Дом на холме

«Три сферы бытия своим непостоянством подобны облакам в осеннем небе,

А населяющие их скитальцы — живые существа без устали кружат в печальном хороводе рождений и смертей.

Мимолётная, словно всполох молнии,

Наша жизнь проносилась мимо, подобно стремительному потоку водопада.»

(К. Римпоче «Эта драгоценная жизнь»)

Итан

Красное. Чёрное. Красное. И чёрное. Свет, падающий к ногам из запылившегося окна, смешивался с тенью, создавая контраст. По законам, продиктованным человеческой природой, он должен был пребывать в тревожном состоянии. В трепете и в непонимании. В леденящем ужасе, что подкрадывается тихо. Слишком медленно, чтобы суметь ему воспротивиться. Он должен был чувствовать напряжение, тяжело сдавливающее грудь. Пребывать в ожидании последствий принятых решений. Одному лишь Богу известно, насколько себя оправдывающих. И перечислять бесчисленное количество вероятностей, к которым могли завести его порывы. Те красноречивые слова, которые он произносил сутки назад, и последующее шаги, сопровождаемые действиями. Действиями, что привели его сюда. В нынешний момент. По всем закономерностям, наблюдаемым в психике человека, он должен был размышлять о том, чем в итоге это могло бы обернуться. Закончиться. Для него и других ребят. Тех, кто безоговорочно пошёл следом. Сейчас они находились высоко в небе, летели на высоте трёх с половиной километров, ожидая дальнейших указаний. Его указаний. Ровно так же, как Итан, они испытывали судьбу. И вполне вероятно, стиснув пальцы, боролись с сомнениями, в очередной раз задавая себе один единственный вопрос: верно ли они поступили, прислушавшись к его словам? Разумно ли поступили, подчинившись ему? Правильно. Сомнения, сопровождаемые чувством страха перед неизвестностью, были бы вполне естественными, размышлял Итан. Закономерными. Даже уместными. А учитывая их бессилие и неспособность повлиять на обстоятельства, то и целесообразными. Если бы он только мог испытывать эти чувства вместе с остальными. Чувствовать тревогу, от которой приходилось бы стискивать зубы, волнение, что заставляет ладони становиться мокрыми, напряжение в сжимающихся плечах — всё то, что порождает страх. Страх перед неизвестностью. Вполне закономерное чувство для любого человека, согласился Итан. Любого. Кроме него самого. Шумно выдохнув, он краем глаза посмотрел в иллюминатор авиатранспорта, который с ещё одним гулким вращением лопастей несся через туман. Красное. Чёрное. Красное. И снова чёрное. Он считал секунды, измеряя продолжительность между сменой кадров. Световой гаммой, что окутывала его. Так нежно и незабвенно, словно прикосновения ладони матери, которая любила гладить его по спине, пока он спал. Итан старался уловить призрачную грань между двумя метафизическими понятиями, не вполне осознавая, почему так отчаянно жаждал этого именно здесь и сейчас. Возможно, потому что иного ему было не дано. А сакральное постепенно ускользало. Всё отчетливее и яснее улетучивалось в прострации, так и не будучи выявленным, хоть наверняка уже должно было. Учитывая его возраст. Не сказать, что Итан прожил на этом свете много, но всё же какой-никакой багаж опыта на его плечах имелся, и, откровенно говоря, уже не казался легким на подъём. Двадцать восемь лет. Ему было двадцать восемь лет. Юным Итан себя также не считал, причём уже давно, но всё-таки согласился, если бы кто-то ему сказал, что это вполне естественно осознавать неизбежность собственной судьбы. И нервничать, ощущая лёгкое покалывающее чувство где-то внизу живота. Трепетать в пронзительном ужасе. Это было бы как-то по-человечески что ли, всё продолжал размышлять он. Но чувство подкрадывающегося страха так и не почувствовал. В нём ведь не оставалось сомнений. Ни единой мысли, терзавшей изнурённый ум. Способной сломать силу воли закалённого, подобно стали, духа и взбудоражить спокойствие хладнокровного ума. Так он привык считать. Таким образом он убеждал себя. Закалялся. А на самом деле в нём не осталось абсолютно ничего. Ничего. И места для страха тоже явно не было. Как и места для храбрости, так часто проявляющейся в людях во времена отчаянные. И как бы порой Итана это ни смущало, в чувственном плане он по-прежнему оставался наполовину слеп и глух. Не мог заставить себя ощутить хоть что-нибудь, способное взбудоражить. Не мог получить желаемую дозу естественного адреналина. Отсутствие свойственной человеку эмоциональности сильно на расстраивало Итана, видимо, с осознанием этого факта он смирился, но о причинах задуматься однако заставляло. Временами Итану казалось, что в груди у него разверзлась некая тёмная, тягучая субстанция — бездонная дыра, в которой не разглядеть было ни конца, ни края. И всё светлое, что туда попадало, внезапно и мгновенно исчезло, словно свет в Марианской впадине, поглощенный раньше, чем кто-либо успевал опомниться. Дымчатым паром тот испарялся, растворяясь во тьме. Иногда Итану даже казалось, что, помимо всего сущего и окружающего, эта огромная дыра в груди засасывала и его самого. Выворачивала наизнанку те скудные проблески воспоминаний, что кое-как сохранились где-то в глубине сознания мужчины. Без зазрения совести бездна жадно поглощала Итана изнутри. И силой собственного притяжения растворяла в себе. Гравитация… Левитация… Он позволял мыслям течь бурною рекой, не стараясь зацепиться за какую-нибудь конкретную. Красное, чёрное. Чёрное и красное. Он думал, когда впервые осознал, что перестал ощущать мир вокруг себя? Так искренне и по-настоящему. Без притворства и определения сухого факта, обозначенного моралью, как того требовало общество. Без навязчивой мысли, что так надо. И если он постарается, так хорошенько постарается, если Итан попытается, то у него обязательно получится. Получится быть счастливым. И он снова сможет почувствовать жизнь. То, как она пахнет. Он попробует её вкус. Тогда-то всё станет на свои места, говорили они ему. Те, другие, что окружали. Будет как прежде, твердили, не замолкая. Но это была всего лишь фикция. Очередная призрачная утопия. Проклятый компромисс, на который Итан не был способен пойти. А если бы и мог, то навряд ли ощутил себя самим собой. Таким, как прежде. Таким, каким себя помнил. Навряд ли бы обрел себя заново. Но они всё говорили, не уставая: «Ты только не сдавайся, слышишь, со временем все устаканится, образуется, вот увидишь». А он и не думал сдаваться. Люди вокруг него не пытались вникнуть в суть вопроса, прежде чем озвучивать свои предположения о том, как ему следует жить. Прежде чем давать ответ. О том, что он должен ощущать. Люди не пытались прочувствовать на себе кислотность боли, что