Многоэтажки

Антон кутается в одеяло, ворочаясь и сонно зажмуривая глаза. Солнце глаза не слепит — окна зашторены, а в коридоре раздается лишь приглушенный шепот. Голоса он различает сразу — это Катя и Дима, но вот о чем они говорят понять удается не сразу — еще не проснувшийся мозг отказывается воспринимать хоть какую-то информацию. — Ты знаешь, что я прав. Потому что я поступил так, как нужно, как того требует ситуация, а в тебе сейчас играют гормоны и бездумное желание помочь. Так нельзя, Катя. Девушка, нахмурившись, нервно переступает с ноги на ногу, то качая головой, то вздыхая. По ее поведению видно, как она по-прежнему не может успокоиться и смириться со сложившейся ситуацией. А особенно с поступком своего парня. За последние месяцы, проведенные вместе с Антоном, она очень сильно прикипела к подростку, и произошедшее вчера восприняла практически так же болезненно, как и сам Шастун. Полночи она провела рядом, поила чаем и проследила, чтобы тот поскорее лег спать. Диму к Антону было решено пока не подпускать — вспылят еще оба, и она уж точно тут не справится. Позов с взволнованной девушки все это время глаз не сводит. Он за них обоих переживает: Антон опять попадет в неприятности, а Кате нервничать нельзя — срок то уже не маленький. — А если ты их единственный шанс разрушил, ты тоже будешь прав? — блондинка наконец перестает ходить по комнате, пристально глядя Позову в глаза, — это их дело, они должны сами разобраться. Антон сам должен решить, что ему нужно. — Не получается у него самого решать, не выходит, — Дима невольно повышает голос, на что на него недовольно шикают. — Он уже взрослый и сам должен разбираться со своей жизнью! — Ты сама себе хоть веришь? С комнаты Антона доносится скрип кровати и паркета. Дима и Катя замолкают, теперь прислушиваясь. Пол издает странные звуки снова, и Катя аккуратно подходит к спальне, заглядывая внутрь. Шастун признаков жизни не подает, но то, как он старательно зажмуривает глаза, выдает, что он уже не спит. Также на цыпочках девушка возвращается к притихшему Позову. — Кажется, нас подслушивали, — Катя вздыхает, грустно улыбаясь, — говорила же, что надо было тише. — Уже 12, все равно пора вставать. Иди, наверное, узнай, как он, а я пойду покурю, — Дима достает из заднего кармана спортивок коробок, пальцами поддевая сигарету и зажимая между зубами. Катя устало смотрит на парня, — я недолго, потом завтракать пойдем. Слыша, как позади уже хлопает дверь на балкон, она подходит к спальне, снова приоткрывая дверь. Антон уже глаза открыл, видно, понял, что его рассекретили и больше притворятся не выйдет. Девушка ему приветливо улыбается, приближаясь и садясь на край кровати. — Доброе утро, Антон. Как спалось? Вопрос мог прозвучать неловко и глупо после случившегося вчера, но в голосе Кати можно услышать лишь заботу и сочувствие. Шастун, оперевшись на одну руку, подтягивает к себе одеяло и садится ближе к стене, уступая девушке место рядом с ним. — Вроде даже хорошо. Вон аж до обеда дрых. — Ты просто устал, это нормально. Перенервничал сильно. Антон согласно качает головой, наблюдая, как Катя крутится, пытаясь отыскать удобное положение. В итоге усаживается рядом с подростком и подобно ему облокачивается о слегка пошарпанную стену, вытягивая ноги вперед. Антон, дотянувшись до своей подушки, заботливо протягивает ее Кате — та часто подкладывает что-то под поясницу, чтобы живот не доставлял столько дискомфорта. В этот раз она делает точно так же, благодарно потрепав подростка по еще спутавшимся после сна волосам. В последнее время Антон часто стал замечать, насколько с Катей ему комфортно. Не с Ирой, не даже с Димой так не бывает. С Арсением, конечно, сравнивать глупо — тот одно сплошное исключение из правил, но этот факт все равно его поражает. Казалось, будто столько искренности и открытости просто не может помещаться в одном человеке, а оно вот как. И когда Антон говорил ей, что та станет прекрасной мамой — он ведь ни на секунду не сомневался. Потому что ему самому этой любви материнской не хватало и, видя эту бесконечную нежность в Кате, на душе так тепло становилось и радостно, что у их ребенка все будет иначе. В их семье точно будет царить любовь, ведь даже ему, казалось, просто другу Димы, достается столько заботы, что болезненное жжение в сердце ненадолго, но угасает и жить становится капельку легче. Потому что он знает, что ему есть куда вернуться и что его здесь всегда будут ждать. Антон нервно поджимает губы и поворачивается к блондинке. Та, запрокинув голову о стену, прикрывает глаза, расслабленно дыша. В комнате тихо, а из другой части квартиры слышно, как скрипит старенькая табуретка на балконе. Дима всегда на нее садится, когда курит — так до пепельницы тянуться не нужно. — Как думаешь, я его больше никогда не увижу? Катя открывает глаза, теперь тоже смотря на подростка. Сразу становится понятно, что речь шла об Арсении. — Не знаю, Тош, но я бы не хотела в это верить… — она замолкает, задумавшись, — он ведь завтра уезжает? — Да, вечером. Не знаю точно во сколько. — Ясно… Знаешь, я все равно считаю, что Димка не прав. Он вроде все верно говорит, правильно, логично, а все равно поступил бы, как твой Арсений. Со всеми бы переругался, но пришел бы. — Мне кажется, Арс не придет. — Почему? Думаешь, забоится? Он вроде не из трусливых… — Я боюсь, Кать. Я из трусливых. И поэтому Дима прав. Как я на него посмотрю? Что ему скажу? Я, наверное, даже и слова не выговорю. Просто буду пялиться, как дурак или вообще глаз не подниму. А вдруг заплачу. Совсем стыдно будет. — Но это ведь Арсений. Ему же можно. Он для тебя особенный, и ты для него, я уверена. А таким все всегда прощаешь. Даже порой не ясно почему, — Антон, смотря на нее скромно улыбается, а Катя только понимающе задерживает на нем взгляд, о чем-то задумавшись. Внезапно на ее лице появляется хитрая заговорщицкая ухмылка, — ну а вы там хоть целовались? — подросток поджимает губы, согласно кивая головой, — а спали? — Катя! — Ну что, даже разочка не было? — Антон осуждающе смотрит на хихикающую девушку, — ну ладно тебе, поняла я, поняла. Если вдруг что, — она переходит на шепот, — в моем комоде, верхний ящик. И несмотря на то, что вы оба парни, предохраняться обязательно. Катя серьезно смотрит на подростка, сурово пригрозив пальчиком, но ее уже сильно выпирающий живот делает ситуацию слишком комичной. — Я же не Дима, — Антон забавно хмыкает, в следующую секунду получая шлепок по плечу, — ауч. — Иди лучше завтракать, шутник. Дима там оладушки печет. За стеной грохочут тарелки и громко шумит вода. Позов в готовке не сильно хорош, но ради Кати очень старается. Она, конечно, ему безмерно благодарна, но подгоревшие оладушки есть снова она не готова. — Пойду ему помогу. Отталкиваясь руками, Катя двигается к краю кровати, слезая и поправляя футболку. Антон, наблюдая за ее неуклюжими действиями, улыбается. Через пару месяцев их здесь уже будет четверо. Как же все-таки быстро пролетело время, он даже практически не заметил. — Почему ты думаешь, что он придет? Вопрос Антона разрезает ненадолго образовавшуюся тишину, и девушка, немного помедлив, оборачивается. Подросток смотрит на нее внимательно, взволнованно ожидая ответа. Катя расплывается в теплой снисходительной улыбке, легко пожимая плечами. — Чуйка. А после покидает комнату, прикрыв дверь и оставив Антона наедине с неубранной кроватью и опустошенной головой.

