

***

Арсений бесцельно бродит по улицам, рассматривая знакомые дома и дворы. Вещи собраны, чемоданы стоят в прихожей, а он все никак не найдет себе места в их когда-то родной квартире. Потому что, глядя на то, как отец потихоньку относит сумки в машину, видя, как Ира болтает по телефону, рассказывая о времени отъезда, Арсений ощущает ужасное чувство необратимости. Ведь все ему кажется таким неправильным, таким нереальным. Такого не может быть. Не может, чтобы закончилось все так. Что он больше не увидит этого всего: своих порой странных одноклассников, бегущих с утра пораньше за молоком соседок и бабок, не покидающих лавку перед подъездом. Не может быть так, что он больше не увидит Антона. Потому что сердце заходится в бешеном ритме только об упоминании его имени, а глядя на сохраненные фотки в телефоне, он больше не может воспринимать свою реальность без него. Он не может вот так просто уехать и все забыть. Выведав у сестры, где сейчас проживает Шастун, Арсений решает направиться туда. В этой части города он был впервые. Среди зданий общежитий находится небольшой двор. Он ухожен, и есть вполне приличная детская площадка. Только свалка в углу портит вид, а так район хороший, особенно для их города. Вокруг бродит парочка студентов, на площадке три мамочки с колясками. Арсений, неловко поправив куртку, садится на лавочку чуть поодаль, рассматривая подъезды незнакомых домов. Неприятная горечь обжигает горло, и он досадно поджимает губы. И что он забыл в чужом дворе? Неужели так нужно было проводить свои последние дни здесь? Наверное, вместо этого стоило сходить закупиться продуктами или помочь отцу с машиной… Мысли внезапно прерываются, стоит Арсению боковым взглядом уловить знакомый силуэт. Черная куртка доходит прямо до подбородка, а слишком большая шапка забавно слезла на бок, открывая взору копну русых волос. В покрасневших от холода руках находятся пакеты, а сам подросток стремительно движется в направлении нужного подъезда, дрожа и невольно кутаясь в недостаточно теплую для такого зимнего дня одежду. Его нос и щеки залиты румянцем, и их практически не видно за воротом куртки, но Арсений замечает все отчетливо. Не ожидав встречи, Попов не может оторвать взгляд, и образ такого замершего, но одновременно теплого Антона застывает перед глазами. Сердце замирает, будто переставая биться вовсе и все, что может сделать Арсений — это провожать взором быстро мелькнувшую перед ним фигуру возлюбленного. Секунда, дверь издает характерный звук, и подросток проскакивает в подъезд. Попов, на мгновение даже подумав, что ему показалось, задумчиво и потрясенно смотрит на теперь новый дом Антона. Руки чуть-чуть дрожат, а щеки побагровели. И Арсений не уверен, что причиной является холод. Мысли одна за другой появляются в сознании, путаясь и мешаясь между собой. Вопросы, сомнения, желание действовать, страх — все собирается в одну кучу, и Арсений, не сумев остановиться на чем-то одном, так и остается сидеть на холодной лавочке детской площадке в чужом дворе. Появление Антона сильно задело еще теплящиеся в его сердце чувства, которые никогда и не пропадали, словно хранили верность одному единственному человеку. Самому особенному и дорогому. Его первой любви.