разъедала его изнутри. Они никак не могли заткнуться! Всё говорили и говорили. Не переставая. Каждый, кто когда-либо был ему дорог. Каждый, кому был дорог он. Если бы только Итан мог снова искренне улыбаться. И не потому, что так принято или того требовали правила этикета, соблюдаемые в социуме. Улыбаться потому, что ему так хочется. По причине или без. Так когда же он впервые осознал, что теряет частичку себя? Свою личность? Эмоциональность? Когда впервые ощутил безвыходность, в которую сам же себя загнал? То пагубное отчаяние, что мучало его годами? Неискренность и неестественность в быту. Итану хотелось верить, что раньше он попросту этого не замечал. Переменную, что с годами обратила его, как луна обращает волка в существо страшное, существо зубастое. В существо, неприемлемое для души человека. Когда в чудовище успел обратиться и он? Был ли это процесс внезапный или происходил постепенно, Итан терзал себя вопросами, на которые не имел ответов. Наверное, если он ранее и замечал какие-то перемены в себе, то не стал в этом признаваться и попросту отказался от возможности влиять на ситуацию, пустив её на самотёк. Пассивно, без какого-то участия. Так, пожалуй, он и стал перевертышем. Попросту отказавшись от мысли искать причины, отказавшись от анализа испытываемых эмоций и ощущений, Итан превратился в тень. Замкнулся в себе. Слишком уж энергозатратное и нецелесообразное это занятие — самокопание, констатировал мужчина. К тому же болезненное. Очень болезненное. Хватит с него душевных терзаний, заверял он себя. В эту пучину безнадежности заново влезать Итан больше не желал. Вот и не замечал изменения, происходящие с ним так явно. Закрывал на всё глаза. И со временем привык к новому порядку испытываемых ощущений. К своей новой норме. «Со мной всё хорошо», — вот к этому он привык. К словам, произносимым с уверенностью, но на деле оказывающимися противоположными действительности. И что удивляло Итана больше всего, ложь самому себе помогала жить дальше. Двигаться вперёд. Возможно, правду говорят, когда в чём-то постоянно кого-то убеждаешь, пусть даже и не в самом правдивом или убедительном, то в итоге начинаешь верить в это сам. Так, наверное, всё и случилось. И, кажется, Итан свыкся с ощущением жизни «наполовину». Полуслепой, полуглухой, с половиной тени бродил он по земле чужой. Но неполноценным себя, как ни странно, не ощущал. Он был в норме. В своей новой норме. И прислушиваясь к режущим слух звукам гудящего в небе вертолета, как и прежде не чувствовал абсолютно ничего. Только свет, что падал через иллюминатор, согревал. Красный и чёрный, тот кружился в быстротечном танце, пока не смешался, не слился в единое пятно. В красно-тёмное облако, что прерывистым потоком обнимало. Солнце взошло. На протяжение последних лет в моменты страшные, в моменты, самые что ни есть отчаянные, на помощь Итану всегда приходил он. Они разговаривали. Они молчали. Разделяли искусственное безмолвие, но непонятым по итогу не оставался никто. Они были вместе. Пусть даже в разыгравшемся воображении мужчины. Оба могли проводить много часов, вглядываясь в бездонность синевы глаз друг друга, как порой человек подолгу всматривается в своё отражение в зеркале. И сейчас он снова явился к нему. Постепенно вырисовывался под сомкнутыми веками. Закрыв глаза, Итан мысленно проецировал образ брата, опираясь на свой собственный. Строил по своему подобию. Как дом, кирпич за кирпичиком, подсознательно выкладывал силуэт Габриэля. Прорисовывал детали, заменяя те небольшие отличия, что были свойственны ему самому, на мелочи, что отличали их друг от друга. В такие моменты Итан ощущал себя творцом, которому вручили палитру всех возможных, вообразимых и невообразимых цветов, земных и неземных форм, существующих на этой планете. По трафарету он создавал родную душу из потускневших обрывков воспоминаний. Запылившихся и скомканных, словно лист старой бумаги. Итан не ведал, как бы брат мог выглядеть сейчас, будучи взрослым, будучи живым, но предполагал, что так или иначе оставался бы похожим на него. Хотя бы общими чертами и некоторыми внешними характеристиками. В это он веровал. Это он знал. Они были близнецами. Природным явлением, естественной мутацией, возникшей в силу случайных закономерностей. Были рождены из одной яйцеклетки, внезапно разделившейся на две. В моменты мысленного созерцания образа брата Итан ощущал себя безымянным богом, когда-то очень давно подобным образом создававшем людей. И воссоздавая картину прошлого, он на мгновение переставал чувствовать себя одиноким. Будто вновь обретая часть, что была безвозвратно потеряна. Отсечена без ведома и разрешения, кусочком ещё живого сердца, вырванного из его груди. Половина тени, которую, словно ненужное растение, оставили тихо засыхать на подоконнике среди множество таких же блеклых и безымянных. За годы попыток, вырисовывая образ брата, Итан приноровился делать это непринужденно и быстро. Почти мгновенно, по щелчку пальцев, он заменял детали. Глаза — пошире, улыбку — ярче, ямочки возле кончиков губ — отчетливее, скулы — не такие острые, как у него самого. Приветливость в глазах, добродушие во взгляде, которое по факту являлась визитной карточкой Габриэля, но никогда не его самого. Крупица за крупицей, кирпич за кирпичиком, Итан проецировал родного себе человека. А потом долго-долго смотрел на него. Любовался своим творением. Принимал потерю умом. Скучал душой и сердцем. И разговаривал с ним. Общались они безмолвно. Мысленно. Но понимали друг друга хорошо. Габриэль никогда не отвечал на зов Итана, но эмоций, что периодически сменялись на его лице хватало, чтобы понять, какими могли бы быть его ответы. Итан хорошо знал брата. А может, и не знал совсем. Кто ж теперь разберёт? Спустя столько лет. Итан улыбнулся Габриэлю. Искренне. По-настоящему. За долгие-долгие годы и ещё более долгие дни. И вглядываясь в глаза столь близкие и родные, поймал себя на мысли, что словно ракета, запущенная в космос, проносится через смуту собственных воспоминаний о былом и почти забытом. О том единственным безмятежном, в сияющей подлинности чего он мог бы поклясться, не задумываясь. О детстве и юности, что они провели в компании друг друга. Габриэль и Итан. Итан и Габриэль. Они были братьями. Друзьями. Близкими людьми. Моменты ранее прожитого вспышками врывались, словно колючей проволокой, врезались в память и в ту же секунду гасли, сменяясь, словно кадры чёрно-белого фильма, мелькающие на проекторе. Однако, каким бы странным Итану ни казалось, он весьма смутно помнил облик брата, как и тех людей, с которыми в то время был хорошо знаком. Поэтому каждый