***

Черные мемориальные плиты возвышаются над темной заледеневшей землей, а по углам кладбища прячутся поржавевшие кресты совсем заброшенных могил, стоящих там с прошлого столетия. За ними больше никто не ухаживает, не обновляет краску и не приносит новые цветы — наверняка, тех, кто это делал, тоже уже нет в живых. Всему рано или поздно приходит конец. Любому человеку, любому воспоминанию. И когда-нибудь мы тоже будем здесь. Потерянные, унесенные смертью и временем. Бестельные. Сохранившиеся в памяти кого-то из этого мира и благодаря этому живущие. И вроде так всегда хочется найти того самого человека, который будет даже после твоей смерти преданно сидеть у твоей могилы, любить тебя несмотря ни на что, но только когда этот человек не ты сам. Изрядно покрасневшие щеки по-прежнему пекут от слез, руки все еще потряхивает, а голос предательски дрожит, когда хочется произнести имя. Имя того, кто это больше никогда не услышит. Больше никогда ничего не увидит. Все, конец, спектакль окончен. Опускайте занавес и открывайте гардероб. Только вот зрители не хотят расходиться. Потому что по-прежнему верят в продолжение истории, которую больше некому продолжить писать. Арсений цветы приносит редко. Ему это кажется кощунством, ведь каждый раз его вновь передергивает от ненастоящих маков с ужасными дешевыми пластиковыми стеблями. Для кого они? Для чего они? Для чего вообще это все? Эта ужасная серая плита, эта фотография на ней. Будто это сможет хотя бы на мгновение заменить ему маму. Ее искреннюю улыбку, объятия. Ее красивое живое лицо. С ямочками на щеках и морщинками у глаз. И эта каменная глыба только напоминание о том, что он потерял и что уже ничего не вернется. Ничего уже не будет как прежде. Завтра уезжать, а Арсений не может подняться с лавочки. Железо на ней уже поржавело, гвоздь противно царапает руку, а деревянная сидушка потемнела от времени и впитавшейся влаги моросящего дождя. Ненавистные слезы вновь выступили на глазах, и Попов быстро смахивает их, будто боится, что кто-то увидит или осудит. Поругает за слабость или наоборот станет жалеть. Но некому. Больше некому. Теперь он здесь один. Среди красивых каменных плит и железных крестов. Тут даже спокойно. Поразительно тихо и умиротворенно. А куда торопиться? Все уже умерли. И Арсению даже на секундочку кажется, что он тоже уже умер, потому что уходить никуда не хочется. Накинув на голову капюшон, Арсений зажмуривается и стремительно движется к калитке. Неожиданно усилившийся дождь бьет по голове, плечам и оголенным продрогшим пальцам. По щекам снова начинают струиться слезы, мешаясь с каплями непогоды и поэтому не становятся слишком заметными. Дотронувшись до холодного железа ворот, он все-таки оборачивается в последний раз смотря на мать. Улыбчивую и беззаботную. — Пока, мам. И этот шепот слышит только он и дождь. Ведь здесь не моветон, если уходишь, не дождавшись ответа. Здесь, если честно, вообще не важно, кто что думает. Потому что это кладбище. Мертвым им, знаете, вообще все равно.