***

Сидя на полу, девушка берет рядом лежащие вещи и, поочерёдно каждую складывая, помещает в чемодан. Пара сумок уже собраны и стоят возле двери, кровать заправлена, а на столе остался только телефон и ключи. Плакаты сняты со стен и свернуты в рулоны, а картины в рамках аккуратной стопочкой покоятся в пакете. Шторы открыты, и закатные лучи красивыми бликами идут по старому выцветшему паркету. Квартира выглядит пустой после сборов и немного даже одинокой. Хотя вряд ли это из-за отсутствия вещей. В коридоре слабо скрипит пол от приближающихся шагов, но Попова от сборов не отрывается — наверняка направляются не к ней. — Ира, ты не знаешь где Арсений? Услышав голос, шатенка резко поднимает глаза, сталкиваясь со стоящим в пороге отцом. Сергей выглядит чуть взволнованно, но в основном уставше. Темные волосы небрежно уложены назад, плечи опущены, а под глазами пролегли большие мешки — последствие потери и грядущего переезда. Ира равнодушно пожимает плечами, выпрямляя ноги. Затекли за несколько часов неподвижного складывания вещей. — Гуляет, наверное. — С кем? Девушка вопросительно поднимает бровь. — Какая разница? Он не может уже с друзьями в последний день попрощаться? Сергей смотрит на дочь пристально и внимательно, пытаясь разглядеть в ее выражении лица неискренность. Но, кажется, Ире слишком все равно, чтобы пытаться выдавить из себя хотя бы какие-то чувства. Мужчина, сдавшись, устало вздыхает, озвучивая предположение, которое и не нуждается в подтверждении. Ведь все понятно, итак. — Он с Антоном? Ира хмурится, слабо качая головой, и вновь возвращается к сборке вещей лишь бы просто себя чем-то занять и сдержать появившееся негодование. Сергей не меняется. И эта черта отца все контролировать всегда ее раздражала. Ведь даже после всего, что произошло, он не оставляет попыток сделать это снова. — Даже, если с ним, то это не твое дело. — Ира. Не говори так со мной. Ну вот опять. Ира поднимается на ноги, серьезно глядя на отца. В ее глазах лишь бессилие и легкая тоска. Сколько она боролась за его внимание, сколько Арсений делал для него — все это проходило мимо Сергея. И она просто устала кому-то что-то доказывать. — Я вообще не собиралась говорить с тобой об этом. Никто, если ты не заметил, больше о таком с тобой не говорит. И никогда не говорил. Ведь кроме осуждения от тебя все равно ничего не получишь, тебе не важны чужие чувства. Какая разница, если твои убеждения всегда оказываются сильнее. Сергей неверяще хмурится и непонимающе смотрит на Иру. Он невольно делает шаг вперед, возможно хочет казаться более сильным, но на девушку это не производит должного эффекта, и она просто продолжает разбирать сложенные на кровати стопки маек. — Это неправда. Я просто старался быть хорошим отцом. Хотел оградить тебя и Арсения от ошибок. Ира хмыкает, и, держа в руках футболку, поворачивается к отцу. В его глазах и голосе теплится уверенность в своей правоте, но, стоит ему посмотреть на дочь, как вся его непоколебимая надежда идет трещинами. — Но нам это было не нужно, тем более мы, итак, наделали их достаточно, — девушка разводит руками, а губы расплываются в грустной усмешке, — знаешь, но мне обидно даже не за себя, — девичьи глаза пронзительно смотрят в отцовские, — Арс больше всех заслуживал твоей любви. И больше всех пострадал от твоего холода. Он всегда старался ради тебя: хорошо учился, в кружки эти дурацкие ходил, по дому помогал, все делал, что попросишь. Чтобы ты просто был им доволен, гордился, — она обессиленно пожимает плечами, обидчиво сомкнув губы, — он так старался быть хорошим сыном, а ты все равно от него отвернулся. А за что? За то, что он в мальчика влюбился? — Сергей, не выдержав, отводит взгляд, — ну уж прости так вышло, не все возможно контролировать. Не всех возможно переделать, как тебе хочется. В уголках глаз Иры скапливаются слезы от обиды, и девушка лишь смахивает их ребром ладони, отворачиваясь. Все эмоции вмиг вышли с наконец высказанными словами, и от этого на душе становится чуточку спокойнее, чуточку лучше. Сергей качает головой, а перед глазами будто пелена спадает. А на место нее приходит лишь осознание и сожаление. Сожаление о том, что не сделал, о том, что упустил. И непонимание, почему не видел этого раньше. То, как сильно его дети нуждались в нем, не как в строгом родителе, а как…в друге. Как надеялись на его поддержку, которую он так им и не дал. Ведь этим раньше занималась Татьяна. А сейчас ее нет. И позаботиться о детях больше некому. Ведь зациклившись на своей потери, он и не думал о том, как это переживает Алена или Арсений. Он учит их жизни, хотя, кажется, в своей разобраться так и не смог. Ведь даже о переезде он их не спросил. Он все решил за них. Как и всегда. — Мне жаль, — единственное, что срывается с языка Сергея, и он с силой поджимает губы, -прости меня, милая, я… был не прав. Я виноват. Я не хотел сделать вам больно. Ира досадливо кивает головой, но не поворачивается. Соленые дорожки одна за одной бегут по щекам. Как давно она хотела это услышать от него. Когда будучи еще маленькой обижалась на него и бежала к маме жаловаться или когда уже была подростком и, разругавшись с отцом в конец, закрывалась в комнате и мечтала о том, как не примет его извинений и драматично хлопнет дверью перед носом. А теперь, получив их сейчас, почему-то не хочется победно улыбнуться. Только сердце щемит. Пап, ну почему нельзя было сказать этого раньше? — Все в порядке, — Попова смахивает слезы и, решившись, снова оборачивается, серьезно глядя на отца. Сергей смотрит на дочь безотрывно, считывая с ее лица каждую эмоцию и только сейчас замечает, как повзрослели ее глаза. Как Ира сама повзрослела. — Поговори с Арсением, возможно, он тоже хочет это услышать. Ведь ему по непонятной причине все еще важно знать твое мнение, — она замолкает, — пока еще важно.