раз восстанавливая в памяти образ Габриэля, мужчина опирался на восприятие себя, так как воспоминания с годами блекли. Итан часто задумывался, что если бы не внешнее сходство, навряд ли бы смог вообразить то, как Габриэль мог выглядеть. Мужчина с сожалением осознавал, что помнил так мало и так неотчетливо. Всё куда-то стремительно исчезало. Смешивалось с другими впечатлениями, приобретёнными впоследствии. От былого оставалась лишь пелена каких-то невнятных ощущений, испытывать полный окрас которых Итан противился по сей день. Не желал и тщательно избегал участи проживать те последние дни жизни брата заново, ограничиваясь только внешней оболочкой всплывающих образов. Итан отчаянно старался пропускать поток мыслей, плывущий через него, не цепляясь за что-нибудь конкретное. В присутствии Габриэля, пусть и как части его воображения, ему становилось легко. Спокойно. Возможно, поэтому брат приходил так часто. В моменты страшные. В моменты отчаянные. Когда безысходность настигала и обезоруживала, Габриэль являлся как успокоение. Одурманенный внезапным порывом, Итан вспомнил колени матери, на которые когда-то клал голову. И то, как мать ладонью лёгкой, ладонью мягкой, поглаживала его по чернильной макушке. Он всё чаще наведывался в гости к своей памяти и всё чаще представлял брата, становясь напротив него, лицом к лицу. Наблюдал, как тот улыбается. Застенчиво и скромно. И тело Итана становилось ватным, будто пребывало во сне. Больно не было уже давно. Страх и боль больше не терзали его, как раньше. С ним осталась только пустота. Тоскливая и беззвучная, она играла в тишине, преследуя во тьме. И какие-то смутные неприятные ощущения. Привкус тошноты, что время от времени подступала к горлу. Неимоверная жажда мучила Итана. Но больно не было уже давно. Теперь ему было хорошо. Он улыбался. В присутствии сумрачного фантома Габриэля Итан улыбался. Искренне. Самозабвенно. Так, как он всегда этого желал. Итан обладал твёрдым убеждением, что мог бы с лёгкостью расстаться со всем, что имел, если бы кто-то хоть на мгновение предоставил ему возможность обмолвиться с Габриэлем хотя бы парочкой простейших слов. Просто поговорить. Послушать, как тот смеётся. Или сердится из-за очередной глупости, что он сотворил. Итану это было свойственно. А Габриэлю была свойственна забота о нём. И обо всех, кто парня окружал. Почему-то раньше Итану казалось, что он тоже заботился о брате столь же безотказно и взаимно, как Габриэль, но теперь, спустя годы, проведенные в одиночестве, мужчина уже не был столь уверен в своих убеждений. Он ни в чём уже не был уверен. Знал ли он брата так хорошо, как ему казалось? Что вообще он о нём знал? Итан зажмурился. Мысленный поток, бурей проносящийся в голове, нарушал установленное спокойствие. Размышления о том, что он не ценил время, дарованное ему, терзали годами. Он и возможности, что были ему даны, не ценил. «Всё потом да потом», — проговаривал часто себе тогда. И Габриэля Итан воспринимал как что-то само собой разумеющееся, как что-то такое, что у него есть и чего не быть никак не может. Аксиома, что не подлежит изменениям. У Итана всегда был брат. С самого начала. Со дня их зачатия. Габриэль был его частью, второй половинкой, что отделилась или из которой преобразовался он сам. Габриэль был рядом всегда, и так оно должно было остаться! Почему же, будучи подростком, Итан не допускал ни единой мысли, что то, как он воспринимает мир вокруг себя и брата в том числе, было всего лишь его фантазией. А аксиома, которую парень принял на веру, оказалась иллюзией, подтверждений которой никто и никогда ему не давал. Так почему он ни на миг не мог представить даже вероятность иного сценария, чем тот, который сам вообразил? И вбил в голову, будучи твердо убеждённым в своей иллюзорной правоте. В то время Итан ещё не догадывался о великой истине, которую через слезы и боль был вынужден уяснить позже. Истине о том, что всё в этом мире изменчиво. Всё непостоянно. Даже Габриэль. Но подумай он так хоть на секунду, начал бы ли ценить то, что имел? Перестал бы принимать вещи и людей как должное и неизменное? Он не желал отвечать на этот вопрос. Он отчаянно избегал ответа. «Итан, пойдём сыграем в футбол!» — «Давай позже, я сейчас занят!»; «Итан, давай сходим в лес? Я фотоловушки для птиц расставил, хочу попробовать сделать пару кадров!» — «Нет, мне лениво, лучше сам сходи, а потом покажешь, что у тебя получилось, хорошо?»; «Итан, хочешь мороженое? Прогуляемся до парка?» — «Ой нет, я не особо голоден.» Лицо мужчины в неприязни скривилось. А что, между прочим, спрашивается, он такого ценного имел, что так безудержно рвался отдать это? Что у него было, чем он мог бы пожертвовать? Чем он дорожил? В попытках найти ответы на заданные вопросы, в уме Итан будто перебирал карточки, на которых детскими каракулями должна была быть отображена цель его жизни и, осознавая, что очередная карточка, которую он вытягивает из колоды, пуста, всё ярче ощущал безнадёжность. Пуста и бесцветна та была, ровно так же, как его жизнь. Итан перевернул следующую — и на ней снова ничего. Как оказалось, у него не было ничего, чем можно было гордиться или чем пожертвовать вопреки всему. В свои почти тридцать мужчина так и ничего ценного не обрёл. У него не было ни дома, куда можно вернуться ночью тёмной, ночью неспокойной, не было женщины, к которой относился бы тепло и бережно, не было ни дочери, ни сына, которых воспитывал бы с предельной строгостью, а любил — с заветной нежностью. У него не было семьи. Не говоря уже о не посаженном дереве или не убитой змее. Итан не обладал абсолютно ничем. А вот смертей на его счету — десятки. Десятки убитых, расстрелянных людей. Хладнокровно и без угрызений совести, с чувством уверенности в правоте он нажимал на спусковой крючок, ощущая отдачу винтовки в плече. Итан отогнал неприятные для совести раздумия. Он всё делал правильно, не колебаясь и не задумываясь тогда. Значит, не было причины задумываться и сейчас. Словно корешок, закинутый в безумствующие пороги, мужчина чувствовал, что кочует от одного края реки до другого. Ожидая, пока его не выбросит на бесплодную сушу, где, как окажется, тоже не существует ничего. И не будет существовать ещё долго. В таком месте он и останется. Возможно, даже обретет покой. Когда наступит время. Перед глазами промелькнул образ Кассандры. Точечно. Молниеносно. Образ, за который Итан отнюдь не желал цепляться мыслью, но который всё же был вынужден пропустить через себя. Очередной якорь воспоминаний, что медленно покачивался, брошенный в сумрачный песок морских глубин. Якорь, чьё основание размывало тихим