***

— И надолго вы? Облокотившись о косяк, Антон стоит в пороге ванной, наблюдая за сборами своих друзей. У кого-то из их одногруппников сегодня вечером намечается вечеринка, и Дима с Катей были на нее приглашены. В последнее время они нечасто посещают подобного рода мероприятия: Дима из-за ночных подработок, Катя из-за своего положения, но в этот раз это был их общий хороший друг, и скоро из-за позднего срока это вообще будет затруднительно, а после рождения дочери, наверное, нереально. — Не знаю, но думаю раньше часа нас не жди, — девушка, уже полностью собравшись, стоит у зеркала и красит ресницы. Макияж у нее получается совсем не яркий, скорее повседневный, но выглядит уместно, — пить не будем, так что беспокоить тебя вряд ли станем. — Да мне несложно, — Антон хмыкает, пожимая плечами, поворачиваясь теперь к Диме, в одних спортивках стоящего у стиралки, — что, ты тоже сегодня на трезвом? — Бухать при беременной девушке — это бескультурье, — в следующую секунду по комнате раздается писк, и Дима облегченно вздыхает, — ну слава богу, а то я уже думал, что снова надо мастера вызывать. Антон, принеси пожалуйста чашку с балкона, белье надо повесить, — подросток кивает, удаляясь, а через пару секунду уже возвращается с синим тазиком. Позов привычным движением открывает стиралку, выгребая всю мокрую одежду из барабана. — Дим, давай я повешу, а то ты ж еще помыться хотел. — Был бы благодарен. Кать, ты скоро? — Я все, — девушка докрашивает губы, собирая всю косметику с раковины, и складывает в косметичку, — только в сумку пару вещей кинуть надо. — А можешь мой телефон еще положить? Он на зарядке, — Катя в ответ вздыхает, снисходительно смотря на парня, — ну ты же знаешь, что я, как всегда, его забуду, — получив в ответ кивок, он расплывается в улыбке и благодарно целует блондинку в щеку, машинально оглаживая выпуклый живот. Этот жест уже настолько стал для него привычным, что возможно он не перестанет так делать даже после рождения их дочки, — ладно, все, мне нужно помыться, а то мы опоздаем. — И заметь, снова из-за тебя, — отстранившись от Поза, Катя щелкает его по носу, а после, захватив косметичку, покидает ванну. Антон с вещами выходит следом за ней и направляется к балкону, по пути находя тапки, чтобы в конец не отморозить свои пятки. Катя провожает его взглядом, заходя в спальню. Пробежавшись глазами по комнате, она случайно останавливается на Димином смартфоне. Вообще, они спокойно могут брать вещи друг друга или пользоваться телефонами, но мысль, что она хочет сделать что-то, о чем Диме сообщать пока не планирует, все-таки заставляет ее немного волноваться. Катя знает, что у ее парня есть номер Арсения. Позов упоминал как-то мимолетом, что тот достался ему с одной вечеринки, когда Попов забирал Антона, и почему-то эта информация в памяти у Кати четко сохранилась. И пусть ей будет совестно весь вечер, пусть она поступает точно так же, как и Дима, вмешиваясь в чужую личную жизнь, по-другому она не может. Ну не простит она себе, что ничего не сделала. А она так хочет, чтобы и у Антона все было хорошо. В ванной раздается шум воды, на балконе Антон развешивает белье, а пальцы девушки оживленно бегут по клавиатуре, что-то печатая. И будь что будет.

***

Когда Арсений возвращается домой, его первой мыслью было, что отец с Ирой уехали по делам. Свет везде выключен, и не слышно ни звука. Но стоило ему разуться и пройти к, как казалось, пустой кухни, в полумраке он замечает силуэт родителя. Отец сидит за столом, оперевшись на него обеими руками и задумчиво смотрит на стоящую перед ним чашку. Заметив, что сын стоит в проходе, его глаза на миг погрустнели, а губы дрогнули в улыбке. Младший Попов стоял не шевелясь. — Арсений, ты вернулся. Ты бы хоть предупреждал, куда уходишь. Подросток в ответ кивает и проходит на кухню, садясь рядом с отцом. — Я к маме ходил. Попрощаться хотел. Мужчина рядом горько хмыкает, беря в руки пустую чашку. Он досадливо качает головой. — А я не могу. Не могу видеть ее там. Сразу хочется сказать так много, а что уже это изменит, — Арсений опускает глаза, впервые слыша что-то откровенное от родителя, — она ж, когда еще жива