***

Быстро прошмыгнув в подъезд с каким-то мужчиной, Арсений сейчас, оглядываясь по сторонам, идет по ступенькам. Он смотрит на каждую дверь, ища заветный номер — Ира сказала его в разговоре мимолетом, но почему-то Арс уверен, что это не было сделано случайно. В подъезде было достаточно убрано. Ни окурков, ни бутылок на подоконниках. Арсений нервно передергивает плечами, наконец находя нужную дверь. Кажется, даже пальцы начинают дрожать. В горле словно ком, а руки так и тянутся постучать, но так и не решаются. Попов злобно вздыхает с силой поджимая губы. Чего он так боится? Реакции Антона? Ну не выгонит же он его. Не может выгнать… да? Попов отводит взгляд, понимая, что не знает ответа на этот вопрос. Страх берет верх, и Арс, храбрясь, быстро стучит в дверь, сразу делая шаг назад. Он не знает для чего. Может считает, что в случае чего так Антон его не заметит или подумает, что Арс пришел не к ним. Или может не заметит мечущиеся голубые глаза и подрагивающие запястья. Глупо. Глупо так думать. Но Арсений эту глупость себе прощает. Сейчас он не боится показаться глупым, сейчас он боится не увидеть Антона. Хотя и увидеть его он тоже боится. Щелкает замок, и резко отворяется дверь. Попов, до этого пялящийся на отколупавшуюся голубую штукатурку, поднимает глаза, сталкиваясь взглядом с тем, кого увидеть он не ожидал. Дима, в спортивных штанах и домашней футболке, окидывает его внимательным взором. А во взгляде читается настороженность и недоверие. И от этого что-то внутри Попова переворачивается. А его вообще здесь ждали? — Здравствуй, Арсений. Голос спокойный, но с четко ощутимыми стальными нотками, тяжелыми и напряженными. — Привет. Я… — Попов старается не придавать этой интонации значения, но нервозность выдает себя сама, — хотел с Антоном поговорить. Дима хмурится и, оглянувшись, выходит на площадку, прикрывая за собой входную дверь. Арсений невольно делает еще один шаг назад. — Арсений, послушай. Мне кажется, вам не стоит видеться. Попов неверяще смотрит на Диму, а тот, кажется, не шутит. Его глаза серьезные и переживающие, и Арсений не понимает это его отношение. — Что…? — Арсений даже запинается, не сразу улавливая суть фразы, — почему? Я… расстался с Аленой, мы больше не вместе. Дима на это поджимает губы, отрицательно качая головой. — Арсений, дело не в этом… — Я уезжаю. И я должен его увидеть. Я хочу попрощаться. И мне плевать, что ты думаешь. — А на Антона тебе тоже плевать? — голос старшего пробирается под кожу противными мурашками, в мгновение остужая весь пыл, — ты хоть знаешь, что произошло, пока тебя не было рядом? Знаешь, через что он прошел? Что он чувствовал? Не знаешь, ведь ты девушкой своей был занят. А я знаю. И я не хочу, чтобы это случилось вновь. Он только восстановился, только начал нормальную жизнь. У него улучшилась учеба, он устроился на работу. Он теперь о поступлении начинает задумываться, а не о том, как с ближайшей крыши сигануть, — на последней фразе Дима даже повышает голос, а его сухие губы до белизны сжимаются в тонкую полоску. Глаза его потухшие, пропитанные страхом и воспоминаниями. А еще решительностью. Ответственностью за этого несуразного, но такого хорошего мальчишку, которому он пообещал, что все будет хорошо, — и я не допущу, чтобы ты сейчас испортил его будущее. Или ты на что надеешься? Ты увидишь и уедешь, а он будет тут плакать каждую ночь, потому что ему больно. Потому что ты снова ушел. Антон не ангел, но он не заслуживает этих страданий. Перед глазами мутнеет, и, кажется, в уголках скапливаются предательски пекущие слезы. Больно, едко, но правдиво. И от этого чувства убежать хочется и не оглядываться. А Арсений с места сдвинуться не может. Так и стоит. В чужом подъезде, около чужой квартиры и на Позова даже не смотрит. Нет сил. Потому что Дима прав. Антон, действительно, заслуживает счастья. Он осуждал Шастуна за слабость, а сейчас он сам поставил ее выше здравого смысла и чужих чувств. Может молча уйти будет лучше? Забыть и не вспомнить. И не важно, что сердце до сих пор болит. И не важно, что забыть не получится. Не страшно. Ведь если Антону от этого станет легче, он готов пожертвовать своим единственным желанием увидеть его. Все-таки зеленые глаза всегда будут с ним рядом. Двери лифта с треском открываются, и на площадке появляется беременная девушка. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост, а пальто доходит до колен. Удивленно оглядывая прибывшего к ним гостя, Катя направляется к ним. Темные волосы, красивые яркие голубые глаза, только тоскливые до ужаса. Руки убраны в карманы куртки. Догадка о личности парня почему-то появляется мгновенно. Девушка еще более удивленно смотрит на Диму. Тот выглядит холодно и отстранённо. — Дим, может пригласишь гостя на чай? — Нет-нет… я уже ухожу, — Арсений, не дожидаясь ответа, быстрым шагом идет к лифту и заходит внутрь. Сердце еще бешено стучит, а по щекам все-таки полились слезы. Катя еще секунду смотрит на закрытые дверцы кабинки лифта, а после внимательно переводит взгляд на парня. Дима явно о чем-то размышляет. — Это ведь был Арсений? — девушка высказывает свое предположение, на что Позов утвердительно кивает, — зачем он приходил? — С Антоном попрощаться, — Катя в ответ смотрит с явным вопросом, — и я его не пустил. — Почему? — Он сделает этим только хуже. Катя неверяще смотрит на Позова, разочарованно качая головой. — Но это не тебе решать. Это их дело. Ты хотел как лучше, я знаю, но не нужно было лезть, — девушка заходит внутрь квартиры, уже желая скинуть пальто и найти подростка, как замирает. В коридоре, прямо за углом от входной двери, стоит заплаканный Антон. У него красные зареванные глаза и мокрые щеки. Он зажимает рот ладонью, чтобы его не было слышно, но жалкие всхлипы все равно пробираются сквозь пальцы. Катя вздрагивает, и, не думая ни секунды, подходит к Антону, заключая того в объятия. Антон прижимается к ней ближе, жалобно хватаясь за холодную ткань пальто, а руки Кати ласково обвивают мальчишечью спину. Дима заходит следом за своей девушкой, прикрывая дверь. Он виновато смотрит на эту картину, но подсознательно понимает, что не поступил бы иначе. И Антон понимает, что Дима прав. И от этого еще больнее. Потому что хочется быть рядом. Хочется снова увидеть. И позволить себе эту минутную слабость, которая будет стоить ему жизни.

***

— Пиво, пожалуйста. Продавщица смотрит недовольно, но больше равнодушно. Закатывает глаза и лишь лениво поднимается со стула, проходя вдоль стойки с чипсами и сухариками к холодильнику. — Какое? — голос прокуренный и неприятный, и Арсений невольно сморщивается. — Краковское, темное. — 120. Арсений утвердительно кивает в ответ, и полная женщина неторопливо направляется обратно к кассе. В углу, спрятав голову за съехавшей на лоб кепкой, спит охранник. Он периодически причмокивает и бормочет что-то пьяное и непонятное. Женщина на него не смотрит — безэмоционально пробивает товар. Попов протягивает купюру и та, бросив ее в кассу, сыпет горсть мелочи в надколотую тарелку. Пара монеток даже падает на пол, но Арсений внимания на них не обращает. Собирает в кулак, все что смог загрести и одним движением засовывает руку в карман, второй беря холодную бутылку. Арсений бросает благодарность, и выходит из магазина. Морозный воздух колет щеки, обдавая декабрьской прохладой, и руки неприятно подрагивают, держа ледяное стекло. Попов прячется под козырек, облокачиваясь о стену, и достает бутылку, недовольно разглядывая крышку. Кроненпробка. Такую без открывашки не осилишь. Вздохнув, Попов бросает эту затею и устало запрокидывает голову, касаясь холодного кирпича макушкой. У него даже напиться не получается, что уже говорить о чем-то большем. О чем он вообще думал, вот так просто заявившись к Антону? Что его примут с распростертыми объятиями? Впустят и все начнется сначала, будто ничего и не было? Будто он не встречался у него на глазах с девушкой, не целовал ее, иногда