течением, приподнимая его со дна. Освобождая, срывая железные цепи, что сковывали его. Итан проникся картиной, мгновенно промчавшейся перед глазами. Он остановился на мысли о Кэсс. Вдумчивым, неторопливым взглядом скользнул по силуэту девушки, которая, стоя в разогретой душевой кабинке, медленно спускала лямки купальника с плеч. Двумя черными полосками те скользнули по нежным рукам девушки, обнажив неприметную грудь. Невзрачную и бледную, с крошечными выпуклыми сосками цвета сливочного кофе. Итан терпеливо наблюдал за сценой, разыгравшейся в воображении. Он уже не был так уверен, что девушка, которая отрывком воспоминания стояла перед ним, была именно Кассандрой, но взгляда своего не отрывал. Лицо молодой женщины оставалось неразличимым, будто скрывалось за серой дымчатой пеленой. Итан даже не был уверен в том, что воспоминания об этом моменте, пережитом ранее, подлинные и принадлежат ему, как и о том необъяснимом, мистическом явление, что был вынужден узреть. Когда ночью в одной из уборных казарм он увидел её. На короткий миг, что не мог не растянутся в вечность. Может, Итан выдумал и это ровно так же, как в случае с Габриэлем. В очередной раз позволил разыграться больной фантазии и обмануть себя. Поверил иллюзии, вызванной неким психическим расстройством. Тягостным одиночеством. Вполне возможно, что со временем в его голове развилась раковая опухоль, неоплазная глиома, что сдавливала мозг, путая сознание и не позволяя отчетливо мыслить. Итан не был бы удивлен таким раскладом вещей. Он казался себе полностью потерянным, но всё ещё продолжал наблюдать за девушкой, пребывая в грехе сновидений. Кассандра. Дейзи. Как же глупо и поэтому смешно он её называл. Итан улыбнулся. Вновь неосознанно. Вновь искренне. В эту тревожную пору. Отчасти бессмысленную. Что он вообще здесь забыл, что делал, мужчина продолжал спрашивать себя. Как же так получилось, как так вышло, что он был здесь, одинокий и нелюбимый, а не вместе с остальными, родными ему людьми? Руки Итана не тряслись. И сердце бешено не колотилось. Горло не сдавливало, грудь не сжимало. Он по-прежнему оставался спокойным. Уравновешенным. Равнодушным ко всему, кроме тех мимолетных проблесков хаотичных мыслей, которыми был опоясан. Образом молодой нагой женщины, что по сей день волновала его. Итан наслаждался своей обезоруженностью. Кажется, он медленно сходил с ума, и почему-то это осознание его не пугало. Как, наверное, бы не испугало сумасшедшего. Итан усмехнулся противоречивости собственных размышлений. Это же насколько отчаянным нужно себе казаться, чтобы в минуты столь ответственные, в минуты опасные, находить утешение, блуждая в эротических фантазиях? Поблизости кто-то зашевелился. Итан неспешно открыл глаза и упёрся взглядом в Кормака, который, сидя напротив, пристально наблюдал за ним. Интересно, как долго, подумал мужчина. Он так и не пришёл к какому-то единому мнению о том, как относиться к новобранцу, внезапно принятому в состав команды. Несмотря на весьма обнадеживающие служебные показатели и характеристику парня, всё-таки было в нём что-то такое, что на интуитивном уровне не оставляло Итана в покое. Но в чём именно это «что-то» заключалось, он так и не сумел разобраться. В итоге решил оставить свои бессмысленные размышления и повернулся лицом к мужчине, который подсел рядом. Это был Макс с его привычным задорным выражением лица. — Чем больше думаю обо всём, тем абсурднее оно мне кажется, — шепотом заявил он, плюхнувшись на сидение. — Тогда, может, стоит повернуть назад? — равнодушно предложил Итан. — Хах! Скажешь тоже! Тебе ли не знать, как тут всё устроено. Считай, что назад путь нам заказан. Итан промолчал. — А, знаешь, ты молодец! — Максим внезапно воодушевился. — Вчерашняя речь правда была хороша, — пояснил он. — Лучшая из всех, что я когда-либо от тебя слышал. Эх. Будь у меня такие способности в убеждении людей, был бы я тогда уже командиром, ну или хотя бы успешным бизнесменом. Начальником. Сидел бы весь такой важный в кожаном кресле за стеклянным столом где-то на последнем этаже высотки в самом центре города. Любовался бы своим кабинетом с окнами во всю стену и видом на главную площадь. Вот это была бы жизнь! Весь мир у моих ног! — он неохотно зевнул. — И тебе, правда, бы этого хотелось? Такой жизни? — Итан с интересом оглядел напарника. — Ну перспективы-то, согласись, хорошие, — в ответ улыбался Макс. — Хотя всё же, наверное, ты прав. Такая жизнь явно не для меня. Куда лучше было бы приобрести участок земли где-то в безлюдном месте, к примеру, на окраине леса, где поблизости ни единой души. Завести собаку, может, лошадь и ещё какую-нибудь живность — скот или кого там люди обычно разводят в сельской местности. Взять бы в жёны девку да посмазливее, с бёдрами поширше и вот такой грудью, — он заржал. — Зажить спокойно. Охотиться, рыбачить, походничать. Ну, как-то так. — Звучит многообещающе, — не сдержав ухмылку, Итан кивнул. Почему-то он отчётливо представлял Макса в только что описанной им картине, хотя никогда бы не осмелился вообразить что-либо подобное для себя. — Непременно лучше первого варианта, — добавил он. — Но насколько помню, поправь меня, если, конечно, ошибаюсь, у Алины бёдра не сильно широкие, хоть и грудь что надо, это правда, — одёрнул он и одарил товарища испытывающим взглядом. Максим пробурчал себе под нос что-то невнятное, что лишь сильнее позабавило Итана. — Да ладно тебе, почему бы нет? — поинтересовался он. — Что, нет? — Покрасневшее лицо Максима выдавало его без слов. — Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, но, если хочешь, чтобы я разъяснил, то я могу. — Не нужно, — поспешно отрезал он. — Всё сложно, — и так же поспешно добавил: — Тебе ли не знать, Итан? — Он повернулся лицом к собеседнику, и тон его стал чуточку серьёзнее. — Раз уж дело зашло, что ТЫ мне можешь сказать в своё оправдание? По спине прошёлся неприятный холодок. Итан уже десятикратно успел пожалеть о сказанном. Вот же дебил, подумал он. Зачем затронул тему, будто не догадываясь, к чему та могла бы привести и как отразиться на нём самом. Выяснять отношения с близким человеком (если Итан, конечно, мог кого-то назвать близким), будучи в и так непростом положении, ему хотелось меньше всего. Мужчина усердно искал, что бы такого ответить, чтобы сгладить ситуацию и не вывести на конфликт, но Максим опередил его. — Если что, то я о девушке, что на фотографии у тебя в бумажнике. — И взгляд его пронзительных карих глаз обескураживал. — А. Это, — протянул Итан. — Это давняя история, — отмахнулся он. — Тут нет смысла даже сравнивать, — и не без облегчения вздохнул. — А, как по