была, я, главное, хотел, все думал: «потом, потом» … А оно вон как вышло. И вроде хочется сказать, что несправедливо, а по сути, то — честно. Ведь все я знал, все понимал, а все равно не сказал. Струсил. — Но ведь все было понятно… — Не понятно! — мужчина раздосадовано качает головой, — не понятно. Говорить надо с людьми. О переживаниях, о чувствах своих. Не знаешь ты, кто что на самом деле думает. А это важно. Важно, чтобы человек был уверен, что ты его любишь, что ценишь. Кому нужны эти шарады, все ясно должно быть. Сергей с глухим стуком ставит чашку обратно на деревянную поверхность, и, оперевшись о стол, поднимается на ноги, уходя к столешнице. Посуды уже совсем не осталось — вся распихана по коробкам и чемоданам. Только кружку старший Попов оставил — ее Таня очень любила. Арсений смотрит на отца, и во взгляде его что-то ломается. Сергей всегда был для него пример суровости, мужественности, в самом что ни на есть прямом смысле, а сейчас он видит в этих глазах и жестах лишь усталость и сожаление. И он не хочет так. Не хочет оставить все и молча уехать, а потом жалеть, что струсил, что не пришел, не добился разговора с по-настоящему близким человеком. Потому что мог, и не в Диме то проблема была. За Антона переживал. Что тот, наверное, уже не хочет его видеть, что, наверное, живет по-другому, что, наверное, прогонит. Наверное… И почему он снова ведется на эти недоговоренности? Может тот думает так, а может по-другому. А он вообще хоть раз спросил Антона, что он считает на самом деле? Арсений с ним хоть раз по душам поговорил? Чтобы четко, понятно, без иллюзий. И пускай лучше накричит, пускай прогонит. Зато он всю жизнь жалеть не будет. Сергей поворачивается, тяжелым взглядом окидывая сына. — Прости меня, Арсений, — слова вырываются тут же, и от того, насколько непривычно это слышать от отца, младший замирает, — мне жаль, что ты не слышал от меня того, что должны слышать дети от своих родителей. Ты молодец, и ты по-настоящему хорошо справляешься. Даже, наверное, лучше меня. Намного лучше меня, — Сергей грустно хмыкает, качая головой. Стук сердца Арсения отдается глухими ударами по всему телу, а дрожь пробивает конечности. Отец никогда не был так искренен с ним, никогда не делился чем-то подобным, и от осознания, что он «заслужил», в уголках глаз скапливаются слезы. Спустя столько лет он чувствует, как холодный родитель постепенно оттаивает. Сергей, видя реакцию сына, тяжело вздыхает. Оставив кружку, он подходит ближе, теперь садясь ровно напротив подростка. Арсений с трудом поднимает на отца взгляд. — И мне жаль, что все так вышло с Антоном. Он хороший парень, правда, — он грустно улыбается, пожимая плечами, — надо было не лезть. Ты уже взрослый, сам бы со всем разобрался. Не меня тебе слушать в вопросах отношений. Надеюсь, у вас сейчас все хорошо. Арсения прорывает окончательно. Слезы скапливаются в уголках глаз, а руки слишком дрожат, чтобы сделать с ними хоть что-то. Даже сказать что-то удается не с первого раза. — Я не знаю… — голос подводит, и Арсений вздрагивает на последнем слове, — я больше не видел его с того дня. — Что, даже не попрощаешься? — Сергей спрашивает тихо, практически шепотом, — нет, Арсений, так нельзя. Нужно идти. Нельзя вот так все бросать, — младший досадливо шмыгает носом, пожимая плечами, — собирайся иди, говорю. Дураком не будь, упустишь же — и все. Знаешь, потом шанса может и не быть. Я вот не успел… А у тебя еще есть время. Младший пристально смотрит на Сергея, впервые видя в его взгляде поддержку, а в душе все-таки что-то загорается, пусть Арсений и сам до конца не понимает, что именно. Наверное, это была надежда. Его буквально выпихивают из квартиры несмотря на то, что он не успел застегнуться и до конца надеть шапку, но все это блекнет на фоне проснувшегося желания действовать. И когда на телефон приходит смс, Арсений сначала даже не обращает внимания, а потом, прочитав, так и не верит. «Это Катя. Антон дома один, нас с Димой не будет до полуночи. Прошу, не облажайся» Наверное, если и существуют знаки судьбы, то это именно тот случай. Потому что Арсений наконец-то уверен, что поступает правильно. Он больше не сомневается.