даже специально, чтобы просто увидеть эту ревность в глазах, как доказательство взаимности своих чувств. Будто не сам его прогнал пьяного, когда он заявился к нему на порог перед его переходом в другую школу. Будто не говорил тех слов. Обидных и отчаянных. Потому что было больно. Потому что все проебали. В магазин периодически заходят люди, но Арсений их не видит — слышит лишь приглушенные голоса и звук колокольчика над дверью. Злость и обида на самого себя скапливаются в груди неприятной тяжестью. Хочется ударить эту бетонную стену, со всей дури кинуть в нее бутылку и пнуть лежащий рядом камень, чтобы он прилетел прямо в урну и по улице раздался противный отрезвляющий металлический звон. А после всего этого сжаться в клубок и просто прорыдать всю ночь. Домой не хочется — незачем. Ира сразу все поймет, а от жалости в ее взгляде начнет мутить. Потому что ему и от своей уже тошно. А отец… Он просто не может показаться ему в таком виде. Не собранным и с опухшим лицом. Слабым и беспомощным. Кто-то снова выходит, но шаги внезапно прекращаются, и вскоре Попов слышит отдаленно знакомый голос. — А-Арсений? — брюнет оборачивается не сразу, но приближающаяся фигура заставляет его оторвать затылок от стены и наконец посмотреть вперед. Парень в расстегнутой куртке и темных джинсах подходит все ближе и, только когда он останавливается рядом, Попов наконец определяет незнакомца. — Сергей? Матвиенко удивленно хмыкает, поправляя сползшую на лоб шапку. Кого-кого, а Арсения он встретить здесь точно не ожидал. У него самого подмышкой чипсы и бутылка, но пиво не то, что ранее купил Попов — крепче. Сергей подходит ближе, становясь под козырьком рядом со знакомым. Арсений выглядит херово, это видно. Но почему-то вера в судьбу не дает Матвиенко оставить его сейчас одного. Случайности ведь не случайны, вдруг и он тут не напрасно. — Не ожидал тебя тут встретить, конечно, — Арсений лишь досадливо хмыкает. Недовольство пропитывает слова насквозь, но маска «воспитанного мальчика» не дает послать так не к месту возникшего парня. — К знакомому ходил. Попов перебирает ногами и старается не поднимать глаза, чтобы Матвиенко не уловил красных глаз. В голове лишь надежда, что он сейчас уйдет и Арсений сможет продолжить убиваться по жизни. — Судя по всему ваша встреча не удалась, — Сережа смотрит внимательно, пронзительно, а потом все же не выдерживает, — ты ведь к Антону ходил, да? Мы с ним в универе пересекались, в курсе я и о переезде, и о… многом в курсе, короче, — Арсений в ответ молчит и лишь вытягивает ледяную бутылку из кармана. В руках ее держать уже физически больно. Сергей кидает на нее быстрый взгляд, — а ты чего не пьешь-то? — Открыть не получается, — Арсений буркает раздраженно, кутаясь в куртку сильнее. Услышав имя возлюбленного, Арс ощущает, как сдерживаться становится все сложнее, а руки начинают подрагивать от ночного холода, а перчатки он предусмотрительно не взял. Все через одно место. — Давай помогу, — Сергей уже тянется к бутылке, но Попов дергается, отскакивая на шаг. — Да не надо мне помогать. Вообще трогать меня не нужно, ясно? Я один хочу побыть, один, — злоба выплескивается разом, и Арсений даже не сразу понимает, что говорит. Он просто срывается: не думая и даже не стараясь что-либо контролировать. Потому что отчаяние переполняет и теперь находит выход лишь в агрессии. Ведь по-другому справиться сейчас не представляется возможным. Потому что сердце сжигает заживо внутренности, а слезы наворачиваются сами. И Арсений уже их не останавливает. Потому что бессмысленно. Потому что… зачем? Сергей его не трогает, а лишь молча наблюдает, как перед ним ломается когда-то сильный человек. Самый идеальный и лучший — так ему сказал Антон в их первую встречу. И тогда, если честно, Сережа ему не поверил. Антон был влюблен, а значит имел свою правду на этот счет. Для Матвиенко Попов не был уникальным, и уж точно не примером силы. Он видел таких достаточно: бегущих от себя