мне, все истории так или иначе похожи. Начало точно у всех одинаковое, хоть и конец зачастую бывает разным. Но да ладно, по-видимому, ни ты, ни я не желаем это обсуждать, значит, в этом нет нужды, тем более и место не самое подходящее, не считаешь? — Макс коротко хохотнул и обвёл глазами кабину военного вертолета. Двадцать с лишним квадратных метров крепкой стали окружали их, отделяя от внешнего мира. — Но вот позже, когда вернёмся, расскажешь мне, что же такого произошло между тобой и той юной особой, что ты никак не выкинешь её из головы? Не каждый день встретишь человека, который носит с собой фотографию десятилетней давности. И не ври мне, что это фото ничего не значит и ты попросту забыл его вытащить из кошелька! Полагаю, что за этим должна скрываться занятная история, которую ты просто обязан рассказать, когда вернёмся. — Нет в ней ничего занятного, — неохотно пробормотал Итан. — И, Макс, я не знаю почему, но мне кажется, точнее я не уверен, что мы не вер… — он чуть было не выпалил то, что неосознанно беспокоило с момента, как ступил на борт вертолёта, и что словесную форму приобрело лишь сейчас. Но Макс не дал ему договорить, прервав на полуслове: — Вот и договорились! — И лихо хлопнул Итана по колену. — Весьма хорошо помню то время, когда ты сомневался, когда тебя назначали командующим отряда, хотя был уверен, что особых сложностей тебе это не доставит. И ты только посмотри, какие тихие и спокойные! — Он указал на ребят, что сидели по обе стороны салона. — Медитируют. Ждут приказа. Это всё ты, Итан, понимаешь? Твоих рук дело! Если бы не та вчерашняя речь, сидели бы мы тут сейчас с тобой одни. Клянусь! — Я бы не был настолько уверен, — не осмелившись поднять глаза и посмотреть на ребят, тихо сказал Итан. — А ты будь! Нет, ну правда, это же надо так уметь! Талантище! — продолжая не замечать обеспокоенное лицо друга, воскликнул Макс. — В нужный момент да нужными словами! Вот честно скажу, поначалу я не сильно-то верил, что тебе удастся кого-либо убедить подписаться на это безумие. Да и про прогнозируемый успех такого «продуманного» плана давай-ка лучше промолчим. Козлы, ещё те, ей-богу! — сплюнул Макс. — Признаюсь честно, когда началась вся эта заваруха, я как-то сразу сообразил, что к чему и насколько сомнительна затея оставаться в патруле, учитывая всё, что творится в мире. Ты уж прости, но я подумывал, как бы незаметнее свалить отсюда. Уехал бы при первой такой возможности, и пусть делают, чё хотят, плевать! Но твоя речь вернула меня на землю. Знаешь, ты так уверенно говорил! Меня осенило! Знаю, что остальных ребят тоже. Так что, Итан, со своей стороны с задачей ты справился. Впрочем, получше, чем мы все вместе взятые, — он подмигнул. — Я не сделал ничего особенного. — Итан чувствовал, как в горле пересохло. — И сейчас мне кажется, нет, я знаю, что всё это одна большая ош… — Да не знаешь ты ничего, — снова перебил его Макс. — Ты дал нам выбор, а мы его сделали. Не каждый бы смог. — Я не имел права его давать. Это было неблагоразумно с моей стороны. — Ага. Не имел. А благоразумно или нет — да кому какое дело, правда! Главное, что искренне. Ребята это ценят. И ценят тебя, поэтому пойдут за тобой, куда бы ты их не повел. Хоть в ад, хоть в рай. Хоть на расстрел! Психология, брат. — Он постучал пальцем об лоб. — А уж авторитета в тебе, мой друг, побольше любого из всех знакомых мной людей. Короче, я хочу сказать, что ты внушаешь доверие, даже при условии абсурдности своих действий. Собственно поэтому тебя и назначили на руководящую должность. Тоже мне высшая математика! Там наверху, как знаешь, не дураки сидят, — на лице проскользнула тень презрения. — Вот есть в тебе, Итан, что-то этакое, как же сказать? Притягательное, что ли. За тобой хочется следовать, на тебя хочется ровняться. Будь бы я хоть капельку таким же харизматичным, уверен, что не просиживал сейчас бы тут с тобой штаны, а был бы уже далеко-далеко, в каком-нибудь надежно укрепленном бункере, — Макс откровенно ржал. — Короче, можешь отрицать сколько хочешь, но из тебя вышел отличный командир. И всем станет легче, если ты это просто примешь. Ты на своём месте. Все как, как должно быть. Мы оба на своих местах. Итан всматривался в отверстие иллюминатора, наблюдая, как лучи только что взошедшего солнца покладисто примыкают к ногам. Мысли путались, и он безмолвно продолжал смотреть вдаль. Одна чертовски назойливая идея никак не желала покинуть усталый ум. — Я знаю, о чём ты думаешь, — спустя мгновение заявил Макс. — Поверь, не ты один такой, — добавил он значительно тише. Мужчина вдруг заговорил так тихо, что Итан смог уловить лишь общую форму сказанных им слов. Остальное считывал по губам. — Думаю, все так или иначе догадываются, ну или уже догадались. Хотя знать наверняка им необязательно. Как и нам с тобой. Хватит и предположений. Время назад не повернёшь, и принятое решение не изменишь. Поэтому, если итог у всех всё равно одинаковый, то переживать о том, когда и как он настигнет, бессмысленная трата драгоценного времени. Как думаешь? — чистым и проникновенным взглядом Макс посмотрел на друга. — Ты вообще осознаешь, о ЧЁМ сейчас говоришь?! — стиснув зубы, прошипел Итан. — Ой, я? Да, брось! — он усмехнулся. — Я прекрасно всё понимаю и даже больше твоего. Послушай-ка, Итан, перестань себя винить, ладно? Никому от этого легче не станет, если ты постоянно будешь себя в чём-то упрекать, ясно тебе? Или ты думаешь остальные не чувствуют твоих сомнений? Ещё как чувствуют! Поэтому хватит! Не вини себя. Особенно за то, в чём нет твоей вины, и за то, за что ты по сути не можешь нести ответственность. Ты сделал то, что должен был. Ты поставил ребят перед выбором в ситуации, где это не позволялось, и ребята свой выбор сделали. Смирись! — Суть в том, что никакого выбора не... — И тут ты прав. Ни у них, ни у меня, ни тем более у тебя. И будем откровенны, Себастьяну крупно повезло, если он успел вовремя покинуть базу, в чём я сильно сомневаюсь. Считай, вытащил лотерейный билет. Хотя наверняка просекли, отловили и развернули. Сослали на передовую или под трибунал. Это в лучшем случае. — Себастьян не дурак, думаю, нашел способ. — Нашел, не нашел, уже не важно. Мда... Везде отличился, — хохотнув, протянул Макс. — Позволить кому-то покинуть отряд прямо перед выполнением задания — да я бы в жизни на такое не пошёл! Подумай только, ребята попросту могли бы встать и уйти. Все до одного! И что бы тогда ты делал? Звал их обратно? Ушёл бы сам? Дезертировал? Кажется ты забыл об объявленном чрезвычайном военном положении, причины которого так и остаются неизвестными. Ну или не допускаются к широкой огласке, как знать. Домой бы никого не отпустили. Везунчик же Генри! Вовремя, однако, дочку заделал, — мужчина внезапно расхохотался и притих. — А хотя, знаешь, может, именно в таких безрассудных действиях и заключаются твои скрытые таланты, Итан. В необходимые моменты ты принимаешь решения независимости от их сложности, и принимаешь ты их сердцем, пренебрегая всем — как правилами, так уставом, если чувствуешь, что так надо. Думаю, эта черта была с тобой всегда. В этом весь ты. Итан не нашелся, что ответить, и продолжал рассматривать туманный горизонт за окном. — Скажи мне вот что, Итан, а кем ты хотел стать? Ну в детстве, — вопрос прилетел неожиданно. — Эээ. Много кем, — он замешкался. — Из последнего, что помню, — полицейским. — А здесь тогда что ты забыл? — Макс озадачил друга лукавым взглядом. — Предполагаю, что жизнь полицейских не сахар, им своих хлопот хватает, но проблем, думаю, там меньше, нежели здесь. В зависимости, конечно, от должности, — бегло добавил он. — Может, я и ошибаюсь, однако, как по мне, терроризм, облавы на картели и несение службы в государственной структуре и расклеивание штрафов на лобовые стёкла машин, что припаркованы не по правилам, не подлежат сравнению. Так. Ладно, не злись, я пошутил, — заметив нахмуренные брови собеседника, Максим поспешно заявил: — Думаю, суть ты понял. Ответственности и опасных моментов, сопровождающих службу, здесь больше, да и образование значительнее. Это на мой взгляд. И всё же, невзирая на перспективу стать полицейским, ты, Итан, решил присягнуть верностью военным. Почему? — Я понял, куда ты клонишь, но не думаю, что... — Погоди, не спеши, дай закончить, раз уж всё понял. Я хочу сказать, ты и я, и все, кто здесь, свой выбор сделали не вчера. Не суть, при каких обстоятельствах и почему, главное, что произошло это не вчера. Гораздо раньше, тогда, когда мы нанимались на службу. Ровно, как ты, так и ребята были осведомлены о возможных последствиях своего выбора. Не ты им указывал, поэтому, повторюсь, не тебе и нести за это ответственность. Будь разумным и выброси эти мысли из головы. В этом нет твоей вины, — повторил он. — Хорошо, — убедившись, что спорить с Максом бесполезно, Итан хоть и неохотно, но согласился. Да и не хотелось, по правде говоря. Небо за стеклом переливалось молочно-оранжевыми оттенками, когда Итан поинтересовался: — А ты сам кем хотел стать, когда вырастешь? — Да кем только не хотел! — одёрнул Макс и задумался. Возможно, парень вспомнил какой-то эпизод из детства. Светлого и безработного. По крайней мере, Итану хотелось верить, что детство у Макса было именно таким, хотя по факту мужчина знал, что не всё в жизни товарища веяло благополучием. — Помню, пожарным хотел. Ещё профессиональным тяжелоатлетом, даже несколько лет занимался, поднимал тяжести, но потом пришел к мысли, что это попросту не моё. Летчиком и медбратом хотел, а и ещё, — он засмеялся, — поэтом. — Неужели? — кончики губ Итана невольно поднялись в улыбке, которую он изо всех сил старался сдержать. — Не поверишь, но в юности я сочинял стихи. Сразу скажу — паршивые, хотя тогда, естественно, они мне такими не казались. Вообще хорошо, что эта идея вскоре покинула меня, — смеялся Макс. — Так как писатель из меня был бы никудышный. Наверное, так и с голодухи помер, если бы вовремя не остановился и не взялся за ум. Всё же погибнуть героем от пули, полученной в лоб, кажется мне перспективой более романтичной, чем сводить концы с концами и в итоге быть похороненным среди таких же отчаявшихся и безызвестных писак. — Полагаю, ты преувеличиваешь, — посмеиваясь, Итан покачал головой. — Как знать. — Макс повёл плечами. — А прочти мне чего-нибудь из своего. — О, нет, — томно протянул Макс. — Знал, что попросишь, но, уверен, ты вряд ли будешь рад услышать. Я, знаешь ли, не скромничал, когда говорил, что писатель из меня никудышный. Да и когда это было? Позабыл я всё уже. Хотя… Погоди. Могу прочесть кое-что, не своё, конечно, но кое-что из любимого, — внезапно опомнился мужчина, и Итан одобрительно кивнул. На минуту, а то и дольше, Максим замолчал. То ли собирался с мыслями, то ли вспоминал строки стиха, Итан не ведал. Он всё ещё не был готов посмотреть на ребят, хоть и временами чувствовал их ищущие поддержки взгляды на себе. Теперь Итан держал глаза опущенными, разглядывал туго затянутые шнурки на массивной обуви. Как один жирный шнурок переплетается с другим, вырисовывая зигзагоподобный узор. И мысли его больше не путались. Ненадолго разум остался прозрачно-чистым, без единого зёрнышка тревоги. Итан опускался всё глубже и глубже в безмолвный омут собственного сознания. Туда, прямиком в пустоту. В ледяное умиротворение, что мурашками пробегало по спине. Мужчина чувствовал, как набранный в лёгкие воздух томительно сдавливает грудь, чувствовал, как та пылает, будто в агонии. Полыхает в горячих отблесках утреннего солнца. И тихим подводном течением он опускался на песчаное дно океана собственного разума. Так легко и безмятежно парил на высоте двух с половиной тысяч метров над землёй. Итан чувствовал, как вертолёт постепенно снижается. Они продолжали медленно опускаться в момент, когда голос Максима пронзил глухую тишину. Низкий, гортанный, крепкий… Тот сотрясал мембраны алюминиевого корпуса узкой кабины. Волной неторопливых мурашек прошёлся по струнам души. Голос затягивал. Звуки манили. И не только его одного. Стихотворение, которое читал Максим, слушали все. Макс знал его наизусть. Протяжное и томное произношение останавливало время, что так торопливо приближало их к точки отсчета. Тем самым преодолевало страх. Его собственный. И страх остальных ребят. В стране Ксанад благословенной ‎Дворец построил Кубла Хан, Где Альф бежит, поток священный, Сквозь мглу пещер гигантских, пенный. ‎Впадает в сонный океан. На десять миль оградой стен и башен Оазис плодородный окружён, Садами и ручьями он украшен, В нём фимиам цветы струят сквозь сон, И древний лес, роскошен и печален, Блистает там воздушностью прогалин. Но между кедров, полных тишиной, Расщелина по склону ниспадала. О, никогда под бледною луной Так пышен не был тот уют лесной, Где женщина о демоне рыдала. Пленительное место! Из него, В кипеньи беспрерывного волненья, Земля, как бы не в силах своего Сдержать неумолимого мученья, Роняла вниз обломки, точно звенья Тяжёлой цепи: между этих скал, Где камень с камнем бешено плясал, Рождалося внезапное теченье, Поток священный воды быстро мчал. И на пять миль, изгибами излучин, Поток бежал, пронзив лесной туман, И вдруг, как бы усилием замучен, Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен, В безжизненный