и реальности, пытающихся понравиться, добиться одобрения. Но сейчас он понимает, что Антон был прав. И что Шастун не был влюблен. Не было у него розовых очков и порхающих бабочек в желудке. Он его любил. И любовь эта была взаимна. Ведь именно Антону было позволено видеть то, что лицезреть не удавалось никому. Именно с ним Арсений позволял себе быть слабым. Именно с ним открывался и позволял жалеть. Потому что хотел, чтобы это сделал именно он. Именно Антон. А сейчас ему плевать, что видят его слабость. Ему нет дела, кому показывать слезы. Потому что он сломлен. И ему больше не хочется, никому ничего доказывать. Попов шмыгает носом, и грубо ладонью вытирает обжигающие печалью щеки. Отходит обратно к стене и садится на выступ. Все, полегчало. Арсений достает из кармана ледяную бутылку и смотрит сначала на нее, затем на парня напротив. Матвиенко снисходительно качает головой, забирая ее из покрасневших от холода рук. — Да, опыта у тебя явно не хватает, — Сережа подносит горлышко к краю металлической урны и, нажав на крышку, за секунду открывает бутылку. Арсений благодарно кивает в ответ, — пьешь ты точно нечасто, а значит я был прав и что-то действительно случилось. Арсений делает небольшой глоток и поджимает губы. Холод на щеках из-за влаги ощущается еще ярче. — Просто все снова идет по пизде. Теперь уже точно, — Попов хмыкает, — похоронил мать. Расстался с девушкой. А самый дорогой человек не хочет меня даже видеть. — Да, так себе дела, — Сережа садится рядом, но на Попова не смотрит. Арсений только начал говорить, не хочется сейчас сбивать его своим сочувствием. — Получше бывало. Но какая разница, если я все равно уезжаю. Матвиенко недоуменно приподнимает бровь. — Навсегда что ли? — Наверное. — Не жалеешь? — Мне нечего больше терять. Сережа наконец позволяет себе взглянуть на рядом сидящего парня, и грустная улыбка появляется на его лице сама собой. Почему люди не замечают очевидных вещей? Неужели чувства настолько поглощают рассудок, не оставляя и крупицы здравого смысла? Арсений его задумчивый взгляд замечает, и вопросительно смотрит в ответ. — Знаешь, когда-то я что-то подобное уже слышал, — Сережа, задумавшись, наконец начинает говорить, — пару месяцев назад, на одной вечеринке. Один мой знакомый, убитый горем, рассказывал мне, как сильно он влюблен, — Матвиенко с ухмылкой смотрит на притихшего парня, — в своего лучшего друга, представляешь? Ну вот надо было так вляпаться. Он говорил о том, как боится его потерять, навредить. Как сильно любит, но считает, что порознь будет лучше. Что так его возлюбленный обретет счастье, — Сережа делает паузу, качая головой, — а потом у этого друга появилась девушка. И мой знакомый был жутко зол и обижен. На всех. На друга своего дулся страшно. Но в первую очередь на себя. Потому что сам был виноват, что все потерял. Сергей замолкает, и они остаются в тишине. Арсений не пьет пиво, Сережа не шелестит пачкой чипсов. Лишь раздается звон колокольчиков над дверью и где-то вдалеке слышен неуловимый свист ветра. — Осуждая когда-то Антона, сейчас ты поступаешь в точности как он. И тебе есть что терять, Арсений. Именно поэтому ты сейчас сидишь и разговариваешь с человеком, которого видишь второй раз в жизни. Тебе нужен совет, ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, как поступить, что сделать, но ты уже знаешь ответ. — Без меня ему будет лучше. — Он тебя любит. Всем сердцем, и все еще невозможно скучает. Он хочет быть рядом, но слишком боится допустить ошибку и сделать тебе больно снова. Вы даже сами не подозреваете как похожи. Арсений смотрит долго, пристально. В его глазах сожаление мешается с потерянностью. Но что-то в этом взгляде меняется: там появляется надежда. — Я почему-то тебе верю, — голос тихий, практически шепот, но Сережа его слышит прекрасно. И в ответ лишь кивает, вторя его тону: — Потому что ты знаешь, что я говорю правду. Ну или то, что ты хотел бы услышать, чтобы наконец на что-то решиться.