впадал он океан. И из пещер, где человек не мерял Ни призрачный объём, ни глубину, Рождались крики: вняв им, Кубла верил, Что возвещают праотцы войну. ‎И тень чертогов наслажденья ‎Плыла по глади влажных сфер, ‎И стройный гул вставал от пенья, ‎И странно-слитен был размер ‎В напеве влаги и пещер. Какое странное виденье — ‎Дворец любви и наслажденья ‎Меж вечных льдов и влажных сфер. ‎Стройно-звучные напевы ‎Раз услышал я во сне, ‎Абиссинской нежной девы, ‎Певшей в ясной тишине, ‎Под созвучья гуслей сонных, ‎Многопевных, многозвонных, ‎Ливших зов струны к струне. О, когда б я вспомнил взоры ‎Девы, певшей мне во сне ‎О Горе святой Аборы, ‎Дух мой вспыхнул бы в огне, ‎Всё возможно было б мне. ‎В полнозвучные размеры ‎Заключить тогда б я мог ‎Эти льдистые пещеры, ‎Этот солнечный чертог. Их все бы ясно увидали Над зыбью, полной звонов, дали, И крик пронёсся б, как гроза: — Сюда, скорей сюда, глядите, О, как горят его глаза! Пред песнопевцем взор склоните, И, этой грёзы слыша звон, Сомкнёмся тесным хороводом, Затем что он воскормлен мёдом И млеком Рая напоён! — Красиво, — осмелился нарушить воцарившуюся тишину Итан после того, как Макс закончил и кроткие аплодисменты, прозвучавшие для него, утихли. — Правда. Очень красиво. Кто автор? — Честно не помню, — стыдливо промычал Макс. — На даты и имена у меня память коротка. — Жаль, — задумчивым тоном произнёс мужчина. — Но стих и вправду красивый. «Подходящий», — пожелал бы он добавить, но вовремя остановил себя. — Меня он тоже всегда вдохновлял, — признался Максим. — Макс, я всё тебя хотел спросить, но никак не находил нужного момента, — чувствуя, как вертолёта замедляется, начал Итан. — Не против, если спрошу сейчас? — Валяй! — махнул рукой Максим. — Ты как-то говорил, что разыскиваешь ребят, которые… эм… Ребят, ответственных за то, что произошло с твоей сестрой. — Хмм. Ну говорил. — Ты нашёл их? — Итан закончил мысль. — Тебе ответить как другу или как представителю правоохранительных органов? — спустя время Макс озадачил его. Выражение лица мужчины изменилось. От свойственной небрежности и легкомыслия не осталось ни следа. Впрочем так случалось всегда, когда речь заходила о сестре Максима. И что самое неприятное, в тусклом взгляде напарника Итан с лёгкостью узнавал себя. Та же без эмоциональность, та же потерянность. Та же пустота. — Можешь уже не отвечать, — Итан махнул головой. — Считай, что ответил. На сказанное Макс никак не отреагировал. — И что же с ними стало, с теми ребятами, если можно, узнать? — Точно уже не припомню, — начал было Макс. — но слышал, что какой-то очень и ОЧЕНЬ неприятный несчастный случай приключился с ними. По крайней мере, так сказали в новостях. — И как оно, тебе полегчало? — Итан задал вопрос, ради которого, собственно, и начал разговор. — Не особо, — помедлив, честно признался Максим. — По сути это ничего не изменило. Лишь только то, что виновники получили по заслугам. — Ты винишь себя? — В чём? — ради приличия уточнил Макс, хотя прекрасно понимал суть вопроса. — В случившимся с Одри, — Итан подыграл. — А кого мне ещё винить? — Не себя уж точно. — Занятно, — презрительно хмыкнул Макс. — Послушай, тебе было восемь. И что бы ты сейчас о себе тогдашнем ни думал, в тот момент ты не мог сделать более правильный выбор, чем послушаться свою сестру и убежать за помощью. С Одрией я лично не знаком, но, судя по всему, что ты мне рассказывал о ней, могу предложить, что твоя сестра прекрасно осознавала происходящее и то, чем это может обернуться, если ты её не послушаешь, — Итан продолжал. — У восьмилетнего ребенка нет шансов против трёх амбалов в трое старше него самого, каким бы смелым он ни был. И ты, и я это прекрасно понимаем! Нужно принять тот факт, что в тот момент решение принимала Одрия, а не ты, Макс. Она знала, что с ней будет в случае, если ты оставишь её, а ещё лучше знала то, что будет с тобой, если останешься. Ты попросту не мог её ослушаться. Мне очень жаль, правда, жаль, что всё случилось именно так, как случилось, и я понимаю, как тебе сложно, но, пойми, в произошедшем с твоей сестрой нет твоей вины. Не забывай, ты был ещё ребёнком. Не без доли сожаления Максим вздохнул. — Напомни мне, пожалуйста, Итан, сколько тебе было лет, когда ты получил свой знаменитый шрам? — Это совершенно другое! — тут же возразил мужчина, сообразив, куда клонит его друг. — А, по мне, так никакой разницы, — грустно заявил Максим. — Ошибаешься! Во-первых, я был старше тебя, во-вторых, не стоит сравнивать мою ситуацию со своей. Они абсолютно разные, как по тяжести произошедшего, так и по последствиям. — А я не про саму ситуацию, Итан, — мужчина тихо бормотал. — Так сколько тебе было, мм? Двенадцать, тринадцать? Я не помню, ты говорил. — Одиннадцать. — Ну вот. Одиннадцать. И почему-то я думаю, будь тебе хоть пять или шесть, ты бы всё равно метнулся под горячую руку отчима, дважды не раздумывая. Как я уже говорил, в этом весь ты. Не я. Я так не умею. Вот был бы хоть на половину таким же храбрым, не сбежал бы тогда, как трус и… — И оказался бы вместе с Одри в реанимации, прямиком на соседней койке, если не того хуже, — закончил предложение Итан. — Макс, они бы убили тебя. — Навряд ли. Я мог бы… — Быть избитым? Остаться калекой? Погибнуть? Макс, лучшее, что ты мог сделать, ты УЖЕ сделал. Ты позвал на помощь, как и должен был поступить в такой ситуации. Большего от тебя никто бы и не потребовал. — Я мог бы забрать кого-то из этих уродов с собой, — закончил Максим свою мысль. — Или хотя бы помешать им... Не знаю. Отвлечь что ли. Может, тогда Одри успела бы убежать или спрятаться. — Ты и так отправил их туда, где им место быть. С тебя достаточно, Макс. Все твои доводы и предположения — просто фантазии. Мне ли не знать, как это работает. В реальности у тебя бы ничего не получилось, и ты сам прекрасно это понимаешь. Одрия поступила совершенно правильно, велев тебе бежать. И ты поступил верно, послушав её. — Я опоздал. — И в этом нет твоей вины. — Как и твоей, Итан, за то, что происходит в мире. — Однако, любишь ты тему переводить, — нехотя улыбнулся Итан. — Ну ладно, пусть будет по-твоему. На вопрос так или иначе ты мне ответил, так что спасибо. И, да, извини, что так внезапно. — У тебя научился! — Макс чуточку повеселел. — Это ведь ты у нас всегда такой скрытный и задумчивый. Столько секретов... И раз уж я поделился, может, и ты в ответку мог бы удовлетворить некоторое моё любопытство? — Вновь спросишь меня о Кэсс? — Итан скривился, понимая, что теперь точно не отвертеться. — Нет. Историю о любви всей твоей жизни я послушаю позже, в более непринужденной обстановке, — мужчина усмехнулся. — Тогда, задавай, — Итан всё ещё пребывал в абсолютной уверенности, что, вопрос ему вряд ли понравится, но отказать собеседнику он не мог, так как был в долгу перед ним. — Ты как-то обмолвился, что не единственный ребёнок в семье и что у тебя есть брат, — начал Макс. — Но ты никогда о нём не рассказывал. Почему? — Вероятно потому, что о мертвых не принято много говорить. Повисла тягостная тишина. — Мне искренне жаль, Итан, — Макс кротко вздохнул. — Хотя, по правде говоря, я догадывался. Прости. — Не стоит. Это было давно. — Сколько ему было, когда он умер? — Восемнадцать. — Несчастный случай? — Полагаю, что так. — Полагаешь? — Когда это случилось, меня рядом не было, поэтому точно сказать не могу. — А что именно случилось? — Он утонул. — Не умел плавать? — Умел. Мы оба умели. Брат ещё практиковался в гребле. У него это хорошо получалось. Максим внимательно слушал, ожидая, что Итан расскажет что-нибудь ещё, но тот молчал, словно уже и так сказал больше, чем требовалось. Удивительно, но говорить о Габриэле было не сложнее, чем думать о нём, констатировал Итан. Слова сами слетали с губ раньше, чем он успевал осмыслить их значение. Макс был первым человеком за долгое время, а может, и вовсе, кому Итан открылся, рассказав о брате. Обычно он не распространялся сведениями ни о себе, ни статусе своей семьи, и за годы, проведенные в одиночестве, привык к странному ощущению, что в глазах окружающих считался человеком, не имеющим близких родственных связей. А теперь, наконец поделившись с кем-то своими воспоминаниями, осознал, что не чувствует в себе никаких изменений. Почему-то ему всегда казалось, что он должен ощущать боль, когда будет говорить о брате. Резкую и не менее томительную. Но единственное, что Итан ощущал сейчас, причём отчетливее, чем когда-либо — это ту самую бездонную пустоту, что ранее образовалась у него в груди и сковывала движение. Итан чувствовал пагубное влияние апатии, что сопровождала его. Чувства, которые он испытывал в данный момент, можно было назвать чем угодно, но только не болью. И что более удивительно, при всей палитре испытуемого, Итан не ощущал ни ненависть, ни неприязнь. Ни к себе, ни к другим людям. Хотя раньше та была его постоянным спутником. Теперь все казалось совсем иначе. Более густым, странным и безликим, думал он. «Нет подушки мягче, чем чистая совесть», — вспомнилась цитата. Может, поэтому он странствовал во снах. — Как его звали? — мгновением позже поинтересовался Макс. — Ммм? — Итан сообразил не сразу. — Как звали твоего брата? — придвинувшись ближе, он переспросил. — Габриэль. — Вы были близки? — Не знаю, — немного подумав, ответил. — Раньше сказал бы, что да, но сейчас — не уверен. «Я уже ни в чём не уверен», — поймал себя на мысли он. — Значит, были, — сухо подытожил собеседник, пояснив: — Со временем воспоминания притупляются, и начинаешь сомневаться в том, в чём по сути и не должен. Знаю не понаслышке. — Может, ты прав, — равнодушно согласился Итан. Пожалуй, с таким же равнодушием он согласился бы на всё, что ему бы сейчас ни сказали. — Я и Габриэль — близнецы. Были близнецами, — констатировал, сам не до конца понимая, зачем. — Правда? Ого! Получается, вы и внешне похожи, да? — Ага. Были похожи, — поправил Итан. — Почти идентичны, если не считать шрама и некоторых особенностей. — Наверняка, часто дурили народ!— предположил Макс и весело рассмеялся. — Я имею в виду, притворялись друг другом. Итан пожал плечами: — Чтобы специально, такого не припомню, но иногда бывало, что нас путали, да. — Могу только представить, — он добродушно кивнул. — Ты винишь себя за смерть брата? — Вопрос назрел неожиданно. — Нет. Не виню, — Итан старался отвечать предельно честно. — Но винишь кого-то другого? Всё же Макс хорошо его знал, подумал Итан. — Уже нет, — еле слышно прошептал и отвел взгляд. Туман растворялся, соприкасаясь с поверхностью земли. До места высадки оставались считанные метры. Уже спустя несколько минут они должны будут спуститься по канатам вниз. А после того, как приземлятся, начнется обратный отсчёт, который на целых три часа отрежет их от остального мира. Три часа — ровно столько останется для того, чтобы выполнить задание. По истечению этого времени все должны будут вернуться обратно, где их будет ожидать вертолет. Ни секундой раньше. Ни секундой позже. Ровно три часа. Итан глубоко вздохнул. — Пора двигаться, — сказал он. — Ты прав. — Максим привстал и слегка замешкался. — Что ж... — Не прощаемся, — поймав взгляд друга, Итан улыбнулся ему. — И то верно, — подмигнул Макс. Максим отправился к входной двери, чтобы проверить крепление каната, который они будут использовать для экстренного десантирования. В этот раз спуск будет осуществляться со стороны, а не через центральный люк, что обычно находится в середине пола авиатранспорта. Способ десантирования с использованием каната должен будет позволить ребятам быстро переброситься к назначенному месту и сэкономить драгоценное время, так считал Итан. И осуществляться такой спуск будет с пятнадцати метров над поверхностью земли. В момент прибытия на точку высадки вертолёт остановится на назначенной высоте, Макс перебросит канат, надежно прицепленный к металлической форме, находящейся над дверью. И они по очереди спустятся. Аккуратно. Друг за другом. По опыту Итан знал, что основное достоинство метода высадки с помощью каната позволит более эффективнее использовать ресурсы и время, и заключалась оно в том, что выход из вертолета, как и сам спуск по канату, они должны будут совершить без использования какой-либо страховки. Поэтому от ребят он требовал абсолютной собранности и чётких действий как при подготовке к спуску, так и при самом выходе из авиатранспорта. Итан внимательно оглядел собравшихся. Парни были наготове, в полной экипировке они толпились возле выхода, занимая очередь. В их числе находился и Кормак. Опершись о стену, он поправлял туго затянутый шлем. Итан дважды проверил своё снаряжение и, накинув на спину рюкзак, присоединился к строю остальных. Так как Итан должен будет выйти последним, они с Максимом поменялись местами, который в свою очередь спустится первым. Итан же будет придерживать трос для остальных ребят, выполняя функцию подстраховки, пока они всё не окажутся на земле. Его самого подстрахует второй пилот. Таков был его план. Весьма понятный и простой. И всё же... Вертолёт остался парить на месте, и пилот подал команду, что можно открывать дверь. За считанные секунды из транспорта вышел Макс, потом Арчи, Томас и Кормак. Остался только он. Итан. Раз — оглядел опустевшую кабину, два — скользнул по канату вниз. Отсчёт времени начался.